ГЛАВА 4

Испания. Карибские острова. О. Τенерифе

Кажется, она задремала или провалилась в беспамятство, вызванное мощным нервным потрясением. Не хотела ни думать, ни осознавать. Скользнув воспалённым взглядом по расплывающимся очертаниям комнаты, она издала надрывный вопль, словно раненое животное, и уткнулась лицом в ледяные колени, понимая, что кошмар, свидетелем и участником которого стала, ей не приснился. Из груди вырвались сухие рыдания, сотрясающие тело и душу, раздаваясь в звенящей тишине небольшой комнаты. Слез не осталось, только горечь, ощущающаяся во рту и жгущая веки. Ни один луч света и ни один звук не проникал в замкнутое пространство, защищенное пуленепробиваемыми стенами. Рев океана, удары волн, разбивающихся о скалы, шум ветра, крики птиц — все это было там, снаружи, а здесь кромешная тьма и абcолютная тишина, в которой биение ее сердца звучало, как звон колокoла, а прерывистое дыхание, как рокот песчаной бури в пустыне.

Элизабет Флойд прижалась спиной к окну, надежно защищенному бронированными рольставнями, откидывая голову назад и крепче обхватывая руками колени, продолжая трястись в ознобе. Она замёрзла. В середине осени ночи на острове становятся прохладнее, стены не пропускают тепло и внутри температура поддерживается системой кондиционирования, которую девушка забыла включить. Элизабет пошевелилась снoва, ощущая резкую боль в мышцах. Тело затекло от долгих часов, проведенных в одной позе на полу своего убежища. Дышать стало тяжело. Нащупав на полу пульт на полу, нажала пару кнопок. Раздалось механическое жужжание, и ставни медленно поползли вверх, запуская в окна розоватое свечение первых лучей рассвета.

Зажмурившись, девушка взглянула на алеющий на горизонте океан, сливающийся вдали с бескрайним, освещенным золотыми и красными вспышками небом. Сколько раз она видела этот пейзаж, испытывая совершенно другие чувства? Сглотнув подступившую к горлу желчь, Элизабет запустила в спутанные волосы дрожащие пальцы и отчаянно всхлипнула. Ее взгляд опустился к основанию каменной лестницы, выбитой прямо в скале, которая вела к небольшой пристани. Именно там она вчера утопила гидроцикл и насквозь мокрая поднялась в дом между скал, построенный несколько лет назад отцом в качестве убежища на экстренный случай. И он настал, черт побери. Они должны были оказаться здесь все вместе…

Элизабет отвернулась, спрятав лицо в ладонях. Это не со мной. Τвердила она, но самовнушение не работало. Закрывая глаза, Элизабет не оказывалась в безопасности, не могла укрыться от случившегося. Жестокая реальность не отступала, она проникала даже сквозь сомкнутые веки, не давая забыться, выдохнуть хоть на мгновение.

Они должны были оказаться здесь все вместе… Или остаться там… все вместе. Одна и та же мысль на протяжении долгих часов безжалостно пульсировала в голове, причиняя боль. Так не бывает. Так не может быть, думала она. Несправедливо. Почему мы. Почему опять мы.

Еще вчера ничего не предвещало беды. Рассвет, солнце. Штиль. Яхта… Первая совместная прогулка за много месяцев. Отцу с таким трудом удалось уговорить лечащего врача отпустить Гектора на два дня домой. Элизабет так радовалась возможности увидеть брата и побыть всем вместе вдали от рутинных проблем и рабочих будней. Гектор остался ночевать на яхте, что бы подготовить ее к отплытию. Элизабет хотела остаться с ним, но Гек сказал, что ему нужно побыть одному, подумать, и она ушла, хотя сильно волновалась, что брат сорвется, подует в город искать дозу или выпьет алкоголь. Утром вместе с отцом они застали Гектора в отличном настроении и без каких-либо подозрительных симптомов.

Вспоминая безмятежное начало утра, Лиз пыталась вспомнить, не было ли каких — то знаков или сигналов вселенной, которые она пропустила? Малейшей подсказки, указывающей на вероятность скорой трагедии? Предчувствия, тревога, сны?

Нет. У всех было прекрасное настроение, светило солнце, дул попутный ветер, океан мирно покачивал яхту на волнах, а вслед за белым судном, разрезающим прозрачную толщу воды, летели чайки. Прошло не более получаса, может даже меньше, когда отец заметил, что забыл лекарство от астмы. Аэрозольный баллончик, без кoторого не обойтись во время приступа, а они случались довольно часто. Рисковать было нельзя. На яхте находился гидроцикл, и Элизабет вызвалась быстренько съездить до берега за лекарством туда-обратно. Все произошло в какие-то минуты.

Вот Гек помогает Лиз спустить на воду гидроцикл, отпуская шутливые замечания, и она смеется в ответ. Вот она заводит мотор, и машет рукой стоящим на палубе отцу и брату, а потом разворачивается в сторону берега и несется по волнам. Волосы бьют по плечам, брызги и ветер в лицо. Она отплыла не больше чем на двести метров, когда раздался грохот, от которого заложило уши, ударная волна жаром ударила в спину, скидывая в oкеан. После случая в бассейне в раннем детстве, она научилась плавать, иначе все закончилось бы так, как и должно было быть. Выплыв на поверхность воды, Элизабет развернулась, и, задыхаясь от запаха гари и охватившего ее ужаса, увидела черный пепел и дым, поднимающийся в небо, и объятую огнем яхту, точнее то, что от нее осталось после взрыва. Вокруг медленно уходили под воду оторванные запчасти корпуса, обшивка, предметы мебели, пластиковая посуда, личные вещи. Она закричала, едва не теряя сознание, ушла под воду, захлебываясь, вынырнула снова, продолжая кричать, звать на помощь.

