XXVII. Теплое прощание

– Если честно, подъем я помню смутно. Я взбирался на шпиль из черного гранита наперегонки с рассветом, страшась того момента, когда на востоке забрезжит бледная заря, и чувствовал только холод. Жутчайший холод. Пальцы онемели, от дыхания ныли зубы, легкие горели, а на краю сознания мелькала надоедливым светлячком мысль: стоит разок поскользнуться – и всему конец. Но сильнее и больше всего угнетало предательство братьев: меч Серорука вскрыл мне горло, Финч, де Северин и остальные побили меня, как собаку, – и горькое понимание того, что Хлоя все это время знала, какая судьба ждет Диор.

Я больше не маленькая девочка, Габи. Знаю, на что иду. И если я не могу открыть тебе всего, то прошу простить меня. Вот только, видит Бог, тебе, если честно, лучше всего не знать.

Малышка Хлоя Саваж.

Верующая до мозга костей.

Когда я взобрался, наконец, на вершину, за спиной еще стояла темнота. Если бы не кровь, которую мне дала сестренка, подъема я бы не одолел. И вот, собираясь с силами во внутреннем дворе оружейной, я оглядел древние постройки Сан-Мишона, Большую библиотеку, женскую обитель. Этому месту я вверил свою жизнь, а теперь собирался разрушить его. Даже когда меня выгнали из Ордена, я не желал ему конца и по-прежнему верил в их дело, но сейчас собирался сжечь его нахер дотла.

Уже выглядывал из-за края мира клочочек рассвета, и в любой миг колокола могли завести свою ужасную песню. Но лишь дурак идет на битву безоружным, а одна рука, сжимающая меч, стоит десяти тысяч, сцепленных в молитве.

Я, как когда-то в юности, влез на крышу оружейной. Покрытие заменили, но черепица все равно отходила легко, и вот я спустился внутрь и прокрался в кузню, где сперва согрел руки у горнила, выгнав холод из костей. Затем ступил в главный зал, заставленный рядами прекрасных мечей, которые выковали угодники, и взял там по одному в каждую руку. Первый был прекрасен: на крестовине ангел Гавриил, на клинке – знаменитый стих из клятвы святой Мишон:

Я есмь пламя, горящее между этим миром и концом всего сущего.

А вот второй был просто чудом: на эфесе – ангел Манэ, обнаживший серпы, оскалившаяся мертвая голова и мрачное пророчество из книги Скорбей на полотне:

Я есмь дверь, которую отворит каждый. Слово, которое никто не нарушит.

Затем я облачился в новую блузу, пальто, перекинул через грудь бандольер и натянул сапоги с посеребренными каблуками. И, словно возмездие из самой глубины преисподней, двинулся к собору.

Он вздымался к темному небу и, казалось, приветствовал меня злобным взглядом. В лицо мне дул северный ветер, и полы пальто хлестали по ногам. Ангелы в фонтане укоризненно следили, как я поднимаюсь по ступеням крыльца – не восточного, ведшего к рассветным дверям, а западного, идущего к закатным. Дверям для мертвых. Дважды меня оставляли те, кого я считал братьями, и теперь я готов был вернуть им услугу. Здесь и сейчас положить конец всему.

Изнутри доносился голос, возносивший молитву. Он принадлежал женщине, которую я учил фехтовать, женщине, которой я доверился, женщине, которую назвал другом:

– Из чаши священной изливается свет, и верные руки избавляют от бед. Перед святыми давший обет, один человек вернет…

От моего удара двери с грохотом распахнулись, и я вошел в собор. Хор смолк, а колокола зазвонили, люди в переднем ряду поднялись на ноги и уставились на меня: Финч, де Северин, новичок, серафим Аргайл и уйма кузнецов, дозорных и братьев очага и, наконец, Серорук – старик пораженно вытаращил свой бледно-зеленый глаз. Хлоя стояла в сердце собора, воздев руки к статуе Спасителя, и читала по старинной книге на пюпитре. Диор лежала на алтаре, связанная ремнями, как молодой угодник, готовящийся принять эгиду. Ее обрядили в белое, а пепельные волосы убрали с ярко-голубых глаз. Она смотрела на Хлою с безграничным доверием, но обернулась, когда я двинулся по проходу, сжимая в руках по мечу.

