Глава 25

Дэниел

Из-за серьезного опасения лишиться спокойствия, самолюбия и, возможно, члена, я оставил Николь и Джейдена, как только мы приземлились в Лондоне.

Я даже заказал водителя, который отвезет их в мой особняк в Восточном Лондоне. Мне не нужно было готовить его к ночлегу, потому что обслуживающий персонал заботится о нем лучше, чем о своих детях.

Это единственное имущество, которое я сохранил после своего отъезда. Мой подарок на выпускной, не от отца, потому что ну его на фиг. Дедушка записал его в завещании на мое имя, когда мне исполнится восемнадцать. Зак, носящий священный титул первенца и главы клана Стерлингов, получил небольшой остров в Тихом океане.

Ни хрена себе.

Наша семья такая экстравагантная.

Конечно, Зак теперь владеет семейным бизнесом — множеством компаний, которым я потерял счет. Или, скорее, он управляет этим. Я владею пятьюдесятью процентами его акций и имею возможность выгнать его и стать исполняющим обязанности генерального директора, если работа адвоката не заладится.

Не то чтобы я это сделал.

Я не просто так решил не идти в инженеры.

Семейный бизнес вызывает у меня большее отвращение, чем еда.

Эта земля также вызывает у меня отвращение.

Каждая чертова вещь.

Как только я закончу то, ради чего сюда прилетел, я уеду и никогда не вернусь. Я увезу Николь как можно дальше. Хоть на Марс, хоть куда, если туда откроют рейсы.

Разговаривать с ней в самолете было ничем не лучше, чем вырывать зубы и захлебываться собственной кровью, одновременно взлетая на небеса.

С прошлой ночи я не могу смотреть на нее, не испытывая этого сокрушительного чувства: «я мог бы остановить это». Не могу говорить с ней, не отведав горькую пилюлю «что-если» или не увидев мутный цвет вины.

Но в то же время я не могу не говорить с ней, не слушать ее голос, не смешить ее.

Черт. Я никогда не привыкну к звуку ее смеха. Это как чертова сирена в мифической истории, которой я готов позволить собрать урожай своей души.

И тот факт, что она все еще может смеяться, сродни тому, что я сжимаю собственное сердце острыми ногтями.

Так что я сделал больше. Все эти гребаные семь часов. Я не давал ей спать, заставил ее рассказать о годах, которые она провела, воспитывая Джейдена в одиночку, и историю о том, как она нашла Лолли.

На своем балконе, притворившись, что квартира это ее дом.

Похоже на нее.

Кошка, естественно, полетела с нами, потому что и Николь, и Джейден закатили истерику из-за того, что оставили ее.

Счастливый маленький проказник.

В любом случае, общение с Николь дало мне чувство покоя, о котором я даже не мечтал с того дня, когда она ушла из моей жизни без оглядки.

Она может быть странно язвительной и при каждом удобном случае говорить в ответ.

И я ошибался. Это не прежняя Николь.

Знал ли я прежнюю Николь за пределами того образа, который она создала ради матери и отчима?

Видел ли я Николь, когда она намеренно оставляла мне леденцы и позволяла мне быть тем, кто лишил ее девственности?

Или я видел только свое поганое предвзятое отношение к ней?

Прошлой ночью, после того как я привел свой план в действие, я не мог уснуть. Поэтому я прокрутил в памяти все, что у меня с ней было с того дня, когда она чуть не умерла из-за проклятых персиков.

И каждая линия, которую я считал застывшей, стала размытой, неразборчивой.

И чертовски запутанной.

Но я разберусь с этим.

После того, как разберусь с ним.

Человеком, который живет в долг с того самого дня, когда он, блядь, прикоснулся к ней.

***

Нокс дал мне номер телефона киллера из семьи его будущей жены. Он женат на двоюродной сестре Анастасии и убил больше людей, чем может сосчитать или вспомнить.