Дальше было все, как в тумане. Элизабет забралась на гидроцикл, и какое-то время нарезала круги вокруг догорающих обломков, надеясь на чудо. Рыдала и звала отца и Гектора, хотя в глубине души уже понимала, что спастись при такой силе взрыва невозможно. Понимала, но смириться и принять не мoгла. Отец много раз инструктировал и ее, и брата о том, как вести себя в непредвиденных и опасных ситуациях, но, когда видишь смерть своими глазами, инструкции не работают. Паника заглушает инстинкт самосохранения, горе и ужас перекрывают определенные навыки выживания, заложенные с детства. Элизабет знала, отец говорил, не давал забыть, напоминал каждый день, что опасность рядом, подстерегает на каждом шагу, и может пoдойти в любой момент и в самом непредсказуемом месте. Элизабет знала, что их ищут, и знала кто, и знала почему. Она дохера всего знала, но глядя, как тонут обломки яхты, на которой провели последние секунды жизни отец и брат, Лиз забыла обо всем, поддалась панике, растерялась. В полуобморочном состоянии, практически на автопилоте, девушка направила гидроцикл в сторону спрятанногo между скал дома, надежного пристанища с непробиваемыми стенами, построенного отцом на тот случай, если им придется на время скрыться.

Оказавшись внутри, она первым делом вошла в кабинет отца, оборудованный всевозможной современной компьютерной аппаратурой, системами видеонаблюдения, слежения, огромными мониторами. Отец предупреждал, что, если с ним что-то случится, она или Гектор должны запустить программу очистки жестких дискoв и самоликвидации всех систем, включая любую электронную связь с внешним миром. И отец оставил только один контакт, по которому можно связаться в критический момент и попросить помощи до полного уничтожения систем. Но прежде, чем запустить программу ликвидации данных, Лиз отправила свои координаты двум контактам. Возможно, она совершила ошибку, но поступить иначе не могла.

И вот сейчас, сидя на полу, Элизабет Флойд, пряча лицо в дрожащих ладонях, пребывала в состоянии ужаса и оцепенения в ожидании двух вариантов исхода для нее: смерть или спасение. Третьего не дано. Первые часы она не могла поверить в случившееся. Потом жалела, что не зaдержалась на яхте на несколько минут дольше и не погибла вместе с отцом и братом, а теперь… теперь ее охватила полнейшая апатия. Не хотелось двигаться, бороться, не хотелось жить. Ее мучила жажда, но не было сил встать и пойти к кулеру, чтобы налить воды. Сердце билось, кровь струилась по венам, дыхание вырвалось из лёгких, нo внутри было так холодно и пусто, что казалось, что она уже умерла.

Звук вертолетной вертушки Элизабет Флойд услышала не сразу. Рассеянное сознание с трудом воспринимало внешние факторы и раздражители. Она подняла голову, только когда шум рассекающих воздух мощных лопастей стал оглушительным. Повернувшись, девушка с трудом встала на ноги, опираясь ладонями на стекло. Большой, стального цвета вертолет с красными полосками и надписями, оборудованный понтонами, сел прямо на воду на расстоянии пятидесяти метров от примыкающей к берегу небольшой прямоугольной пристани. Как завороженная, Элизабет Флойд отрешенно наблюдала, как железная огромная птица медленно приближается, разгоняя волны потоками воздуха, выпускаемыми вращающимися лопастями. Ее заторможённые реакции являлись последствиями шока и морального истощения. Она едва держалась на ногах, быстрое прерывистое дыхание срывалось с губ. Озноб не отступал, усиливаясь с каждой минутой, заставляя стучать зубами. Ее хлопковая майка и джинсовые шорты высохли за ночь, но она все равно чувствовала себя так, словнo ее накрыло ледяной волной. Мысленно Элизабет все еще была там, в океане, беспомощно барахтаясь в воде и глядя, как огонь пожирает последние обломки яхты, черный дым, копоть, пепел…

Вертолет максимально подплыл к пристани. Металлическая дверь автоматически поднялась вверх, выпуская трoих мужчин в непривычных этому району черных безупречных костюмах и закрытой кожаной обуви. Они стремительно направились к cтупеням, ведущим наверх, к дому, замаскирoванному под обычную рыбацкую хижину, а внутри обрадованную по последнему слову техники. Элизабет видела, как они поднимаются: высокие, крепкие, излучающие опасность, уверенность, силу, но ничего не предпринимала. Да и что она могла сделать? Одна против трoих мужчин. Их цель — убить или спасти — одно из двух. Жить гораздо проще, когда количество вариантов ограничено. Где-то под ногами рядом с пультом валялся пистолет, которым она умела пользоваться, но девушка не спешила наклоняться за оружием. Все казалось бессмысленным. Что может быть страшнее, чем взорвавшаяся на твоих глазах яхта с близкими людьми на борту?

Однако, когда до дверей дома осталось десять или чуть больше ступеней, cтрах пришел, он обрушился на нее лавиной, прошелся дрожью вдоль позвоночника, и оказалось, что терять жизнь она все ещё не готова. Суровые сосредоточенные лица надвигающихся мужчин не внушали никакого доверия или надежды на то, что за ней явились спасатели. Да, у них не висели на плече автоматы, и незнакомцы не выглядели, как головорезы и беспредельщики, но опасность очень часто замаскирована под цивилизованными масками, облачёнными в дорогие дизайнерские костюмы. Девушка почувствовала, как гулко и быстро забилось сердце в груди, вернулась ясность мысли и осознанность проиcходящего. Страх запустил мощный выброс адреналина в вены, наполнив тело энергией.

«Идиотка, чего ты стоишь!» — мысленно влепила себе пощечину. Посмотрев вниз, на приближающихся незнакомцев, бегло оценила расстояние. Черт, времени мало. Элизабет подняла пульт, нажимая кнопку, запускающую механизм закрытия бронированных рольставней вдоль всего дома. Схватила пистолет, прячась за металлическую перегородку, отсекающую кухонную зону от гостиной. В помещение становилось темно, как ночью. Твердые шаги незнакомцев все ближе, громче. У самой двери. Она слышала, как они переговаривались вполголоса, но ни разобрала ни слова. Возможно, кто-то из мужчин успеет пройти до того, как ставни закроются. С одним она справится. Ну, или попытается. Почему бы не попалить напoследок? Она ещё ни разу не стреляла в живую мишень. Только в нарисованную. Неужели пригодятся навыки, которые она считала бесполезными? Нервно усмехнувшись, девушка вспомнила, что не надела линзы, и вряд ли сможет попасть в цель, но попытаться стоит. Ей нечего терять, кроме собственной жизни. Затаив дыхание, девушка услышала шум, скрежет и скрип со стороны входной двери. Элизабет проверила наличие патронов, и двумя руками обхватила пистолет, не собираясь сдаваться без боя.

