I. Все глубже и глубже

– Мы скакали сквозь ночь, словно за нами гналась преисподняя. Сыпал первый зимний снег, а на руках у нас все еще темнела запекшаяся кровь после сражения у дозорной башни, но лишь когда солнце втащило свою жалкую задницу на небосвод, я более или менее почувствовал себя в безопасности. Дневной свет больше не был губителен для нежити, но Дантон Восс не собирался снова атаковать, не войдя в полную силу.

Следующего нападения следовало ожидать ночью.

Мы въехали в протяженную рощу мертвых, опутанных и задушенных грибами дубов. Северный ветер нашептывал нам свои холодные тайны, покусывая за уши и посиневшие кончики пальцев. Я ехал в стороне от отряда, искоса поглядывая на эту чудную компанию и гадая, насколько глубоко дерьмище, в которое втянула меня малышка Хлоя Саваж.

Я не видел ее больше десяти лет и все равно подивился переменам в ней. Прежде она была книжным червем, чопорной и болезненно набожной, но сейчас ее веснушки выцвели, глаза постарели. Это была не девочка, но женщина. И одевалась она скорее как солдат, а не монахиня: темное сюрко поверх кольчужной рубашки, на поясе сребростальной меч, за спиной – колесцовое ружье, а непослушные мышасто-каштановые кудри собраны в длинный хвост. И тем не менее, пока мы ехали по мертвому лесу, она без конца теребила семиконечную звезду на шее и шевелила губами в беззвучной молитве.

За спиной у Хлои ехал Диор. Обхватив святую сестру за талию, он почти без умолку трещал. Выглядел он, конечно, странно: кафтан помещика, бриджи короля попрошаек и спутанные пепельные волосы на ярко-голубых глазах. За пазухой он носил посеребренный кинжал, а в душе – большую злобу на весь мир. Я бы дал ему лет четырнадцать, но отчаянный, рожденный в канавах, он легко входил в раж и на меня посматривал так, будто готов был за пол медного рояля перерезать мне глотку.

Сирша передвигалась пешком, рядом с ней скакала Феба. Рубака больше всех в отряде впечатлила меня; кралась она в лесу, как призрак, а двигалась с таким изяществом, что становилось ясно: клинками обвешалась не для фасону. Под плащом из волчьих шкур на ней была кожаная куртка с прекрасным тиснением, кольчуга и килт в клетку: черный и три оттенка зеленого. На правой стороне ее лица алела татуировка: две переплетенные ленты. Почти все лошади нервничали из-за ее рыжей львицы, а вдвоем с кошкой они почти постоянно пропадали где-нибудь на разведке, возвращаясь только время от времени – проведать нас.

Замыкали колонну отец Рафа и Беллами Бушетт: священник и бард ехали бок о бок. Рафа носил рясу из светлой домотканой материи, в какой ходили почти все священники. Его темное морщинистое лицо напоминало старую дубленую кожу, а на кончике носа опасно балансировали толстые квадратные очки. С виду монах был тощ, мизинцем перешибешь, но я все еще помнил сражение у башни, когда колесо у него на шее засияло ярко, словно костер, и он прогнал ту странную высококровку в маске.

На Беллами был отличный темно-серый дублет, кольчуга и плащ из шкуры серой лисицы. На шее висела посеребренная цепочка с шестью музыкальными нотами, на поясе – длинный меч; свою серую фетровую шапочку бард так лихо заломил набок, что та просто чудом держалась на голове. Челюсть у него по форме напоминала полотно лопаты; уж не знаю, как он за ней ухаживал, но щетина все еще была идеальной трехдневной длины. На вид певуну я бы дал лет двадцать, но на лютне из кровокрасного дерева он играл так, как тринадцатилетний мальчишка играет со своим членом.

– Искусно? – уточнил Жан-Франсуа.

– Постоянно. Ненавижу, сука, бардов. Почти так же, как картошку.

– Почему?

