Глава 17

Николь

Есть ли признаки сердечного приступа?

Потому что я почти уверена, что у меня сейчас один из них.

Отвратительный сердечный приступ, который наступает из-за проклятия моего существования.

Все тело содрогается, а глаза расширяются, когда я вижу перед собой картину.

Дэниел в душе, полностью обнаженный, с рукой, обхватившей его толстый и очень твердый член.

Вид, который я не должна была видеть.

Вид, который сейчас парализует мои двигательные и когнитивные функции.

Когда я очнулась от запретного сна, я была дезориентирована и удивлена, обнаружив, что сплю на ковре Дэниела, а Джей лежит на его диване. Еще более удивительным был тот факт, что мы с братом были укрыты одеялами, а бумаги, которые я читала, были аккуратно сложены на столе.

Я хотела посмотреть, не проснулся ли он, и сказать ему, что мы можем взять такси до дома. Он не ответил, когда я трижды постучалась в его дверь, поэтому позволила себе войти и планировала уйти, если он спит.

Но его не было и в комнате, и как раз когда я собиралась сходить в его домашний кабинет, я услышала хрюканье — или скорее рычание — из ванной, будто ему было больно.

Должно быть, я находилась под кайфом, когда медленно открывала дверь. Или, точнее говоря, у меня проявились симптомы «болезни Дэниела», и я необъяснимо волновалась, что с ним могло что-то случиться.

Что-то с ним происходит, но это не тот опасный тип, о котором я беспокоилась.

А может быть, и опасное, но совсем в другом смысле.

Грубый, неапологетичный способ, которым он прикасается к себе, это не что иное, как демонстрация доминирующей мужественности. Тип, который должен взбунтовать меня и заставить бежать к холмам.

Тот тип, который мучает меня в кошмарах и вызывает сонный паралич. Когда я открываю глаза, демон, сидящий у меня на груди, всегда имеет его лицо. С этой извращенной усмешкой и насмешливыми глазами.

Но теперь демонов нет. Не поймите меня неправильно, ангелов тоже не видно. Сцена передо мной это мой худший кошмар, смешанный с лучшим сном.

И я решила держаться за сон.

За извращенную реальность.

Мои ноги все равно не двигаются, не тогда, когда все внимание сосредоточено на том, как Дэниел двигает рукой по своему члену вверх и вниз со зверским намерением, которое заставляет меня сжать бедра.

Его мускулистые бицепсы сокращаются, а бедра подрагивают от силы движений. Он как будто злится на свой член за то, что он твердый, злится на то, что он делает.

Злится на то, что ему приходится кончать.

Однако гнев это последняя эмоция, проходящая через меня. Есть смятение, и оно вызвано другими чувствами. Тоска и желание, которые я не могу и не должна испытывать.

Желание просунуть пальцы в трусики и сделать то, что я делаю только раз в жизни.

Желание схватить мои неловко ноющие соски и тянуть до тех пор, пока они не станут такими же болезненными, как выражение его лица.

Должно быть, я задохнулась от собственных мыслей, потому что голова Дэниела дернулась в мою сторону, его глаза остановились на моих.

Они темнее, больше скрыты, как будто ночное небо отказалось от всех своих звезд и решило быть голым. Хрустящим. Открытыми для меня.

Его рука останавливается на члене; я не смотрю, но улавливаю сцену периферийным зрением. Единственная причина, по которой я не смотрю на его член, заключается в том, что я не могу отвести взгляд от его увеличивающего взгляда, даже если бы попыталась.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Его слова холодны, резки, но не настолько, чтобы вывести меня из беспорядочного состояния.

— Я… э… я…

Что именно я делала? Я уверена, что была причина, по которой я пришла сюда в первую очередь.

— Ищешь живое порношоу? Подрабатываешь подглядыванием? Занимаешься вуайеризмом в качестве подработки? Что именно?

— Нет… я просто…

Мои глаза скользят вниз, к его кулаку на члене, а затем я быстро отвожу взгляд.

— Ты можешь смотреть. Если я тебе так отвратителен, ты бы не отреагировала, не так ли?