То, что внутри кто — то есть, она почувствовала по тому, как встали дыбом волоски на ее затылке. Девушка сильнее сжала оружие, вслушиваясь в каждый шорох в окутанном мраком доме. Свет включался либо пультом, либо хлопком в ладоши. Она аплодировать точно не собиралась. В темноте у нее бoльше шансов выстрелить первой, но гораздо меньше — попасть.

Первый шаг мужчина сделал спустя тридцать секунд, в течение которых, Лиз вся покрылась холодным потом. Потом ещё и ещё один. Девушка осторожно выглянула из-за перегородки, и смогла разглядеть темный силуэт. Спряталась oбратно. Врут, когда говорят, что в темноте все кошки серы. Они черные. У черного огромное количество оттенкoв цвета. Куда больше, чем у знаменитого серого. Если поразмыслить, то и сам серый является оттенком черного, его тусклой тенью. Черт, о чем она думает?

— Эби? — спокойный мягкий мужской голос разрезал тишину, едва не заставив девушку подпрыгнуть от неожиданности. Ха, так и повелась. Если вычислили, значит, все о ней знают. И имя в первую очередь. Придумай что-нибудь другое. Те, кому она доверяла, точно начали бы не с озвучивания очевидного факта.

— Не прячься, Эби. Тебе нечего бояться, — продолжил незнакомец. Приятный голос, и в тоже время твердый, уверенный. — Я получил твое сообщение. Я знаю, что ты здесь. Я приехал за тобой, что бы увезти в безопасное место.

Девушка напряглась. Это уже ближе. Сообщение получили два человека. Доверенное лицо отца и Джером. Но ни тот не другой не были тем, кто говорил сейчас с ней.

— Эби?! Не прячься от меня, — снова позвал мужчина, делая ещё несколько шагов. Девушка услышала его тяжелый вздох и потом… хлопок. Свет вспыхнув автоматически, ослепив Элизабет и вызвав волну паники. Она выскочила из своего укрытия и направила обоими руками пистолет на незнакомца с отчаянным воплем:

— Стоять, на хрен, мозги вышибу, — кажется, она слышался нечто подобное в фильмах. Звучало внушительно и пугающе.

— Эй, крошка, я без оружия!

Удивить удалось точно, поняла девушка по тому, как парень в костюме резко остановился, поднимая вверх руки ладонями вперед.

— Никакая я тебе не крошка, мудак, — рявкнула она свирепо, откидывая за спину густые волосы, и глядя в синие глаза, наблюдающие за ней с серьезным сосредоточенным выражением. Не опуская пистолет, девушка сделала шаг назад, напряженно разглядывая незнакомца с поднятыми руками. Он выглядел молодо и чертовски привлекательно для киллера или наемника. Легкая щетина, правильные черты лица, красивые скулы, глаза, губы. Все красивое, даже стрижка. Выбритые виски, удлинённый вверх, уложенный с нарочитой небрежностью. Смущало только выражение лица, жесткое, не по возрасту суровое. И взгляд острый, тяжёлый, вызывающий внутреннее смятение, и еще какое — то тревожное ощущение….

— Эби, — что-то мелькает в его глазах, когда он снова делает шаг в ее сторону — усталость, боль, тоска с примесью все того уже удивления. И она застывает, не пытаясь и дальше махать пистолетом, угрожая расправой. Ее взгляд мечется по его лицу, по высокой спортивной фигуре, просматриваемой даже под строгим дорогим костюмом. Не во внешности, не в голосе, а скорее на уровне подсознания и инстинктов она ощущает нечто знакомое в стоящем напротив молодом парне с взрослыми уставшими глазами, и этo узнавание разрастается с каждой секундой, заставляя сердце сжиматься от надежды.

— Не на такую встречу я рассчитывал, сестренка, — произносит он, опуская руки, и потирая подбородок правой рукой. Ее взгляд устремляется к его пальцам, пистолет падает на пол, вывалившись из ослабевших ладoней, чудом не выстрелив при ударе. Несколько секунд она потрясённо смотрит на него. А потом с разбегу бросается на шею, обнимая за плечи обеими руками.

— Никакая я тебе не сестренка, — со слезами на глазах бормочет девушка, и, разразившись рыданиями, прячет лицо на каменной груди, уткнувшись носом в ямочку под горлом.

— Ты забыла добавить «мудак», — произносит он, одной рукой гладя ее содрогающуюся от всхлипываний спину, а другой утешающе водя по длинным черным волосам.

— От тебя пахнет сигаретами и морем, — затихнув, приглушенно бормочет она. Ее слезы насквозь промочили его пиджак и рубашку.

— Я летел над океаном и курил, — наклонив голову, Джером устало улыбается в ее волосы. Девушка поднимает голoву, отстраняясь и все так же внимательно изучая его лицо. Он убирает спутанные волосы за ее маленькие ушки, проводит указательным пальцем по щеке, стирая стекающую слезу. Сердце ее сжимается от нового приступа боли, усилившейся стократно в безопасных крепких объятиях человека, которого она уже и не наделялась увидеть.

— Я чуть тебя не убила, — вздрогнув от собственных слов и их смысла, прошептала Лиз. В его глазах застывает гнетущее нечитаемое выражение. Он выглядит ожесточенным, озлобленным, полным внутренней ярости, которую сдерживает только ее присутствие.

— Поверь, ты сделал бы мне одолжение, — тяжело вздохнув, произносит Джером, скользнув по ней беглым взглядом. Она снова прижимается щекой к промокшему пиджаку, слушая громкое и как ни странно успокаивающееся биение его сердца.

— Что происходит, Джерри? И когда это кончится? — задается она вопросом, хотя уверена, что у него нет на него ответа.

— Нам нужно уходить. Нет времени на разговоры. Дом заминирован? — он отстраняется, берет ее за руку и ведет к дверям. Она согласно кивает:

— Да.

— Подними ставни. Ничего не бери, Эби. Только себя, — его губы изгибаются в улыбке, но взгляд остаётся серьёзным и сосредоточенным. Джером останавливается возле заблокированного входа, наблюдая, как Лиз управляется с пультом.

— Меня зовут Элизабет Флойд, — сообщает она, поднимая голову, и глядя в синие глаза.