– Рифмоплеты – дрочилы, – вздохнул Габриэль. – А менестрели – те же рифмоплеты, которым дали ублажить себя на публике. Напыщенные зануды, считающие, будто их мысли достойны переноса на бумагу, не говоря уже о том, чтобы, сука, послужить материалом для баллад.

– Так ведь музыка, де Леон… – Вампир, впервые оживившись, подался вперед. – Музыка – это невыразимая истина. Мостик между разными душами. Когда двое не разумеют на языке друг друга ни слова, их сердца могут одинаково воспарить при звуке одного рефрена. Одари человека важнейшим уроком, и назавтра он все позабудет. Одари его прекрасной песней, и он станет напевать ее до тех пор, пока вороны не сложат себе гнездо из его костей.

– Складно поешь, вампир. Однако правда поострее будет. Правда в том, что почти все кропают песенки, лишь бы послушать собственное пение. Остальные же поют не ради песни, а чтобы сорвать в конце аплодисменты. Знаешь, чему большинство не обучено?

– Ну, скажи, Угодник.

– Держать, сука, рот на замке. Не умеют они просто сидеть и слушать. Ибо в тишине мы себя и познаем, вампир. Лишь когда замираешь, слышишь по-настоящему важные вопросы, которые скребутся у тебе в черепе, точно птенцы в яйцах. Кто я? Чего хочу? Кем я стал? Правда в том, что вопросы, звучащие в тишине, – всегда самые страшные, поскольку большинство людей не удосуживается выслушать ответы. Знай себе пляшут, поют, дерутся, трахаются. Тонут, заливая себе в глотки ссаки и накачивая легкие дымом, а головы – всякой херней, лишь бы не знать правды о том, кто они есть. Запри человека на век в комнате с тысячей книг, и он познает миллион истин. Запри его в комнате всего на год в тишине, и он познает себя.

Вампир посмотрел, как угодник-среброносец допивает вино вместе с осадком, а потом заново наполняет бокал до краев.

– Знаешь, что такое ирония судьбы, де Леон?

– Шутки, понятные только самой жизни?

– Ополовинив вторую бутылку и потея от ломки в ожидании очередной дозы, он еще распекает окружающих за их пороки. – Жан-Франсуа цокнул языком. – Хуже дурака – только дурак, возомнивший себя философом.

– Я свое в тихой комнате отсидел, вампир. Знаю, кто я. – Угодник с улыбкой поднял бокал. – Просто мне это не сильно нравится.

Наконец мы перешли Юмдир вброд, омыв бока лошадей в бегущих водах реки. Когда вода сделалась глубже, Диор, похоже, разозлился. Мальчишка, видать, боялся намочить этот свой миленький краденый кафтан. Зато хотя бы трещать на время перестал. Шлюха промокнуть была не против, и я тепло почесал ей за ушами. Видимо, несмотря на смену обстоятельств, она была рада со мной познакомиться: может, я как хозяин был лучше тех двух инквизиторш, у которых ее увел? Жаль только, не было сахарку ее угостить.

Когда мы въехали на замерзший противоположный берег, я развернул старую карту и достал подзорную трубу – поглядел напоследок на оставшиеся позади земли. В Зюдхейме царило тепло и еще оставались небольшие клочки цивилизации, не занятые голодными холоднокровками, зато впереди лежали раздираемые войной пустоши Оссвея. До реки ехать было по меньшей мере месяц – и то, если бы за нами никто не гнался, хотя я, правду сказать, на погоню рассчитывал.

– Зачем Восс отправил Велленского Зверя по вашему следу? – спросил я.

Вопрос не давал мне покоя весь день, и вот теперь, когда мы пересекли реку и оказались как бы в безопасности, я не смог его не задать. Я по-прежнему почти ничего не знал о маленьком отряде Хлои: кто они и почему собрались вместе? Если им предстояло послужить приманкой для Дантона, я хотел знать, что именно насаживаю на крючок.