— Он британец, ирландец или, может быть, русский. Ни хрена не знаю. Его зовут Кайл Хантер, и он единственный, кто понимает мой саркастический юмор за их обеденным столом. В общем, он твой человек. Но не говори мне, на кой черт он тебе понадобился. Я выхожу из этой передряги.

Кайл согласился встретиться со мной здесь и даже сказал, что Кристофер будет ждать меня.

Ему нужно было только его полное имя и все.

Когда я сидел в самолете, он прислал мне сообщение с указанием места.

Вот где я сейчас нахожусь. На заброшенном складе в старом промышленном районе.

Я вхожу прямо внутрь, и, конечно же, тот ублюдок, чья жизнь идет в быстром режиме песочных часов, сидит на стуле, откинув голову в сторону.

Из тени появляется черная фигура, и я слегка удивляюсь.

Он высокий, одет в черное, как готическая модель, и имеет соответствующую внешность. Совсем не похож на мафиози.

— Кайл, я полагаю?

— Дэниел. — он наклоняет голову. — Я доставил твой товар. Хочешь пулю в его голову? Или в сердце? Может, в причиндал?

— Я позабочусь об этом.

— Я буду снаружи, если тебе что-нибудь понадобится. — он обошел меня. — О, и ты можешь заставить его кричать, место было тщательно выбрано, чтобы никто не услышал.

— Понял.

— В следующий раз постарайся выбрать кого-нибудь в Штатах. В Англии трудно скрыть следы.

Дверь с визгом открывается, затем закрывается, когда он выходит.

Кровь ревет у меня в ушах, а потом почти растекается по полу, как чертова лава.

Я подхожу к Кристоферу, закатывая рукава рубашки. Пиджак я оставил в машине, телефон тоже. Мне не нужно отвлекаться, когда я буду иметь дело с этим куском дерьма.

Мой кулак первым находит его лицо. Я никогда не был жестоким, ни когда был молод, ни когда повзрослел.

Да, я был нарушителем спокойствия, но не в жестоком смысле, а скорее в озорном.

Я веселый Дэниел.

Сердцеед вечеринки Дэниел.

Очаровательный Дэниел.

Но сейчас во мне живет мстительный дух проклятого воина.

Кристофер выныривает из дремы. Сначала он моргает, будто не знает, на какой планете или в каком десятилетии он существует.

Затем его внимание падает на меня, и он щурится, прежде чем осознание оседает на его тошнотворно хорошей внешности.

Именно таким людям, как он, все сходит с рук. Сыновья людей, облеченных властью, сыновья людей, которые научили их, что женщины хороши только в раздвигании ног.

— Дэниел? — хрипит он.

— Единственный и неповторимый, ублюдок.

Я снова бью его, отчего его лицо отлетает назад. Брызги крови разлетаются по его лицу и стекают по подбородку. Следующими будут его чертовы зубы.

— Что за… что за чертовщина…? — он трясет головой, быстро моргая. — Зачем ты это делаешь?

— Ты не знаешь, да? Наверное, записал это в памяти как хороший секс, а потом перешел к следующей жертве.

Его глаза немного расширяются, а затем он смеется, громко, заливисто.

— Это из-за Николь, не так ли? Я знал, что ты был влюбленным щенком, когда ты чуть не ударил меня в тот день, застав меня с ней. Испортил мне веселье той ночью, но я все равно ее получил, Дэнни. Вот тебе маленький жизненный урок. Если ты оставляешь что-то, кто-то другой подберет.

Моя челюсть сжимается, и я чувствую, что вот-вот потеряю контроль над собой, вот-вот задушу его до смерти.

Но это означало бы, что он выйдет сухим из воды. Поэтому я стираю его слова, тот факт, что я подтолкнул ее к нему, будучи безмозглым придурком, и поднимаю плечо.

— Поэтому ты соблазнил ее мать и женился на ней, пока она сидела в тюрьме?