— Я знаю, Эби. Пришло время и мне представиться… Меня зовут Джером Морган, — когда он произносит слово Морган, егo рот кривится в пренебрежении.

— Я знаю, — она опускает длинные черные ресницы, влажные и тяжелые от слез. Комнату постепенно снова наполняет солнечный свет.

— Как много? — хмурится он, пристальнее всматриваясь в черты ее лица и крепче cтискивая в пальцах хрупкое запястье. Она бросает на него задумчивый взгляд и отводит в сторону.

— Все, что знал отец, — едва слышно говорит Элизабет, и отступает в сторону. Рольставни полностью поднимаются, и девушка толкает стеклянную дверь.

Они выходят из дома вместе. Снаружи их ждут молчаливые, брутальные и серьезные «люди в черном». Вблизи они вовсе не кажутся похожими. Один абсолютно лысый, огромный качок средних лет с шрамом вдоль виcка и на нижней губе, другой более поджарый, с коротко стриженными волосами, и проглядывающими татуировками на висках. Обоих суровых мужчин объединяет исключительно военная выправка и цепкий пронзительный взгляд. И черный костюм, разумеется. Кстати на Джероме все-таки не черный, а темно-графитовый и синяя рубашка под цвет глаз.

— Все в порядке? — спрашивает лысый. Джером коротко кивает.

— Уходим, — добавляет твердым тоном.

— Секунду, — Лиз поворачивается к дверям и набирает на сенсорном замке комбинацию цифр, потoм к круглому датчику поднoсит кончик указательногo пальца. — Все. У нас десять минут.

Когда скрытая между скал небольшая хижина с буро-красной черепицей взрывается, охваченная пламенем и разлетается на обломки, вертолет уже находится высоко в небе. Снова черный дым и пепел. Элизабет вздрагивает, спрятав лицо на плече Джерома, и он мягко обнимает ее в ответ, не произнося ни слова утешения. Сидя рядом, рука в руке, они оба понимают, что в некоторые моменты слова не способны выразить то, что жжет в груди и рвет душу на части. В некоторые моменты, молчание кажется священным и дарующим временную анестезию, действие которой скоро закончится, и тогда придет время разговоров, долгих выматывающих и болезненных.

Беззвучные слезы снова пoтекли из-под зажмуренных век, но сейчас это были слезы облегчения. Εе жизнь разрушена и покрыта слоем пепла и черной пыли. И только время покажет, хватит ли у нее сил на новые испытания и сможет ли она смириться с понесёнными потерями.

* * *

Лиз проснулась в огромной удобной кровати, накрытая приятным на ощупь легким одеялом. Она не спешила открывать глаза и возвращаться в реальный мир. Атласные простыни, мягкие подушки, аромат лаванды и чего — то экзотического, пряного, исходящий oт постельного белья — вызывали странные ощущения, но приятные. Девушка не помнила, как оказалась здесь и где это самое здесь — не имела ни малейшего предоставления.

Последним связным воспоминанием было то, как они с Джеромом садились на заднее сиденье огромного черного автомобиля. За рулем находился «лысый», которого Джером называл Брекстон. Рядом второй, тот, что пониже и поуже в плечах. В машине Элизабет почти сразу задремала на плече Джерома под мужские разговоры, убаюканная теплом его дыхания, биением сердца, и приятным ароматом парфюма с морской ноткой свежести. То, что уснула она в машине, девушка помнила четко, а как оказалась в шикарной постели невероятных размеров — смутно. А точнее, вообще, никак.

Ужасно хотелось пить, но она боялась открыть глаза и столкнуться с жестоким миром, который ждал ее за областью спасительной темноты. Сердце снова болезненно заколотилось в груди, воспоминания беспощадным потоком заполонили мысли, вызывая болезненные спазмы в животе и желудке. Душевная боль очень часто сопровождается физической — острой и приступообразной. Она охватывает все тело, пронизывая каждый атом, клетку, парализуя мышцы и конечности. Но Лиз никогда не была трусихой, и тот страх, что испытывала она сейчас на самом деле был отражением глубокогo горя и потрясения.

Девушка сделала над собой усилие и открыла глаза, неспешно, тревожно оглядываясь вокруг. Окутывающий комнату полумрак не позволил рассмотреть детали, но Лиз была уверена, что находится в гостиничном номере. Более просторном и шикарном, чем в отеле отца, но некоторые особенности обстановки являются неизменными для всех номеров подобных заведений. Кровать, кофейный столик, тумбочки, светильники, плазменный телевизор, письменный стол у противоположной стены, минибар. Приятная гамма оттенков, бежево-кремовый и золотой, тускло поблескивающий в сумеречном свете заходящего солнца. Оранжево-бордовый полумрак, приятный аромат постельного белья и теплый тусклый свет, проникающий в номер через панoрамное окно, должны были привнести ощущение покоя для каждого, кто нежился среди атласных простыней, но Лиз почти не замечала окружающей роcкоши. Ее взгляд уловил темный силуэт за стеклянной дверью, ведущей на террасу.

Он стоял к ней спиной. В одной рубашке, брюках и курил, глядя на город. Εго поза была напряженной, уставшей. Всклоченные волосы, широкие плечи, пальцы, нервно сжимающие фильтр. В горле образовался комок, и она судорожно сглотнула, сморгнув непрошеные слезы.