– Откуда вообще Вечный Король узнал про эту хрень с Граалем?

Я оглянулся через плечо на Хлою и сидевшего позади нее Диора. Мы ехали по узкой полосе земли, назвать которую дорогой язык не поворачивался. Мертвые деревья утопали в тенях и замерзших грибных завязях, покрытых корочкой серого снега. Однако Хлоя, закрыв глаза, обратила лицо к небу. Видно, молилась.

– Хлоя?

– Боюсь, что в том моя вина, Угодник, – вздохнул старик Рафа.

– Что ж, лучше выкладывай начистоту, священник. За нами охотится одна из опаснейших пиявок во всей империи, и мне бы хотелось знать о причинах. Как только Дантон соберет побольше сил, он ринется за нами, словно матрос в увольнительной – в поисках ближайшего борделя.

Дрочила на время перестал бренчать на лютне и подсказал:

– Он имеет в виду «с большим энтузиазмом», отче.

– Merci, Беллами, смысл я уловил. – Старик тепло посмотрел на меня. – И опасаюсь, что принц вечности станет не единственной тенью у нас за спиной, Угодник.

– У меня нет времени на загадки, старик. Лучше начинай с самого начала.

Рафа глубоко вздохнул.

– Я с юных лет служил Богу. Еще ма…

– Постой-постой. – Я вскинул руку. – Говоря о начале, я не имел в виду историю, сука, твоей жизни. Переходи сразу к сути, священник.

Тут мне наконец удалось привлечь внимание. Хлоя взглянула на меня, вскинув бровь; Диор сердито обернулся, а дрочила хихикнул, настраивая лютню. Oui, я вредничал. Просто трубку на стенах Гахэха выкурил больше суток назад, и жажда уже взяла меня за яйца. Кровь, которую я сцедил из сердца птенца, так и лежала у меня за пазухой, и я почти ощущал ее вкус, но времени не было даже почесаться, не то что приготовить дозу санктуса. Вот я и разделил оставшиеся скудные запасы на небольшие порции, которые покуривал, лишь бы держать себя в руках.

Большую часть времени.

– Ну что ж, согласен. – Рафа откашлялся. – Я сорок один год служил в ордене Святого Гийома, я лингвист и астролог. Изучаю небесные сферы. – Он воздел руки к небу, точно дирижер перед оркестром. – И когда солнце наше заслонила тень, я посвятил жизнь тому, чтобы узнать, как это исправить.

– Отец Рафа скромно умалчивает, – вмешалась Хлоя, – о том, что он – один самых исключительных умов империи, изучающих мертводень.

Старик улыбнулся, показав мелкие сточенные зубы.

– Вы льстите мне, добрая сестра.

Хлоя поклонилась.

– Заслуженно, добрый отец.

– Oui, oui, я ему потом зад оближу, – прорычал я. – Но Сан-Гийом – это винокурня, а не библиотека. Раньше на его холмах располагались лучшие ячменные поля в Оссвее, да и сегодня там гонят водку, от которой краска со стен сходит.

– И верно, мое братство зарабатывало на продуктах хмеля. – Рафа кивнул. – Однако прибыль шла на сбор и сохранение знаний. Сан-Гийом может похвастать одной из лучших библиотек в империи, Угодник.

– Последние семнадцать лет я искала сведения о мертводне в Сан-Мишоне, Габи, – сказала Хлоя. – Но десять лет назад брат Финчер рассказал мне, что один монах в Сан-Гийоме тоже истово ищет знаний на эту тему. Я отправила Рафе письмо, и он ответил.

«Так началась наша долгая переписка. – Старик тепло и по-отечески улыбнулся. – И крепчайшая дружба с одним из самых пытливых умов, какие мне доводилось встречать в…»

– Да чтоб меня, – вздохнул я. – Она уже замужем, священник. Да не за кем-нибудь, а за Богом.