— Я сказал Николь, что трахнул ее только потому, что она была похожа на свою мать, но все с точностью до наоборот. Я был с ее матерью, дабы пережить своеобразный фетиш. Ты когда-нибудь трахал мать и дочь? Ощущения восхитительные. Хотя у нее не было крови, как у Николь. Жаль.

— Что, блядь, ты только что сказал?

— Она была сухая, как пустыня, Николь, и, наверное, у нее началось кровотечение. Мне никогда не нравилась смазка так сильно, как в тот момент.

В воздухе раздается рев, и я понимаю, что он мой, когда пинаю его, отчего стул и сидящий в нем отброс падает назад.

Его безумный смех эхом отдается в пустом пространстве.

— И знаешь, что самое смешное? Эта сука продолжала выкрикивать твое имя, как чертово песнопение. Дэниел… Дэн… помоги… Тебя ведь не было рядом, чтобы спасти ее, не так ли, прекрасный принц? И знаешь что? Она никогда не простит тебя за то, что ты не пришел ей на помощь.

Я хватаю его за воротник и бьюсь головой о его голову. Кровь застывает у меня на виске и капает на воротник рубашки.

Физическая боль ничто по сравнению с раной, разрывающей мою душу на части.

Она звала меня.

Пришла ко мне сразу после этого.

И оба раза меня не было рядом.

Блядь!

Кристофер на секунду замолкает, а затем ухмыляется, как невменяемый псих.

— Я верну ее, Дэнни. С моим ребенком. Мы семья.

— Смерть это все, что ты получишь. — я беру его голову и прижимаю ее к грязному полу. — Тебе было приятно ударить ее головой об пол, Крис? Чувствовал себя таким сильным, отнимая ее силу? Получал от этого кайф? Твердел от этого?

Я встаю и, прежде чем он успевает пошевелиться, наношу удар своими туфлями Прада по его голове. Я надел их сегодня из-за прочной подошвы, и это треск кости, который я слышу?

— Ты, блядь..

— Не очень-то приятно, когда меняешься местами, а?

Я бью его по голове, пока у него не потечет кровь, а глаза не потеряют фокус.

— Тогда что ты сделал? Ах, да.

Я удивляюсь своему спокойному тону, учитывая, что мне чертовски хотелось вырвать его зубы из черепа.

Все еще нанося удары по его голове, я раздавливаю его член другой ногой, словно это бесполезная сигарета.

— Ты использовал это, чтобы изнасиловать ее. Чтобы причинить ей боль. Заставить ее истекать кровью. Это случится и с тобой, но не в таком порядке, а потом я засуну в твою задницу столько предметов, что ты будешь желать смерти. Возможно, тогда ты узнаешь, каково это, когда тебя насилуют. К концу сегодняшнего вечера ты будешь без члена, изнасилован металлическим прутом и прочее. В понедельник ты отзовешь дело об опеке и будешь жить в страхе, Кристофер. Тому человеку, который доставил тебя сюда, я доплачу, чтобы он держал тебя под прицелом. Если ты поднимешь голову из канавы, в которой живешь, я прикажу отрубить ее. Если обратишься к кому-то за помощью, я прикажу стереть тебя с лица земли. Запомни, Кристофер, ты останешься в живых не потому, что я не могу тебя убить, а потому, что смерть слишком легкое наказание для тебя. Я хочу, чтобы ты смотрел на то место, где когда-то был твой член, и жалел, что когда-то, блядь, прикасался к ней.

— Ты будешь…, — прохрипел он. — Пожинать чужие отходы.

— Единственные отходы это ты. Что касается того, чтобы стать мужчиной, ты не станешь им через пять минут — не то что когда-либо им был. — я бью его по голове сильнее, так что он съедает грязь и замолкает. — Николь, однако, была и всегда будет чертовой королевой.

Которую я не заслуживаю, но и не могу ее покинуть.