– Отпустите ее!

– Габриэль, – прошептала Хлоя.

– Габи? – нахмурилась Диор. – Какого…

– Диор, они хотят тебя убить!

– Во имя Вседержителя, прикончите его! – взревел Серорук.

На меня кинулось четверо угодников, и я мысленно поблагодарил ангела Фортуну за то, что почти все остальные сейчас пропадают на охоте – вряд ли бы я справился, окажись противников больше. Во мне горела кровь старожила вместе с яростью и гневом на этих подонков – братьев, с которыми я некогда сражался плечом к плечу и лил кровь и которые ныне вознамерились убить меня. Напали они не по одному, как показывают в пьесах, а всем скопом. Вот только проход был узок и пропускал лишь двоих в ряд. Первым был стремительный новичок, а рядом с ним шел де Северин, в руке которого заключалась сила Дивока. Но величайшим мечником Ордо Аржен я прослыл не только в трактирных россказнях да бардовских песенках – эту славу я честно стяжал. И сколь бы ни были эти два угодника-среброносца свирепы, сильны и быстры, оба остались лежать на черном каменном полу собора в лужах собственной крови и дерьма. Потом напал Финч – мелкий Финч, неотрывно смотревший на меня своими разноцветными глазами. Кровь Восс в нем с годами только сгустилась, и он полез ко мне в голову, пытаясь предугадать мои ходы, чтобы парировать их. Однако старый серафим Талон, при всех своих недостатках и слабостях, обучал меня на совесть: я окружил свои мысли стеной шума, оставив лишь крохотную щелочку, куда позволил Финчу заглянуть. Правда, финтить я не стал и ударил прямо; зря Финч готовил контрудар – мои клинки пробили ему грудь и брюхо.

В отчаянии, плюясь кровь, Финч зарычал и вынул из кармана проклятую серебряную вилку, ткнул было мне ею в горло, но я перехватил его руку и до хруста стиснул запястье. Сам вонзил эту вилку ему под челюсть, до самой ручки. Истекая кровью, Финч повалился на плиты пола.

Заклекотал под сводами из черного гранита снежный ястреб, и когти его прочертили алые полосы на моей голове. С хоров грянули выстрелы колесцовых ружей – это сестры палили, всаживая мне в спину десятки серебряных пуль, – и я выронил приготовленную гранату. Она взорвалась, выдирая из меня куски плоти и ослепляя облаком щелока, сквозь которое на меня уже летел мой старый наставник: в глазу его полыхала ярость, а в руке блестел сребростальной клинок.

Этот человек взял меня к себе щенком. Он изо дня в день пел мне песнь клинка на арене Перчатки до тех пор, пока мои пальцы не начинали кровить, легкие гореть, а руки не затвердели, как железо. И вот мы с ним схлестнулись, точно две волны в бушующем штормовом море. Я вспомнил доброту и жестокость наставника. Он был мне самым настоящим отцом, и отчасти я, несмотря ни на что, по-прежнему любил его.

Мы закружились среди скамей, нападая и уходя в защиту, и от песни наших клинков зазвенели камни. Сестры еще пару раз стрельнули наудачу, но больше рисковать не хотели, опасаясь попасть в аббата. И пусть он был однорук, у меня в спине засело с десяток серебряных пуль, так что старая сволочь дралась со мной на равных. Я же рискнул бросить взгляд на Диор: теперь она пыталась высвободиться из пут, а Хлоя так и стояла, воздев ладони к небу и спеша дочитать последние строчки ритуала на старотальгостском.

– Хлоя, не смей!

– Сестра Хлоя, освободите меня! – кричала Диор.

– Прости, – прошептала Хлоя, доставая из складок рясы сребростальной кинжал. – Так было предрешено, Диор.

– Нет, не надо, отпустите!

– Это на благо всех, милая, – шептала Хлоя. – Такова воля Божья. Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Его.

– ХЛОЯ!

Меня снова атаковал Зима, и я взревел, когда ястреб когтями разодрал мне лоб. Задыхаясь и смаргивая кровь, я ощутил удар под коленку – еще один удачный выстрел. Я покачнулся, а Серорук воспользовался шансом и пронзил мне грудь, толкая на могучий черный столп.

– Я предупреждал тебя насчет геройства, Габриэль, – прорычал он, проворачивая клинок. – Героев ждет дурная смерть вдали от очага и дома.