Моя голова поднимается к его лицу.

— Отвратителен?

— Разве не по этой причине ты избегаешь меня?

— Я не испытываю к тебе отвращения.

Я избегала его из-за необъяснимого прилива мурашек и нездорового сердцебиения.

Потому, что я больше не могла доверять своей реакции рядом с ним.

В глубине его взгляда блеснул дикий блеск.

— Докажи это.

— Ч-что?

Он выходит из душа, его мускулистая грудь блестит от капель воды, которые стекают по его прессу, и вниз к его все еще очень твердому и очень неудовлетворенному члену.

На его правой груди имеется татуировка, написанная слишком мелким шрифтом, чтобы я могла ее прочитать.

— Докажи, что я тебе не противен.

— Почему я должна доказывать?

Я стараюсь удерживать внимание на его лице, каким бы заманчивым ни был другой взгляд.

— Потому что я бросаю тебе вызов, чтобы ты доказала это, Николь.

Мои мышцы напрягаются при этих словах. Он бросает мне вызов.

Такой низкий удар. Он знает, что я не пугаюсь перед вызовом, не смотрю на него сквозь пальцы.

На самом деле, все наши отношения, или их отсутствие, были из-за того, что я не могла сказать «нет» вызову.

Я не могла проиграть.

Мои ноги парят в воздухе, когда я приближаюсь к нему, моя голова высоко поднята. Я много кто, но, как он сказал, трусиха не одна из них.

Искусство боли это абстрактная форма мести.

Так гласит его татуировка, сделанная жирными, аккуратными буквами, которым место в музее.

Мое сердце замирает, когда я думаю о том, почему он набил эту татуировку на своем теле.

Причина, по которой он хранит ее при себе вечна, хотя, похоже, он не любит наносить на свое тело другие татуировки.

Когда я стою перед ним, то протягиваю руку и касаюсь его груди. При прикосновении меня пронзает электрический разряд, но я заставляю себя смотреть ему в глаза.

— Вот. Ты мне не противен.

— Прикосновение ко мне ничего не доказывает. — его ресницы падают на светлые глаза. — А вот встать на колени да.

Я прикусываю нижнюю губу, но для того, чтобы подавить желание ударить его по голове. Он держит меня там, где хочет, и он это знает.

— Или соси мой член, или проваливай к черту, Николь.

Я притворно улыбаюсь.

— Повтори это вежливо, и я сделаю.

— Вежливо?

— Ох, точно, ты не поймешь смысла этого понятия, даже если тебя с головой окунут в него, так что вот тебе золотая середина. Добавь «пожалуйста».

— Что?

— Пожалуйста, Дэниел. Слово, которое люди используют, прося о чем-то.

— Ни хрена подобного не будет.

— Тогда, думаю, тебе стоит вернуться к своему сольному самоудовлетворению, — сладко говорю я, скользя ладонью по его мышцам. — Это выглядело довольно жестоко, так что тебе стоит быть осторожнее.

Я нерешительно убираю руку и поворачиваюсь, чтобы уйти, в равной степени благодарная за то, что уклонилась от пули, и разочарованная тем, что на этом все закончилось.

— Пожалуйста.

Низкое, напряженное слово взрывается в моих ушах и замораживает конечности. Я медленно поворачиваюсь и вижу, что Дэниел смотрит на меня так, словно я адвокат, которого он хочет раздавить под своим ботинком, как таракана.

Но в глубине его глаз все еще светится прежняя похоть.

— Повтори, что ты только что сказал, — бурчу я, все еще не веря ушам.

— Нет, блядь. Я сделал свое дело, теперь ты сделаешь свое. — он качает головой в сторону пространства перед собой. — На колени.

Я колеблюсь некоторое время, затем опускаюсь перед ним, мои колени царапают твёрдый кафельный пол.

— Я хочу, чтобы ты сначала вылизала меня, а затем подавилась моим членом, как маленькая грязная шлюха. И сделай это хорошо, иначе проиграешь.