***

К тому времени, как я закончил с этим ублюдком, я хочу сброситься с моста.

Не из-за того, что я сделал с ним — я бы повторил это в мгновение ока. Его причитания, крики и лепет, как у ребенка, не повлияли на меня, ни капли.

Я бы повторил.

Я бы повторил, если бы мог. Каждый день. До самой смерти.

Через некоторое время ко мне присоединился Кайл, предложил помощь, но я отказался, и он просто остался наблюдать.

Он сказал мне, что будет держать его на поводке с помощью своих друзей здесь. Я не стал спрашивать, кто его друзья, мне наплевать, лишь бы Кристофер никогда правильно не сидел, не мочился стоя и не дышал чистым воздухом.

Я бы заплатил им миллиарды от своего имени, если бы пришлось. Все до последнего цента.

Лишь бы жизнь Криса стала несчастной.

Это подводит меня к причине пустоты.

Несмотря на то, что я думал раньше, это не исправит ситуацию. Это не вернет то, что Николь уже потеряла.

Не сотрет тот факт, что я являюсь частью причины, по которой она была травмирована.

Не кто-то другой.

Я.

Я делаю глоток из бутылки дешевого виски, которую я держал в арендованной машине для этой цели.

Два часа. Именно столько времени я провел в машине на противоположной стороне улицы, не имея возможности зайти в дом.

Может, мне стоит уехать сейчас, оформить особняк на имя Николь и пригрозить Заку, что он обеспечит ей и Джейдену жизнь богатых нефтяных принцев.

Это было бы правильным решением.

Но для этого пришлось бы поговорить с братом, а я подтолкнул бы ее к другому мужчине.

Опять чертовщина.

Я достаю телефон, и набираю.

Дэниел: Спишь?

Ответ приходит незамедлительно.

Астрид: Рисую для суетливой Глиндон. Она совсем не похожа на Лэна и Брэна.

Это ее отпрыски. Лэндон, Брэндон и Глиндон. Причина, по которой у них красивые имена, в том, что они Кинги и будут вести королевскую жизнь лучше, чем их отец.

Дэниел: Кажется, я крупно облажался.

Астрид: В отношении?

Дэниел: Кого-то. Я причинил боль. Сильную. Что мне делать?

Астрид: Извиниться.

Дэниел: Не думаю, что «извини, я испортил тебе жизнь» оплатит счет.

Астрид: Ты удивишься силой искреннего извинения, Жук.

Астрид: Это из-за тети Норы и Зака? Ты наконец-то поговоришь с ними?

Дэниел: Нет.

Я отбрасываю телефон, пока она не начала ворчать и вести себя как моя суррогатная мать.

Мои пальцы нестабильны, потому что я пьян и взбешен до чертиков, пока веду машину на небольшое расстояние внутрь особняка.

Швейцар открывает передние ворота, проделывая потрясающую работу по игнорированию моего вида канализационной крысы.

Я практически выбрасываюсь из машины, как только останавливаюсь перед домом — или на траве. Что за хрень.

Появляется ангел, приветствуя меня дома.

Или я пьян.

Я очень надеюсь, что пьян, а не то, что мне действительно нужна психическая терапия.

Тошнота, которую я обычно испытываю при виде еды, закрадывается в желудок. А может, это что-то другое, связанное с желудком и тем, что бьется за грудной клеткой.

Николь стоит посреди сада, на ней белое платье с кружевами персикового оттенка, а руки покрывает пушистая шаль.

Ее светлые волосы падают прямо на задницу от яркости солнца. Которое сожжет меня заживо, но я бы все равно подошел.

Прикоснулся к ней.

Дышал ее огнем.

Ее голова откинута назад, она смотрит на луну, слегка приоткрыв губы.

Солнце, влюбленное в луну.

Разве эта штука не обречена на трагедию?