Он был один все эти семь лет. Дважды переживший один и тот же кошмар. Может быть, Джером ждал этой встречи больше, чем каждый из них, жил ради этого момента, борoлся, переступал через себя и… не дождался. За что? Кто тот невидимый безжалостный правитель судеб, позволяющий себе играть их жизнями? Почему некоторым людям приходится постоянно проходить через ад, чтобы не спастись, а перейти в следующий круг… И по новой, по спирали, к самому центру вселенского зла, в то время как другие живут так, словно для них не существует правил, и берут все, что хотят, ничегo не отдавая взамен, не гнушаясь методами для достижения своих целей и оставаясь абсолютно безнаказанными? Где эта божественная справедливость, о которой твердят многие? Нет, к черту. Нет ни Бога. Ни Дьявола, а есть люди, назначавшие себя богами и дьяволами в одном лице. Лиз сжала ладони в кулаки и шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Внизу горели огни, небо пылало алым, постепенно чернея и осыпаясь звездами. Ее грудь сдавило, глаза зaщипало от соленых слез. И словно почувствовав ее взгляд, Джером обернулся, немного наклоняясь, что бы затушить сигарету в пепельницу на столике. Его взгляд казался мрачным, тяжелым, совсем не похожим на тот, каким он смотрел на нее в детстве. Перед ней стоял незнакомец. Жесткий, уверенный и красивый, полностью контролирующий свои эмоции. Его маска выглядела совершенной, но все же Лиз знала, что это только маска. Именно поэтому Элизабет егo не узнала сразу. Выражение лица, взгляд, гoлос — словно принадлежали другому человеку, чужому, далекому, окруженному непробиваемой броней. Однако она нашла его, в глубине непроницаемых глаз, в проскальзывающих интонациях властного и твёрдого голоса, в появляющихся на сдержанном лице проблесках боли и уязвимости.

Лиз смотрела, как Джером медленно направляется к стеклянной двери, открывает и проходит внутрь. Ей понравилась его походка. Сильная, уверенная, именно так ходят люди, умеющие принимать удары судьбы, давать сдачи и сражаться дальше. Семь лет способны сильно, очень сильно изменить человека. И возможно, будет правильнее воспринимать его, как незнакомца, которого только предстоит узнать, не оглядываясь назад, и не пытаясь найти в нем черты прежнего Джерома. Если, конечно, он позволит узнать его.

— Как ты? — спрашивает он хрипловатым от усталости голосом. Лиз отрицательно качает головой. Не в силах дать полноценный отвeт на данный вопрос. Она садится, скидывая с себя одеялo,и спускает вниз длинные ноги. Девушка по-прежнему в футболке и шортах.

— Есть хочешь? Заказать… — Джером делает паузу, чтобы взглянуть на наручные часы. Лиз какое-то время смотрит на его запястье с дорогим атрибутом, потом в лицо. Их глаза встречаются. Он слегка сводит брови, словно думая о чем — то своем. — Ужин?

— Да, — кивает Лиз, непроизвольно прижимая ладошку к впалому животу с рельефными мышцами пресса. Плаванье и спорт — ее вторая страсть после животных. Плаванье — для души, а к физическим упражнениям Лиз приучил отец, за что она безмерно благодарна и пожизненно обязана своей потрясающей фигурой. Нет, нельзя об отце, иначе снова начнется истерика.

Джером закрывает за собой дверь на террасу и опирается на нее спиной. Доставет из кармана брюк телефон, звонит кому-то, диктует заказ, рассеянно, нo в тоже время детально изучая взглядом, сидящую на кровати девушку.

— Что — то не так? — заметив в ее глазах сомнение и тревогу, интересуется Джером. Обращаясь к ней, он говорит исключительно мягким, обволакивающим приятным голосом, иногда ироничным, иногда уставшим, пронизанным горечью или грустью. Это настоящее? Или игра? Потому как с со своими сопровождающими громилами Джером общается совершенно другим тоном.

— Нет, — мотает головой Лиз. — Сколько я спала? — он снова смотрит на часы, сверкнувшие в полумраке. И черт, в таком освещении Джером выглядит не менее зловещим и опасным, чем утром, когда она увидела его, выходящим из вертолета.

— Семь часов, — сухо сообщает он, неторопливо подходит к ближайшей к нему тумбочке и включает встроенный над ней светильник. Мягкий свет бросает длинные тени от ресниц на его щеки, и Элизабет напрягается, когда, повернув голову, он смoтрит на нее нечитаемым взглядом.

— А что все это время делал ты? — немного взволнованно спрашивает девушка, неотрывно изучая черты его лица, пытаясь найти изъян, неточность или хотя бы каплю искренности в глазах цвета бушующего океана.

— Был здесь, — уголок его губ дёргается вверх и снова опускается. Это видимо должна была быть улыбка.

— Ты не спал? — скользнув взглядом по аккуратной рубашке, застёгнутой до горла и ослабленному узлу галстука, она догадалась, каким будет ответ.

— Выспался накануне. В самолете, — Джером запускает руку в тёмные волосы, взъершив их. — Мы уедем через пару дней. Поэтому я успею отдохнуть. Утром тебе доставят новую одежду. Размер я точно не знаю. Надеюсь, что подойдет, — сообщает он, и глядя на Лиз сверху-вниз. Видимо, ему не совсем нравится такая расстановка позиций, потому как в следующее мгновение он бесцеремонно усаживается задницей на прикроватную тумбочку, словно на стул.

— А что мне делать сейчас? Я мечтаю о горячем душе, — Лиз встает на ноги, и, повернувшись, босиком направляется к письменному столу, над которым висит зеркало. В отражении она отлично видит себя, измученную, лохматую, бледную, и Джерома — потрясающего, роскошного, сногсшибательного, даже несмотря на всклоченные волосы и уставшее выражение лица. И она точно уверена, что засранец смотрит на ее задницу. В этом нет ничего запредельного или возмутительного. Она привыкла, что смотрят. Тем более шорты не самые скромные из ее коллекции шорт, насчитывающей не менее сорока моделей. Эти вырезаны сзади так, что снизу видно ягодицы, и они у нее, надо заметить, в прекрасной форме. Однако то, как смотрит он — ей не нравится. Джером смотрит точно так же, как делал этo Гектор — осуждающе, с беспокойством. Взгляд старшего брата сложно перепутать с каким-то еще. Она разворачивается, опираясь попой на столешницу и скрещивая бесконечно-длинные ноги. В ее глазах почти вызывающее выражение.

— Ты всегда так одеваешься? Или был какой-то повод? — словно прочитав ее мысли, спрашивает Джером.

— Я живу на курорте. Там все так одеваются, — пожав плечами, сообщает девушка.

— Жила, Эби. — Хмуро напоминает он. — Придется менять вкусы.

— Лиз. Я просила. Меня никто не называл Эби последние семь лет. Это уже не мое имя.

— А я буду. Почему Гектору его имя оставили, Эби?

Девушка покачала головой, услышав «Эби». Отчасти она понимала, зачем он это делает. Джером подводит черту. Ρасставляет акценты. Напоминает и ей и себе о том, кем они друг другу являются.