— А если я выиграю, ты дашь мне кое-что, — говорю я, наполовину спокойная, наполовину дрожащая и умирающая от его грязных разговоров.

— У тебя уже есть работа. Это и есть кое-что.

— Кроме этого, и не используй работу для того, чтобы тебе делали минет, если не хочешь получить жалобу на сексуальное домогательство.

— Как много грубых слов в одном предложении, мисс Невинность.

— Может, я уже не ханжа.

В его взгляде блеснул огонек.

— Да?

— Если хочешь узнать, согласись на мое условие.

Он едва заметно кивает головой, но это все, что мне нужно, когда я беру его член в руку и облизываю сбоку.

Мои глаза встречаются с его закрытыми, пока я высовываю язык и делаю это напоказ.

Я ожидала, что для этого мне придется замкнуться в себе, что мне понадобится ободряющая речь, но это происходит естественнее, чем я думала.

— Вот так. — его пальцы путаются в моих волосах. — Соси мой член, будто это твой любимый леденец.

Мое ядро напрягается, и я беру головку, пробуя на вкус сперму. Затем я сосу его, как леденец. На самом деле, я делаю это сильнее, и это совсем не похоже на сосания леденца. Это более первобытно и определенно больше.

— Господи, мать твою, — ворчит он, хватая меня за волосы.

Он начинает двигать бедрами, пытаясь получить контроль, чтобы задеть заднюю часть моего горла.

Но я борюсь за этот контроль. Втягиваю его в себя еще больше и в итоге царапаю его зубами.

— Никаких чертовых зубов, Николь, — удается ему вырваться, но он все еще звучит так, словно находится в гавани наслаждения.

Я разжимаю челюсти, чтобы вместить как можно больше его огромного члена.

Хрип, вырвавшийся из его губ, заставляет меня еще более неистово задвигаться, пытаясь контролировать темп.

Но потом что-то происходит. Кончик его члена упирается в заднюю стенку моего горла, и хотя у меня срабатывает рвотный рефлекс, происходит и нечто другое.

Наслаждение.

Оно скапливается между моих бедер и требует одного-единственного трения, чтобы взорваться.

Одного единственного прикосновения.

— Я собираюсь трахнуть твой рот, — сообщает он мне и не дает шанса отреагировать, так как использует мои волосы, удерживая меня на месте, пока входит и выходит.

Он использует мой язык и губы для себя, стонет при каждом толчке бедер.

Мой желудок бунтует, и это странное ощущение от удовольствия, собравшегося в трусиках. Это настолько странно, что я даже не пытаюсь остановить. Мои руки лежат на его мускулистых бедрах, но я не впиваюсь ногтями в его кожу и не отталкиваю его.

Я слишком поражена диким выражением его лица, его грубой силы, когда он использует мой рот, будто это лучшее, что у него когда-либо было.

Мысль о том, что он занимается этим с другими девушками, вызывает у меня рвоту. Поэтому я отгоняю данную мысль так же быстро, как она появляется, предпочитая сосредоточиться на нем.

Только на нем.

Я чувствую, что он близок, по тому, как напрягается его тело и как его толчки становятся отрывистыми.

А потом он опустошает себя в мое горло.

— Глотай. Все до последней капли.

Я пытаюсь, но спермы так много, что она стекает по каждой стороне моего подбородка. Дэниел вытирает капли указательным и средним пальцами и лениво размазывает их по моим губам.

Они в синяках и припухлостях, но они раскрываются, когда он погружает эти два пальца мне в рот и трет их о мой язык.

Один раз.

Два раза.

— Это твой сигнал сосать, Персик.

Я так и делаю, обводя языком его худые пальцы, стараясь не обращать внимания на то, как тяжелеет сердце от использования моего старого прозвища. Прозвище, которое перестало появляться даже в моих снах.

Почему оно не может оставаться просто физическим? Почему он заставляет меня ностальгировать, вызывая эмоции?

Он вынимает пальцы со звуком, и между его рукой и моим ртом остается след из слюней, смешанных с его спермой.