Ее внимание переключается на меня, будто она естественным образом ощущает меня рядом с собой.

У нее вырывается вздох, когда она бежит ко мне, и блядь.

Проклятье.

Трахните меня.

От вида того, как она направляется ко мне, я чуть не падаю на колени.

У меня гребаный посттравматический синдром от того, как она повернулась ко мне спиной в тот день, когда собрала чемоданы и исчезла в ночи.

Воздух трещит от напряжения и сменяется ее запахом. Вишня, боль и чертова сердечная боль.

Радость тоже. Как бы мала она ни была.

— Что случилось?

Ее голос дрожит, когда она проводит ладонью по моему лицу, ее пальцы вытирают засохшую кровь с виска.

— Стычка в пабе.

Не похоже, чтобы я был так уж пьян.

Но опять же, ее вид всегда отрезвлял меня.

— Ты бы видела другого. Они делают искусственное дыхание, пока мы разговариваем.

— С каких пор ты вообще дерешься?

— С сегодняшнего дня. — я прислоняюсь к ее руке, как это делает Лолли, когда она ее гладит, и нет, я не завидую и не подражаю кошке. — Ты ждала меня, Персик?

— Не льсти себе. Просто не могла уснуть после того, как заснул Джей.

— Знаешь… твои щеки становятся такого же оттенка, как и губы, когда ты краснеешь… или врешь. Полагаю, сейчас ты делаешь и то, и другое.

— Заткнись. Дай мне это убрать.

Она берет меня за руку и ведет внутрь.

Я позволяю ей вести меня в мой собственный дом, наблюдая за ней сзади, не в силах оторвать от нее взгляд.

У меня чешутся руки прикоснуться к ней, схватить ее за эти великолепные волосы и поцеловать.

Но что-то останавливает меня.

Она никогда не простит тебя за то, что ты не пришел ей на помощь.

Моя челюсть сжимается.

Мой кулак сжимается.

И я жалею, что не допил бутылку виски.

Вообще-то, я должен вернуться к машине и сделать именно это. Может, на этот раз разбить ее о ворота.

Николь усаживает меня на диван и достает из приставного столика аптечку, словно она играла в Шерлока и изучила каждый уголок этого особняка.

Я не удивлюсь, если так оно и есть.

Она всегда была любопытной, интуитивной и самой умной девушкой, которую я когда-либо встречал.

Николь протирает ватой мой лоб, тонко хмуря брови.

— Ты не ребенок и не подросток. Как ты вообще можешь ввязываться в драку в таком возрасте? Ты же адвокат, ради Бога, драка не должна быть даже одним из твоих вариантов.

Ее голос похож на мою любимую симфонию и самый искаженный ночной кошмар.

Но как бы сильно я ни хотел сократить расстояние, между нами, оно уже слишком глубокое.

Слишком запутанное.

Ты все испортил, Дэниел. Думаешь, у тебя есть право прикасаться к ней?

Я быстро выдергиваю вату из ее пальцев и, пошатываясь, встаю на ноги.

— Я сам.

Ее плечи опускаются, а лицо искажается, будто я наступил ей на грудь.

Но я не позволяю себе смотреть на это мягкое лицо, на единственные губы, вкус которых я помню. Одиннадцать лет я не целовал других девушек, так и не найдя причину этого. Не после того, как я поцеловал ее в тот день, когда арестовали ее мать. В каком-то смысле я хранил ее вкус при себе, пока ее губы вновь не нашли мои в тот день, когда я трахнул ее в своем кабинете.

Николь единственная девушка, которую я хочу целовать до тех пор, пока мы оба не выдохнемся и не будем делить друг с другом воздух.

Не о том думаешь, ублюдок.

Я разворачиваюсь, не удосужившись взять аптечку, и иду к лестнице.

Но прежде, чем я успеваю сделать шаг, ее хрупкий, надломленный голос останавливает меня.

— Я вызываю у тебя отвращение?