Я окровавленным кулаком схватил его за руку, не давая выпустить оружие. Роняя красную слюну, подтащил себя ближе к нему, пока не уперся в крестовину меча, а потом свободной пятерней схватил старика за горло.

– Кто наплел тебе, что я герой?

Серорук выпучил глаза и заорал, когда кожа у него на шее начала чернеть. Он лихорадочно попытался выпустить меч, но я с ненавистью, крепко держал его. Он предпочел даровать мне смерть угодника – этот человек, наставник, мой отец, – решив, что нас связывают тепло и кровь и хотя бы этим он мне обязан.

А вот я ему ничем таким обязан не был: не человеком он умрет, а чудовищем. Чудовищем, которое вскрыло мне глотку и отдало воде, чудовищем, что стояло и смотрело, как жена Господа лишает жизни шестнадцатилетнюю девочку. Кровь его закипела в жилах, из глаза багряными клубами повалил пар, а горло под моей рукой обращалось в пепел. Мертвый, исходя дымом, он – настоятель Ордо Аржен, принявший смерть от моей руки, – рухнул на пол.

– Au revoir, отец, – прошептал я.

Я как раз вытаскивал его клинок из живота, когда, клекоча от гнева из-за смерти хозяина, на меня снова спикировал Зима. Взмах меча, глухой звук удара, и я похромал дальше через облако перьев. С хоров раздались выстрелы, но я швырнул туда пригоршню гранат, и сестры бросились врассыпную… Кого-то разбросало по кускам ослепительными взрывами, а я все шел к алтарю, неотрывно глядя налитыми кровью глазами на Хлою: сестра стояла над Диор, занеся сребростальной кинжал. Ее голос дрогнул, когда она уставилась на меня зелеными глазищами и проговорила, шевеля обескровленными губами:

– Габриэль, все это было пр… кхк!

Мечом я пригвоздил ее к пюпитру с книгой. Хлоя схватилась за клинок, до крови распоров себе ладони, и уставилась на меня в крайнем недоумении – так, будто даже здесь и сейчас ожидала, что Бог вмешается.

Она всегда была верующей, эта малышка Хлоя Саваж.

– Н-нет… – ахнула она. – Все д-деяния длани Его п-происходят из за-мыс…

Я подался ближе и сквозь стиснутые зубы процедил:

– В жопу Его замысел.

Хлоя еще попыталась что-то сказать, роняя изо рта кровавую струнку слюны, но завалилась назад, прямо на книгу, и испустила дух. Я же обернулся к Диор, сорвал с нее ремни, и она бросилась в мои объятия. А я бережно и крепко, дрожа и чуть не плача от облегчения, прижал девицу к себе.

– Как ты?

– Все хорошо, – еле слышно сказала она, в ужасе и во все глаза глядя на тело Хлои. – Она… собиралась убить меня. Зачем? – Девица со слезами покачала головой. – Зачем?

– Ты не виновата, милая. Ритуал требовал крови Грааля, чтобы окончить мертводень.

Я обернулся, зарычав, и бросил сквозь окровавленные зубы:

– Ох уж эта сраная книга… – Потом ударом ноги опрокинул пюпитр вместе с телом Хлои.

Корешок треснул, рассыпав ветхие страницы по залитому кровью полу, и я схватил с алтаря горящую свечу, намереваясь поджечь то, что осталось от книги.

Диор схватила меня за руку и, глядя мне в глаза, шепотом спросила:

– Это сработало бы?

– Плевать, – ответил я и бросил свечу.

Пламя охватило пергамент, и ритуал, описанный на страницах, обратился в прах. Мы с Диор стояли плечом к плечу, глядя, как поднимается в окрашенных витражами лучах света дым. Ни капли сожаления я не испытывал. Я найду иной путь оборвать нескончаемую ночь и поставить Вечного Короля на колени. Любой ценой. Даже самой высокой.

Я взглянул на девочку подле себя. На высоту, которую не сдам, плечо, на котором можно поплакать. Я не знал, верю ли во что-то еще, но в нее верил точно.

– Как нам теперь быть? – тихонько спросила Диор.

Я поднял взгляд на Спасителя и со вздохом ответил:

– Думаю, надо тебя с сестрой познакомить.