— Как я справилась? — спрашиваю я задыхающимся тоном, хотя и пытаюсь сохранить несуществующее хладнокровие.

— Ты получила свое.

Он погружает два пальца, которые находились у меня во рту, между своими губами и сосет их так, будто это его любимая еда. И это о чем-то говорит, учитывая, что он даже не любит еду.

Меня поражает его вид, то, как он слизывает меня с себя, не утруждая разрывом зрительного контакта.

На самом деле, кажется, он делает это специально, чтобы я смотрела, что он может сделать с этими пальцами.

— Теперь я хочу получить шанс исполнить свое желание.

В один момент я стою на коленях, в другой лежу на спине, а Дэниел раздвигает мои ноги.

На минуту я перестаю понимать, что происходит, но затем раскаленная паника пронзает мое дыхание.

Я задыхаюсь, из горла вырываются звуки, похожие на животные, прежде чем я начинаю биться, сильно, как пациент психиатрической клиники без транквилизаторов.

Мои ноги парят в воздухе, и я кусаю кожу. Я не знаю, чья это кожа, но я делаю это, издавая гортанный звук. Я также царапаю куда-угодно, в любые места.

Если я сделаю это, он не доберется до меня, если я сделаю…

— Николь, остановись!

Мои запястья со стуком ударяются о пол, и реальность начинает вползать в зрение.

Меня встречает лицо Дэниела. Он нависает надо мной, его колени по обе стороны от моего живота, а руки держат мои запястья в заложниках на кафельном полу.

На моем языке появляется соль, и я понимаю, что это слезы. Я плачу и являю собой всеобщий беспорядок, который я пыталась скрыть от всех, особенно от него.

Человека, который, возможно, сделал меня такой.

Брови Дэниела сведены вместе, он следит за каждым моим движением, как охотник.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

Авторитарность в его тоне подействовала бы на меня в любой другой день, кроме сегодняшнего.

Я слизываю пот и слезы с верхней губы.

— Отпусти меня.

— Нет, пока ты не скажешь мне, почему, черт возьми, ты вела себя так, будто в тебя вселился сам Сатана.

— Отпусти меня, Дэниел… пожалуйста… просто отпусти меня.

Дрожь проходит проходит по всему телу, и я не знаю, из-за этого или из-за моей мольбы, но Дэниел отстраняется.

Как только он отпускает мои запястья, я отползаю назад на локтях, а затем так быстро поднимаюсь, что спотыкаюсь.

Сильная рука удерживает меня в вертикальном положении, но я вздрагиваю, сердце колотится в горле.

— Николь…

— Хочешь знать, какое у меня желание? — я вздергиваю подбородок, даже когда на него наворачивается слеза. — Не прикасайся ко мне, Дэниел.

И тогда я выбегаю из ванной, мое сердце кровоточит, а душа пылает.

***

Наши отношения никогда не были прежними после инцидента с бегством после минета на прошлой неделе.

У нас все та же рутина: я готовлю на его

кухне, а компанию составляют Джей и Лолли. На этой неделе мы даже провели у него три ночи из четырех.

Но в остальном отношения были напряженными.

Не поймите меня неправильно, Дэниел по-прежнему худший босс-дьявол, которого только можно пожелать, с дипломом от самого короля ада, но он роботизирован.

Как будто ему нужно быть злым. Как будто если он не будет злым, это будет стоить ему места на коленях у Сатаны.

И я не знаю, как это исправить, кроме как вернуться в прошлое и не соглашаться на тот вызов.

Я должна была проиграть и принять удар, как многие другие удары.

А еще лучше, мне вообще не следовало входить в его комнату.

Если бы я не вошла, мы могли бы жить своей странной домашней жизнью и просто мирно сосуществовать.

Но, быть может, я устала от уступок и подставления другой щеки. Может, я хотела бросить вызов после столь долгого перерыва.

Кроме того, кого я обманываю? Дэниел в конце концов все равно увидел бы мою уродливую сторону.

Он, как никто другой, стал бы свидетелем этого.

