XI. Серебряные каблуки

– Когда я выскользнул из библиотеки, серебряная звезда еще виднелась на небе, а в сердце у меня поселилась странная надежда. В то, что звезда – это некий знак, я верил не так глубоко, как Хлоя, сомневался я и в том, будто нам троим было суждено встретиться, но следовало признать: энтузиазм сестры-новиции оказался заразителен. Говорю же, я был мальчишкой-крестьянином, но главное, впервые со дня приезда в Сан-Мишон я встретил тех, кто стал мне близок.

Не братьев, а друзей.

С пылающего неба сыпал снег. Я крался монастырскими дворами, а в окнах кругом зажигался свет, и в них мелькали силуэты людей, смотрящих в небо. На конюшни я должен был отправиться еще только через час, и больше всего мне хотелось поспать. Но у казармы я замер, словно статуя ангела в соборной галерее.

Впереди, во мраке, темнел силуэт человека.

Из дверей оружейной украдкой выбрался юноша в черном плаще. Я затаился, чтобы меня было не видно, у Перчатки, а он задрал голову и посмотрел на чудо в небе… при священном свете которого я разглядел наконец его лицо.

Аарон де Косте.

После отбоя инициатам покидать казарму запрещалось, и пусть я сам был повинен в нарушении правил, при виде Аарона волосы у меня на загривке встали дыбом: надвинув капюшон на лицо, он юркнул обратно в казарму. Я не забыл нашу ссору в Перчатке, и в голове еще звенела его угроза о том, что мне стоит остерегаться. Зачем этот говнюк ходил в оружейную?

Проверив двери арсенала, я обнаружил, что они заперты. Прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Как же быть, подумал я. Если де Косте сейчас вернется прямиком в кровать, то мой приход он точно не проморгает и наверняка сдаст меня. Я решил поискать укрытие и переждать оставшийся мне до работы час в другом месте.

В соборе.

Я пробрался в храм через двойные двери в восточной стене, предназначенные для живых и для восхода, и затаился в алькове рядом со свечами. В соборе мне всегда становилось спокойно, в его тиши во время молитвы дышалось свободно. Я поднял взгляд на окно в виде семиконечной звезды, на вытравленные в цветном стекле образа мучеников, задержался на Мишон: облаченная в броню, она вскинула Грааль и вела за собой армию праведников. Я все еще размышлял о падающей звезде, когда услышал в темноте тихий звук, сообщивший мне о том, что я здесь не один.

Кто-то плакал.

Я прищурился, вглядываясь в озаренную бледным светом судьбоносной звезды мглу, и перед алтарем, в переднем ряду, разглядел стоящую на коленях фигуру. Лица было не видать, но глаза бледнокровки дали разглядеть волнистые рыжевато-каштановые волосы, а уши – опознать тембр голоса.

Сестра Ифе. Помощница серафима Талона.

Она плакала, склонив голову, и ее всхлипы эхом отражались от чернокаменных стен. Я не знал, что стало причиной ее слез, но ей явно было плохо. Впрочем, спросив сестру, в чем ее печаль, я выдал бы свое присутствие. И пусть она была добра ко мне, я все же решил сидеть тихо и слушать. Заговорила она за весь час лишь однажды, когда жалобно взмолилась статуе у алтаря. Крепко обхватив себя руками поперек живота, сестра вопрошала:

– О благая Дева-Матерь, яви мне истину: проклятие ты ниспослала мне или благо?

Я сидел тихо, как могила. Наконец пробили первые колокола, призывающие поваров в кухню. Сестра Ифе оправила волосы и постаралась хоть немного успокоиться. И пока она меня не заметила, я выскользнул в ночь за дверями собора. Обогнув фонтан с ангелами, покинул предел храма и поспешил к привратнику Логану у подъемника.

Худой таращился в небо, где все еще бледно светила звезда.

– Видал, малой?

– Oui. – Я снова взглянул на вестника в небе. – Видел.

– Ты как смекаешь, к добру это аль к худу?

Я подумал о плакавшей в соборе сестре Ифе, о том, что Хлоя говорила, будто все это предначертано Богом, и как играл на лице Астрид бледный свет падающей звезды.

– «Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Моей», – ответил я.

– «А все деяния длани Моей происходят из замысла Моего». – Логан осенил себя колесным знамением, закончив за меня цитату из Заветов. – Отлично сказано, малой.

– Бывают у меня озарения.

Привратник глянул на меня уголком глаза и тепло улыбнулся.

– Знаешь, де Леон, а ты ведь совсем не сопляк из захолустья, каким тя остальные тут выставить пыжатся. Славный ты малый. Для милахи-овцедрала с севера.

– Merci, добрый привратник.

Логан подмигнул мне.

– Эт точно, малой.

На конюшне, как обычно, было еще темно, а у входа меня ждали тачка с лопатой. Лошади капризничали, но я списал это на падающую с неба звезду. Оставив тачку с фонарем у первого стойла, я пошел вдоль прохода к Справедливому. Конь при виде меня зафыркал и забил копытом. Я угостил его сахарком и обнял, прижимаясь своей гладкой щекой к его, шерстистой.