– Что ты за желчный говнюк, герой, – зло проговорил Диор. – Или это у тебя природный дар?

– Щель закрой, мальчик. Взрослые беседуют.

Хлоя стиснула мальчишке руку.

– Диор… прошу тебя…

Тот умолк, взглядом ярко-голубых глаз меча кинжалы мне в шею.

– Следующие десять лет, – продолжал Рафа, – мы с сестрой Хлоей обменивались сведениями, шли по слабому следу через тысячи текстов. Совет доброй сестры открыл мне глаза, я по-новому взглянул на книги и на страницах потрепанного тома откопал послание, написанное в манере, которая тебе уже, наверное, знакома, Угодник?

Наши с Хлоей взгляды встретились, и я медленно кивнул.

– Что за послание?

– Стих, на старотальгостском. «Из чаши священной изливается свет, и верные руки избавляют от бед. Перед святыми давший обет, один человек вернет небу цвет».

– Это пророчество, Габи. – Глаза Хлои зажглись знакомым огнем. – Пророчество, в котором говорится о Граале и полном окончании мертводня.

Я фыркнул.

– И настоятель, узнав об этом, взял и отпустил тебя? Одну?

– Чуть больше года назад я убедила его, что в этом есть смысл. К тому времени война распространилась широко, но даже на такую сомнительную авантюру он смог отрядить несколько угодников. И он послал со мной двух братьев. Брата Тео Пети и его ученика Жюльена.

– Тео я помню, – улыбнулся я. – Хороший человек, а фехтовальщик еще лучше. Ну, и как там старый пес поживает?

Хлоя опустила взгляд. Старый отец Рафа осенил себя колесным знамением.

– Однажды ночью мы попали в засаду, – сказал он. – Пересекали Оссвей вскоре после того, как меня забрали из Сан-Гийома. Нас атаковал боевой отряд крови Дивок. Брат Пети и Жюльен…

Я взглянул на сребростальной меч Хлои и только тут сообразил, кому он принадлежал раньше.

– Сука…

Рафа кивнул.

– Мы, не падая духом, странствовали так больше года, однако требовалась помощь. Полгода назад в Суль-Ильхаме к нам примкнул юный Беллами…

Дрочила извлек из лютни ноту, чтобы придать рассказу больше драматичности.

– Юная Сирша с нами где-то три месяца, – продолжал Рафа. – А мсье Лашанс – самое недавнее пополнение нашей маленькой шайки.

– Ладно… Ну а если не считать поэзии безумца и мелкого господина Щавштаныкакналожу, то как о вашем походе прознал Вечный Король?

– Говорю же, вина, похоже, на мне, – напомнил священник, почесывая седую остроконечную бородку. – Как только мы с Хлоей собрали убедительные доказательства, я известил о том главу моего ордена, и настоятель Лиам отправил весть об открытии в столицу, понтифику Госкойну. Мы опасаемся, что кто-нибудь в ближайшем окружении понтифика мог… поддаться скверне.

Я сердито закусил губу, обдумывая его рассказ.

– Что ж, я все это по-прежнему считаю бредом, но раз уж Вечный Король отправил за вами Велленского Зверя…

– А за что его так прозвали?

Спрашивал Диор, тогда как остальные помалкивали. Я оглядел мальчишку – такого важного, сердитого. Во рту он держал незажженную ловикорневую сигариллку. Потом я посмотрел в глаза Хлое, но та предостерегающе мотнула головой. Однако я решил, что этому козленку пойдет на пользу небольшое просветление насчет того, в каком дерьме мы оказались.

– Веллен стал первым городом, павшим под натиском Вечного Короля, – сказал я. – Это случилось семнадцать лет назад. Обрушив врата, Восс перебил в городе всех мужчин и женщин, пополняя ряды своего легиона. Его дочь Лаура загубила всех младенцев и искупалась в их крови, но сыночек Восса, Дантон, имел склонность к нетронутым девицам. Если верить слухам, он согнал всех девушек, каких отыскал, в подвалы Веллена, запер их, кормил, а каждую ночь выпускал за стены города по десятку.