А я не могу смотреть ему в глаза после той ночи. Я даже не говорю в ответ на его смехотворные команды, как обычно. Это означало бы уставиться на него, а этой энергии сейчас нет.

Могу сказать, что он усиливает свое ледяное поведение и добавляет немного мороза, чтобы вывести меня из себя и заставить говорить, но я не клюю на приманку.

В конце концов, он устанет требовать от меня ответа и двинется дальше.

Или, по крайней мере, я надеюсь на это.

А пока я стараюсь не находиться рядом с ним без крайней необходимости. Тот факт, что мы практически все время в его квартире, не помогает. Я пыталась настаивать на своем, но Дэниел на удивление непреклонен, не позволяя нам возвращаться в большинстве дней. Он даже поставил условие, чтобы мы продолжали работать.

Мой брат-предатель тоже на его стороне. Ничего удивительного. Джей ненавидел наш район и всегда говорил, что станет богатым и купит нам дом, чтобы мы уехали из этой дыры. Часть меня радуется, что его астма стала значительно лучше, так как мы не проводим много времени в сырой квартире, но другая часть одновременно тревожится и совершенно не хочет находиться рядом с Дэниелом.

Я ношу потрескавшуюся профессиональную маску, и уверена, что он видит ее насквозь.

Как, черт возьми, я должна быть профессионалом после того, как сделала ему минет, как первоклассная шлюха?

А потом случился эпический срыв, когда он дотронулся до тебя. Не забывай об этом, Николь.

Вздохнув, я выхожу из лифта на этаже управляющих партнеров. Сейчас обеденное время, и я обычно провожу его с Аспен — когда у нее нет работы вне офиса, что бывает так же редко, как и спокойные дни в моей жизни.

Она единственный человек, которого я считаю здесь другом. И думаю, что я также ее единственный настоящий друг.

Большинство людей, включая ее помощницу, либо боятся ее, либо запуганы ею.

Она даже более одинока, чем я. По крайней мере, у меня есть Джей и Лолли — и, да, Лолли считается. Аспен настоящая одинокая волчица. Несмотря на ее статус старшего партнера и образ крутой стервы, на ее стороне нет никого. Кроме Натаниэля Уивера, быть может.

И поскольку она не особенно близка ни с кем, кроме меня, я удивляюсь, когда вижу молодого стажера, стоящего перед ее кабинетом. Из того, что мне удалось узнать за время моего пребывания здесь, ее зовут Гвинет Шоу Уивер, дочь Кингсли Шоу и жена Натаниэля Уивера.

Она прижалась к отцу, ее лицо покраснело, а Аспен смотрит на нее с выражением, которого я никогда у нее не видела.

Уязвимость.

Она что-то говорит, но Гвинет опускает голову, и Кингсли ухмыляется, отводя дочь в сторону.

Как только они скрываются из виду, я медленно подхожу к застывшей Аспен.

— Ты в порядке?

Она заходит внутрь твердыми шагами, и я следую за ней, закрывая дверь.

Аспен хватает свою стеклянную табличку и швыряет ее в стену.

— Вот ублюдок! — затем она выпрямляется и приводит в порядок свой темно-синий пиджак, успокаиваясь так же быстро, как и потеряла самообладание. — Извини. — она улыбается мне, поднимая свой бейджик, который на удивление все еще цел, и кладет его обратно на стол. — Мне нужно было снять это с себя, иначе у меня произошёл бы инсульт.

— Не осуждаю. — я ставлю контейнер с обедом на стол и сажусь. — Надеюсь, тебе понравится лазанья.

— Мне нравится все, что ты готовишь. Никто никогда не готовил мне домашнюю еду.

— Ну, в этом плане я твоя девочка.

Она опускается на кресло напротив меня, и несколько мгновений мы едим в тишине. Несмотря на небольшой приступ ярости, она не выглядит расслабленной. Просто… напряженной.

Это так не похоже на нее — быть напряженной долгое время. Да, у нее бывает плохое настроение после каждой ссоры с Кингсли, но обычно она вскоре забывает об этом.

— Она моя дочь, — шепчет она.