– Светлой зари тебе, дружок.

Справедливый заржал и стал принюхиваться к моей блузе, и тогда я со смехом дал ему еще припрятанного сахарку. Потом, покатив тачку в главный загон, бросил опасливый взгляд на порченых под потолком. Связанные серебряными цепями, они висели тут, чтобы наши скакуны привыкали к запаху нежити, но любовью-то к ним животные все равно не проникались. Правду сказать, за две недели, что я ходил под ними, они и мне нервы помотали. Оба были мужчинами: один, тот, что постарше, упитанный; другой – тощий и оборванный, погиб лет в семнадцать. Стоило мне скинуть блузу и взяться за лопату, как они впились голодными взглядами мне в глотку. Дерьма в каждом стойле было навалом, и работать предстояло быстро, иначе, опоздай я на утреннюю мессу, наказание мое только усугубилось бы.

Я успел вывезти семь нагруженных тачек, когда вампир напал.

Если бы меня не предупредили, история окончилась бы гораздо быстрее. Но когда тень влетела в ворота конюшни, метя мне в спину, Справедливый заметно испугался и вздрогнул – вот я и обернулся. Потому-то, когда чудовище врезалось в меня и повалило на пол, его клыки впились не в горло мне, а в плечо. Я же, ревя и отбиваясь кулаками, узнал нападавшего.

Вивьен ля Кур.

Вампирша глубже вонзила клыки в мою плоть. Я снова взревел и врезал ей по башке локтем наотмашь, и мы покатились в грязи. В неистовстве она схватила меня за шею. Я попытался сбросить ее, но – Боже Всемогущий! – она была сильна. Вжав меня лицом в грязь, глотнула моей крови. Тут меня охватил восторг, дарованный поцелуем: по коже побежали мурашки, в венах зазвенело, – и я понял, что надо лишь закрыть глаза и отдаться, позволить себя выпить, поглотить целиком.

Какое же это было искушение: умереть в блаженстве, а не в мучениях.

И я подумал: смогу ли я?

Захочу ли?

Раздался звук удара и влажно хрустнула кость. Ля Кур с воплем отлетела назад и врезалась в одну из подпорок. Я же, открыв глаза, увидел над собой Справедливого: ноздри раздуты, глаза дикие. Спасая меня, он выбил дверцу стойла и врезал копытами по ребрам вампирше. Жуткое блаженство ее поцелуя развеялось, и я осознал, что чуть не умер. И когда с трудом, обливаясь кровью, встал на ноги, кровавый рай сменился моим старейшим и дражайшим другом.

Ненавистью.

Вивьен, по-прежнему одетая в похоронное платье, поднялась и посмотрела на меня. Лицо у нее было серое; она осунулась, иссушенная ужасным механизмом Алого цеха. Запястья и губы почернели от серебра, что ее сковывало. Из темных глаз, неотрывно следивших за мной, текли кровавые слезы.

– Вы убили их, – прошептала она. – Убили Эдуара и Лизетту.

Испуганные лошади жалобно ржали, а вот Справедливый стоял непоколебимо у меня за спиной. Оружия при мне не было, только лопата да серебро на коже, но мне уже случалось голыми руками уложить высококровку. Вот и сейчас я ощутил в ладони и груди жжение: чернила эгиды осветились священным Божьим пламенем. Я вскинул руку, и на ладони у меня полыхнула семконечная звезда. Вампирша отвернулась, шипя и сыпля проклятиями.

– Убирайся, пиявка, – зло бросил я.

– Пиявка? – сверкнув клыками, прошептала она. – Вы, угодники, дети Бога, сковываете нас серебром и высушиваете, и ты еще смеешь называть паразитом меня?

Зло глядя на меня холодными черными глазами, она двинулась вдоль круга света, что отбрасывали мои татуировки.

– Как ты сбежала из цеха? – в гневе спросил я, медленно отходя к тачке.

Почерневшие губы ля Кур скривились в улыбке.

– Похоже, твои святые братцы любят тебя не так уж и сильно, мальчишка.

Я сплюнул на солому.

– Яд нежити со словами втечет тебе в уши.

– Ну так подставляй их!

Она взмахнула опаленным кулаком, и слишком поздно я увидел, что она подобралась к цепи, на которой висело двое пленных порченых. Раздался треск, и скоба, державшая цепочку, вылетела. Порченые рухнули из-под потолка в главный загон, прямо в гущу перепуганных лошадей.

Теперь их было трое против меня одного.

Вивьен вылетела на меня из сумрака, скрючив черные пальцы, но свет моей семиконечной звезды и льва на груди все же слепил ее, и я, сумев отойти в сторону, саданул ее по башке лопатой. Черенок переломился, а штык помялся, как бумажный. Впрочем, удара хватило, чтобы ошеломить вампиршу. Истекая кровью, она хватила ртом воздух.

По конюшням разнесся нечестивый вой. Старший порченый сбросил с себя цепь и несся на меня. Я вскинул левую ладонь, и стоило только чудовищу заслонить лицо от света серебра руками, как я раскрутил над головой обломок черенка и вогнал его острым концом твари в глаз. Пробил ему череп насквозь.