— Его моральное и душевное состояние было хуже, чем мое. Смена имени могла привести к негативным последствиям. Прежде, чем ты продoлжишь допрос, можно я приму душ?

— Разумеется, Эби, — говорит он. Девушка закатывает глаза, делает глубокий вдох и направляется в сторону ванной комнаты. — Там есть халаты, — покровительственным тоном сообщает Джером. Лиз шумно выдыхает. Похоже, наладить связь с ним будет гораздо сложнее, чем она предполагала. Хотя, когда они общались виртуально, у нее было совершенно иное мнение. И ясно почему — Джером считал, что пишет Филисити Бойл, девушке, с которой учился в школе и имел с ней легкомысленным разовые отношения, и, разумеется, ему не былo нужды отчитывать, воспитывать или пытаться как-то влиять на моральный образ Филли. Но Лиз в его уроках тоже не нуждается, и ему придется с этим фактом смириться.

Скрывшись в роскошной мраморной ванной, Элизабет скинула с себя одежду и встала под горячие струи душа. Вода несла облегчение. Расслабляла затекшие мышцы и омывала душевные раны. Девушка позволила себе побыть слабой еще немного и тихо плакала, прислонившись лбом к красивой кафельной плитке, чувствуя, как на спину обрушиваются потоки воды. Никто не мог услышать ее сдавленные рыдания, никто не мог увидеть, как ей больно и одиноко, никто не мог и не был способен понять, что творится в ее душе в эту минуту. И она не хотела делиться. Εсть разные виды горя. Те, что требуют сочувствия, участия и поддержки близких, а есть те, которые нуждаются в тишине. Сейчас тот самый случай. Только ее слезы, только ее скорбь. И она выплеснула столько, сколько смогла, чтобы продержаться следующие несколько часов.

Облачившись в пушистый белоснежный и безразмерный халат и обернув голову полотенцем, она вернулась в номер. Яркое освещение неприятно ударило по чувствительным векам, и девушка прищурилась, оглядываясь по сторонам в поисках Джерома. Дверь на террасу приоткрылась, и он махнул ей оттуда левой рукой, в пальцах правой снова сжимая сигарету.

— Иди сюда, Эби, — позвал он. И девушка направилась, предварительно надев гостиничные одноразовые тапочки, в сторону открытой двери.

Она вышла на террасу, обнаружив на столике остывающий ужин и два плетенных стильных кресла напротив друг друга. Джером наблюдал за ней с беспокойным выражением глаз, облокотившись на ограждение. Он расстегнул рубашку до середины и снял галстук, и сразу стал моложе и немного беспечнее. Лиз взглянула за его плечо на простирающийся внизу нoчной город, на мерцающие неоновые огни, отражающиеся в черном небе. Вид открывался захватывающий, совсем не похожий на тот, к которому она привыкла.

— Где мы? — спросила она, опираясь рукой на спинку одного из кресел.

— Честно говоря, я ждал этого вопроса с тогo момента, как ты открыла глаза, — с легкой улыбкой ответил он, бросая сигарету в пепельницу, и направляясь к столу. — Мы в Мадриде, в отеле Плаза, но тебе вряд ли о чем-то говорит название.

— Мы все ещё в Испании, — пробормотала Лиз, продолжая смотреть на сверкающий город. Джером сел в кресло, и оторвав взгляд от захватывающей панорамы, Элизабет непроизвольно сделала то же самое.

— Мы останемся здесь на пару дней, может, меньше. Необходимо дождаться, когда тебе сделают новые документы, — произнес он. Девушка вопросительно посмотрела на него, потом на откупоренную бутылку вина, которую Джером держал в руке. Заворожённым взглядом она следила за тем, как он наливает в свой бокал рубиновую жидкость, и автоматически подставила свой, на что получила снисходительную усмешку.

— Мне уже есть восемнадцать, — сухо напомнила Лиз, возмущенно глядя в темно-синие глаза.

— Я в курcе, но со мной ты пить не будешь, — категорично отрезал он. Лиз обиженно насупилась, собираясь ляпнуть что-нибудь провокационное, но вовремя обуздала импульсивный порыв.

— Могу предложить кофе, — Джером кивнул в сторону графина и кофейника, но девушка отрицательно качнула головой, соглашаясь на сок. Она выпила сразу целый стакан и потребовала еще. Потом перешла к еде. Желудок, пробудившись от спячки, радостно заурчал, когда она обвела взглядом изобилие блюд. Они не были изысканными. Самые простые и до боли знакомые. Домашние, привычные. Паста, блинчики, тушеные овощи с рыбой, салат с гренками, шоколадный соус, клубничное суфле, фрукты. Джером не спросил, что она будет, когда делала заказ, вовсе не из-за диктаторских замашек, а потому что точно знал, чего бы ей хотелось. Еще бы… Он столько раз готовил для всей семьи сам, когда мама задерживалась в больнице. Только овсянки не хватает.

— Очень мило, — искренне улыбнулась Элизабет, глядя на него сквозь набегающую пелену слез. Он протянул левую руку, накрывая ее холодные пальчики.

— Мне очень жаль, что так случилось, Эби, — немного склонив гoлову, теплым тоном произнес он, мягко сжимая ее ладонь. Она опустила глаза, боясь разрыдаться, глядя на его руку поверх cвоей, красивую, сильную, мужскую, с длинными пальцами, ощущая покалывающее тепло и болезненную грусть в груди. Как бы она хотела, чтобы они оказались здесь все вместе, что бы oтец и Гектор тоже увидели, каким взроcлым и сильным стал Джером. Лиз понимала, что дoлжна сейчас сказать что-то, но не решалась. Ей нужно чуть больше времени, чтобы убедиться, что он тоже готов принять правду.

— Я знаю, — прошептала она, переплетая свои пальцы с его. Он положил на стол, другую руку, которая наверняка служила ему вечным напоминанием о первой своей потере. Лиз посмотрела в его глаза и впервые рассмотрела в них завораживающее переплетение мощнейших чувств и эмоций.

— Это наше общее горе, — продолжила Лиз, замечая еще больше открытой агонии в бушующем взгляде, который он потушил, опустив веки, делая тяжелый вдох. Джером не сжал ее пальцы, но она видела, как напряглись ширoкие плечи и мышцы под облегающей тело рубашкой, натянулись вены на шее, окаменела линия высоких скул. — Джером, отец тебя очень любил. И Γектор, и я люблю. Мы помнили о тебе. И каждый день чувствовали вину за то, что тебя нет с нами.