Я делаю глоток воды.

— Кто?

— Гвинет.

Я давлюсь водой, и Аспен оказывается рядом, хлопая меня по спине.

— Господи, Николь. Я говорю тебе что-то, а ты чуть не захлебываешься? Спасибо за моральную поддержку.

Я прочищаю горло.

— Я… удивлена, вот и все. Разве ей не около двадцати?

— Ей двадцать.

— А тебе тридцать пять. Когда ты ее родила? В четырнадцать?

— В пятнадцать, да.

— Ничего себе.

— Вроде как обнадеживающая реакция.

Она ковыряется вилкой в лазанье и откусывает большой кусок, который едва помещается во рту.

— Это не осуждение. Я просто перевариваю все это. — я касаюсь ее руки. — Должно быть, это было тяжело.

Она прекращает жевать и смотрит на меня так, словно я клоун в фильме ужасов. Если бы я не думала, что это так неправдоподобно, я бы подумала, что в ее глазах блестят слезы.

— Ты… первый человек, который мне это сказал.

— Это потому, что другие люди боятся тебе что-то сказать.

Она проглотила кусочек еды.

— В любом случае, не важно. Она… Гвинет не любит меня и не считает меня своей матерью, а этот гребаный мудак Кингсли настраивает ее против меня при каждом удобном случае. Он даже не дает мне шанса стать частью ее жизни.

— Разве она недостаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения?

— Да, но она также слишком привязана к нему, учитывая, что он растил ее один. Я сказала ей, что думала, что она умерла, и что я не специально ее бросила, но она все равно ненавидит меня за то, что ей пришлось расти без матери. Это понятно, но все же.…

— Как насчет того, чтобы попросить помощи у ее мужа? Ты же дружишь с Натаниэлем.

— Нейт сказал мне дать ей время. Но с ее придурком отцом никакое количество времени не поможет. — она делает паузу, сузив глаза на абстрактную картину на стене. — Может, мне стоит оказать услугу всему миру и нанять кого-нибудь, чтобы на этот раз убить этого ублюдка по-настоящему.

— Уверена, что хочешь говорить это вслух?

— Притворись, что ты ничего не слышала.

Она улыбается, и я улыбаюсь в ответ.

Затем мы погружаемся в молчаливое общение. Теперь я знаю, почему Аспен помогла мне в первый раз, когда я постучала в ее дверь, без лишних вопросов.

Она испытала на себе, каково это потерять ребенка, и, судя по тому, какой она оказалась защитницей, боль, должно быть, была неизмеримой. Возможно, это сформировало в ней ту женщину, которой она является сегодня.

Я не могу представить свою жизнь без Джейдена. Он мой второй шанс стать лучше, сделать что-то хорошее.

И я буду бороться за него до самой смерти, если придется.

Мой телефон пикает от сообщения, и я вздрагиваю, а затем мое сердце подскакивает, когда я вижу имя на экране.

Чертов Идиот: У меня появилась работа в последнюю минуту. Забронируйте мне билет в Сингапур и номер в отеле на два дня.

Сингапур? На два дня?

Я не знаю, почему мой желудок сжимается от этой новости. Несмотря на то, что он каждый день находится в своем кабинете и в основном ведет дела удаленно, Дэниел все еще международный адвокат, и путешествия по работе не в новинку.

Николь: Сразу же.

Чертов Идиот: Оставайся в моей квартире с ребенком и кошкой.

Николь: Нам и в нашей квартире хорошо.

Чертов Идиот: Это приказ, мисс Адлер. Я не хочу слышать ваших надоедливых соседей через телефон, когда буду звонить по работе.

Я поджимаю губы. Ему либо нравится быть придурком, либо он не умеет быть милым без придури.

Николь: Поняла.

Чертов Идиот: О, и считай это своим крайним сроком. Когда я вернусь, тебе лучше сказать мне, что за чертовщина с тобой произошла на днях, или я сам это выясню. Любой из вариантов даст мне одинаковый результат, но ты можешь выбрать, будешь ли ты платить за скрытие от меня информации.