Второй порченый все еще возился с цепью, и я устремился к нему, перескочив через загородку. Уже бежал к холоднокровке через табун взбудораженных лошадей, когда из мрака на меня опять кинулась Вивьен ля Кур. Сильная, как сама смерть, она прижала меня к столбу. Не открывая глаз, чтобы не видеть света эгиды, хотела было укусить меня в горло, но я припечатал ей щеку левой ладонью. Слух мне обласкал ее замогильный визг боли. Вампирша отпрянула, и я ударом ноги отбросил ее назад, на загородку.

Молодой порченый тем временем скинул наконец цепи и, озверевший от жажды крови, атаковал. Но он-то при жизни был мальчишкой-крестьянином, а я обучался у лучшего мастера клинка в Серебряной ордене. Я схватил тварь за руку и направил лицом с столб. Потом, выкрутив ей плечо, швырнул в солому. Львиный Коготь на расчистку конюшен я не прихватил, но вспомнил, что серебро и так со мной, куда бы я ни направился, и принялся окованным каблуком топтать твари череп, пока он не лопнул переспелым плодом, а гнилые мозги не расплескались по полу.

Другой порченый, из черепа которого так и торчал обломок черенка, снова напал на меня – налетел сзади, и я лицом ударился о столб. Я сломал себе нос, щека лопнула; и я взревел, когда чудовище впилось мне в шею. Так бы и я сгинул, прямо там, но Справедливый опять пришел на выручку: жестоким ударом промял порченому грудь, и тот слетел с меня.

И пока мой конь топтал ревущее чудовище, Вивьен гадюкой набросилась на меня. Впилась пальцами в волосы и запрокинула мне голову, готовая вонзить клыки в горло. Но я рванулся со всей силы и уже сам взвыл от боли: в руке у вампирши остался приличный кусок моего скальпа. Я нырнул к полу, перекатился к тачке и, схватив с не фонарь, швырнул его в грудь ля Кур. Плафон разбился, масло расплескалось… Дичайший вопль, который вырвался из ее глотки, родился, казалось, в самом чреве преисподней.

Дневной свет, серебро, огонь – погибель бессмертных. Ля Кур живым факелом вылетела из конюшни, озаряя бледный рассвет. Следом, спасаясь от пламени, что тянулось за ней по пятам, выбежали лошади и Справедливый – с ними. Я раздавил голову второму порченому каблуком и выбежал за ля Кур в снегопад. В ноздри ударила вонь паленой плоти и волос. Обгоревшая до костей, Вивьен взвыла напоследок – даже не от боли, а от скорби. Ее кожа трещала, как хворост, когда она упала на колени, и обманутая смерть наконец взяла свое.

Конюшня полыхала, пламя разгоралось все яростней. Метались запертые в стойлах лошади, и я, невзирая на раны – из плеча и горла хлестала кровь, голова напоминала ошкуренный фрукт, – метнулся назад, спасать животных. Набил тачку снегом и вывалил его на расползающийся огонь. Повторил, еще раз. Дым набился в легкие, жар опалял мне кожу, но, даже раненый, я оставался бледнокровкой. И прибыв исполнять обязанности, Каспар с Кавэ, ошарашенные, застали меня сидящим посреди смрада от горелой плоти, соломы и дерьма; грудь и плечи у меня были все в крови, волосы пропитались ею, зато пожар я потушил, а все три вампира обратились, сука, в пепел.

– Господь Всемогущий… – только и выдохнул Каспар.

Кавэ застыл в нерешительности, ошарашенно пялясь на меня, а его брат опустился на колени и спросил:

– Что тут случилось, Львенок?

Я мотнул головой в сторону праха ля Кур, который еще дымился на свежем снегу.

– Убить меня хотели, – еле выговорил я, ворочая сломанной челюстью.

Ребята быстро сообразили, что к чему, и изумленно воззрились на меня. Потом вдвоем отнесли к облачной платформе. Каспар смуглыми и окровавленными руками прижимал мою блузу к ранам, оставленным клыками нежити, а Кавэ отправился собирать лошадей. И пока мы поднимались, Каспар все смотрел на черное пятно, оставшееся от ля Кур.

– Чудо, что ты голыми руками уложил их всех, mon ami, – сказал он.

– Хвала Господу, – пробормотал я.

Каспар осенил себя колесным знамением, а я опустился на задницу. Ни холода, ни кровоточащих ран, ни боли в сломанных костях я не чувствовал. Только вспоминал снова и снова слова Вивьен ля Кур, которые она сказала перед смертью: «Похоже, твои святые братцы любят тебя не так уж и сильно».

Да, нежить врала напропалую, ни единому слову нечестивой твари верить было нельзя, но я не мог не задаться вопросом: как она, сука, вырвалась из цеха?

Я вспомнил, человека, покидавшего кузню.

В черном плаще.

Он крался, точно вор.

Аарон, мать его, де Косте.

И я снова пробормотал, уже потише:

– Убить меня… хотели…