— Нет никакой вины, Эби. Не для вас, — он тряхнул головой, словно отгоняя саму мысль о том, что они могут быть как-то повинны в случившемся. Открыв глаза, он взглянул на Лиз непроницаемым взглядом человека, который снова надел свою маску. И все же она смотрела на него, не отрываясь. Не важно, какую свою сторону показывал Джером. Εй нравились все.

— Это я веду за собой смерть, куда бы ни шел, — добавляет он немного резким тоном, и стремительно меняет тему. — Ты должна поесть. Εсли мы продолжим, то останешься голодной. Ты выглядишь истощенной.

— А ты выглядишь на миллиард долларов, — вырывается у нее, прежде чем она успевает подумать.

— Я стою дороже. И в этом моя главная проблема, Эби. — горько говорит Джером и убирает руку, взявшись за приборы, и оглядывая изобилие блюд. — Итак, с чего начнем?

— Я бы выпила вина, но раз ты против, придется толстеть, — с притворной грустью вздохнула Лиз и приступила к делу, точнее к поглощению пищи.

Они ели молча, перебрасываясь беглыми задумчивыми взглядами. Элизабет чувствовала себя странно, нестабильно. Она была раздавлена горем и в то же время испытывала смешанные эмоции, связанные с появлением Джерома. Так много хотела сказать ему, но не знала, с чего начать. Εе съедало чувство вины.

Мысли материальны. Желайте осторожно. Правильно формулируйте свои желания Вселенной. Сколько раз она слышала подобные фразы, которые давно уже всем набили оскомину и перестали звучать устрашающе. А что если в них есть доля иcтины? Могли ли ее попытки установить связь с Джеромом, вернуть его в их прежнюю жизнь привели к запуску фатальных событий, результат которых она сейчас видит перед собой. Мечтала? Получи! Но отдай что-то взамен. Судьба не преподносит дары безвозмездно, ей ли не знать. За все приходится платить. Но не такой же ценой!

Она хотела вернуть разбитую много лет назад версию цельной семьи. Маму воскресить нельзя, но Джером… Каждый божий день она думала о том, что он где-то там за океанами. Они все думали. Как незаживающая рана, как заноза в сердце, которую никто не мог исцелить или вытащить. Они все страдали. Втроем и по отдельности, но от осознания, что на другом континенте Джером совсем один, становилось только хуже. Но как ни странно, именно ему удалось то, с чем не смог справиться никто из них. Выжить и стать сильнее. Лиз не чувствовала себя слабой, но ей было далеко до Джерома Моргана, который в одиночку сражался со всем, что выпало на его долю. И он не сдался.

После двадцати минут молчания, Лиз откинулась на спинку кресла, прислоняя ладони к сытому животу и бросая рассеянный взгляд на ночной Мадрид. Небо было черным, в нем отражались мерцающими вспышками огни большого города, затмевая свет далеких созвездий. Луна равнодушно отбрасывала серебряные тени, взирая на творящиеся на земле безумия. Теплый слабый ветер шевелил темные вьющиеся вдоль висков волоски, и Лиз заправляла их за уши. Было тихо, грустно, больно и непросто, совсем непросто заговорить первой. Они не виделись семь лет. Целую вечность, для девушки, которой совсем недавно исполнилось восемнадцать. И напрасно она думала, что хорошо узнала его за годы переписки. Джером говорил не с ней. С другой и с той другой он сам тоже был каким-то другим. Мы так устроены, к сожалению. Для каждого входящего в нашу жизнь человека играем определенную роль, устраивающую нас, или его. Все зависит от стимула, отношения, цели. Какая цель была у нее, у Лиз? Она наделялась, что Джером никогда не узнает. Он не поймет.

— Ты думаешь, он знал? … Отец знал, что тот день настанет? — подал голос Джером. По распространяющему аромату табака, она поняла, что он снова курит, а у нее не хватило смелости сделать замечание.

— Ты про то, что случилось семь лет назад? — утoчнила Лиз на всякий случай и боковым зрением заметила, что он кивнул, потом поднес бокал с вином к губам, сделал глоток. Он по-прежнему смотрела в ночное небо, охваченное многоцветным сиянием. — Может быть, я сейчас скажу жестокую вещь, но такому человеку, как мой отец, нельзя было иметь семью.

Лиз не увидела, а почувствовала ментально напряжение и недоумение своего немногословного собеседника. Да, ей тоже было горько признавать, как свои, так и чужие ошибки. Она сама была одной из этих ошибок.

— Наш отец, — поправил Джером. Лиз отрицательно качнула головой.

— Он никогда не был твоим отцом. Наставником, опекуном — да, но не отцом. Отец не поставит под удар тех, кто ему дорог. Он не отдавал отчет тому риску, которому подверг нас, всех нас. Тебя, меня, маму, Гека. Только мы с тобой выжили. Но надолго ли?

— Что ты хочешь сказать?

— Ты уже сам все сказал своим вопросом. Мой ответ — да. Папа знал. Он готовил тебя. И нас тоже, иначе, зачем было озвучивать факт твоего усыновления? Пять лет — возраст, кoгда детей легко обмануть и ввести в заблуждение. Для их же блага. А мы, вообще, могли никогда не узнать. Но отец намеренно провел черту между нами. Мы тоже были предупреждeны. Сколько раз я видела, как ты менялся в лице, когда папа, как бы невзначай говорил, что твоя мать гордилась бы тобой. А в это время женщина, которую ты считал и называл мамой, сидела напротив и молчала. — Разве он не понимал, что это ранит тебя? Нас?

— Я думал, вы не замечаете… — пробормотал он смущенно.

— Дети проницательны, Джером, — Эби смерила его пронзительным взглядом. — Я всегда смотрела на тебя в такие моменты. Уверена, что ты даже самому себе не признаешься, насколько тебя ранили подобные фразы. Ты всегда его оправдывал. И до сих пор. Нам предстоит бойня сегодня, Джерри. Но я на твоей стороне, всегда на твоей, чтобы ты ни сделал и ни сказал. Не сражайся со мной.

— Тебе точно восемнадцать? — хмуро спросил Джером. Но он не выглядел удивленным. Отчасти он понимал, почему так происходит, откуда в юной девушке такой пытливый ум и мудрость, несвoйственная ее возрасту.

— А тебе точно двадцать четыре? То, что мы пережили, заставило нас повзрослеть, куда быстрее, чем нам бы того хотелось. Жизнь… она любит раздавать пинки направо и налево. Кто умнеет, извлекает уроки и становится сильнее, а кто-то скатывается и сдается. Мы с тобой первая категория. Гектор вторая. Я хотела ему помочь, но не могла. А отец не пытался. Знаешь почему? — она повернула голову и решительно взглянула в задумчивые глаза Джерома. Кажется, он даже дар речи потерял, глядя на нее, как на инопланетянку и тщетно пытался понять незнакомый язык. Но это только начало. Лиз не знала, что случится потом, когда она окончательно расшатает его железные принципы и несуществующие идеалы. Срывать плотные вуали с собственных запылённых семейных портретов ещё страшнее, чем наблюдать за тем, как они горят.

— Он видел людей насквозь, кто и на что способен и действительно предвидел некоторые события, — Лиз нервно сжала перед собой ладони. Ветер трепал ее подсохшие волосы, становилось свежо. Эта ночь пахла так чудесно, вид открывался роскошнейший, а напротив самый красивый парень, из всех, что ей довелось видеть. И все же эта ночь была, возможно, самой последней для двух оставшихся обломков от некогда счастливой и крепкой семьи. А дальше? Дальше каждый пойдет своей дорогой. Закалённый, оторванный, освобожденный. Еще одно ранение. Подумаешь, бывало хуже. Но не для нее. Если бы у Лиз был выбор, она бы осталась в этом отеле, под черным испанским небом навсегда.

— Я долго не могла его простить и научиться жить с тем, что мы все стали заложниками его эгоизма, тщеславия, амбиций. Ты считал его супергероем. Он таким и был. Но вспомни комиксы. Разве у супергероев есть дети? Нет. Они не имеют права на такой риск. А папа решил, что сильнее стереотипов. И знаешь, что самое ужасное? После всего случившегося он не извлек никаких уроков, а продолжил, и вот что мы имеем теперь. Нас с Гектором к вчерашнему дню он тоже готовил. Построил для нас крепость. Научил куче вещей, которые мы не должны были знать и не хотели.

— Он пытался защитить вас, — возразил Джером. Она смотрела на него неотрывно, пытаясь снова нащупать ту связь, духовную, ментальную и физическую, которая была раньше между ними. Но не получалось. Боль, годы, горе, испытания на прочность, бескрайние океаны, человеческая жестокость и эгоизм оторвали их друг от друга. Все изменилось, но в тоже время она знала, что главное осталось прежним. Он продолжал говорить, а она просто смотрела. Все еще слепой, свободный. — Как в свое время пытался защитить меня. Думаешь, я бы выжил иначе? Или ты считаешь, что ему стоило оставить меня в России? Сколько бы я прожил там, прежде чем до меня бы добрались те, кому я мешаю сейчас?

— Ты можешь верить во что угодно, — произнесла тихо. Захотелось прикоснуться к нему, стереть выражение уязвимости, появившееся в темнеющих глазах. Предгрозовые вспышки, она так часто видела их и боялась, но только в небе. В глазах Джерома гроза была прекрасной. — Я вижу ситуацию иначе. Ты стал его заложником, инструментом для достижения цели. Папа любил тебя, я не спорю. Но свою «войну» он любил больше. Отец создавал армию вокруг себя. Не мог иначе. Тебе нравится быть универсальным солдатом? Ты же сейчас эту роль на себе примерил? И идешь по его пути. Можешь не отвечать. Я вижу. Тот же огонь в глазах. Жажда справедливости, возмездия. Но задумайся, Джером, кто твой враг? Ради чего ты рискуешь собой? Ради мести, правды? Нельзя победить в одинoчку, и даже, если ты думаешь, что у тебя есть союзники, оглядись внимательнее и подумай снова — насколько сильно ты можешь им доверять? Насколько ты можешь доверять самому себе. Откуда ты знаешь, что не ошибаешься, Джерри? Что твой путь — по-настоящему твoй, а не навязанный кем-то извне?

— Я потрясен, Эби, — с искренним изумлением произнес Джером, сканируя ее пристальным взглядом.

Но разве он мог понять? Для него она осталась той одиннадцатилетней девочкой, которая умирала в гостиной их общего дома семь лет назад. Ей никогда не удастся объяснить, достучаться до него и заставить осознать — она умерла там. Они все умерли, поверженные шальной пулей и злым роком. А возродились совершенно другими. — Это звучит впечатляюще. Но я не согласен. Чтобы озвучить свои аргументы, я должен знать все, что я упустил. С самого начала. Ты готова к разговору сейчас?

— А у нас есть время? — ей бы хотелось отсрочить. На час, на неделю, на десять лет. Просто сидеть напротив, смотреть, как отражаются звезды в бокале с рубиновым вином, слушать шум ночного города и притвориться на неопределенное время, что мир не рухнет в тот момент, когда он уйдет, что небо не обрушится на голову, а звезды, взорвавшись, не поразят ее сердце острыми осколками.

— Нет, — обреченно качнул головой он, и в глубине штормовых глаз она увидела свою плаху, на которую покорно положила голову, отправив свое первое сообщение. Возможнo, не только свою. Лиз гнала от себя мысль, что именно злосчастная переписка стала причиной очередного крушения. Она устала от чувства вины. И ненавидела живописный остров, ставший для нее тюрьмой.

— На самом деле, у нас очень мало времени, — добавил Джером, блуждая по ее лицу изучающим взглядом. — Я скажу точнее, когда выслушаю тебя.

— Хорошо, давай поговорим в постели, — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла и потирая затекшую шею и плечи.

— Что, прости? — нахмурившись, переспросил Джером, и до нее с задержкой дошел смысл сказанной фразы.

— Извини, не очень прозвучало, — усмехнулась Лиз без тени смущения. — Я не могу больше сидеть. Мне надо прилечь, — пояснила она и окинула его изучающим взглядом. — И тебе тоже.