– Зачем? – Диор нахмурился.

– Ради забавы. Он обещал пощадить тех, кто сможет не попасться ему до рассвета, а потом отлавливал одну за другой: выслеживал и нагонял посреди мерзлых пустошей, забивая, как свиней. Так он извел всех девушек в городе, и это продолжалось несколько месяцев. Последнюю, от которой к тому времени осталась сломленная, пустая оболочка, он отпустил – да и то лишь затем, чтобы она, лопоча, могла поведать о бойне.

– Твою Богу душу… м-мать… – прошептал бард.

– Не богохульствуй, Беллами, – пробормотала Хлоя.

– Вот кто за нами охотится, мальчик, – сказал я. – Вот такая вот гончая за н…

Я не договорил, услышав отдаленный топот копыт. У меня участился пульс. Я подумал, не накликал ли Зверя разговорами о нем, но мысли о Дантоне испарились, стоило мне взглянуть на раскисшую дорогу позади нас – по ней скакало с десяток всадников. Это были мужчины, солдаты в багряных табардах, но впереди ехали две женщины: длинные темные волосы, клиновидные челки, вуали. Стоило мне узнать их, и сердце ушло в пятки. Облегающие кожаные пальто, черная кольчуга и лица – такие одинаковые, что принадлежать могли только близняшкам. На правой руке у каждой было по черной латной перчатке, а кровокрасные табарды были отмечены символом цветка и кистеня Наэля, ангела благости.

Инквизиторская когорта…

– Сука, – вздохнул я.

– Су-у-ука, – протянул Диор.

– Су-у-ука? – переспросил я его.

– Су-у-ука-а-а, – кивнул он.

Вдалеке пропел горн и раздался окрик:

– Стоять! Именем инквизиции!

– Проклятье Девы-Матери на них, – прошипела Хлоя.

Беллами хлопнул свою лошадь по крупу и взревел:

– Ходу!

И мы погнали, гремя копытами по грязи, спеша уйти от когорты. Скакали мы во весь опор, но наездник из старика Рафы был паршивый, да и скакунам нашим после утомительного ночного заезда требовался роздых. Обернувшись, я увидел, что когорта настигает нас, а уж если предстоит драться, холоднокровка, то не дело тратить силы на бегство.

Я взялся за рукоять Пьющей Пепел и извлек ее на тусклый свет дня.

«Не т-та ли это монахиня, к-которую ты подстрелил?»

– Та самая.

«Выглядит расстроенной. Надо б-было ей цветы послать. Д-девушкам цветы нравятся, Габриэль».

– Убери лютню, Бушетт! – воскликнул я. – Тут драться надо!

– Нет! – послышался крик.

Я уловил какое-то движение и обернулся: через лес, проворно, как олень, в вихре рыжевато-белокурых прядей к нам неслась Сирша, а за ней размытым красным пятном – Феба. С невиданной ловкостью рубака вскочила в седло впереди Рафы и схватилась за поводья.

– Их слишком много, не отбиться! За мной!

Сирша направилась в мертвый лес у обочины. Следом за ней поскакали Хлоя с Диором, а Беллами, проезжая мимо меня, подмигнул. Лютни из рук он так и не выпустил. Я задержался, чтобы выстрелить из пистолета, а потом понесся следом за бардом. Вместе мы проломились через гнилой кустарник и высоченные заросли шампиньонов да поганок.

Свет потускнел, сверху руками попрошаек раскинулись спутанные ветви. Погоня не отступала, и я услышал новый окрик: «Во имя инквизиции, стоять!» Ну, право слово, когда это помогало? Я не знал, куда заводит нас рубака, но в лесу она ориентировалась отменно, и вот мы летели по замерзшей ежевике, сквозь ветки, и наконец очутились в узком овраге.

Лощина была глубока и широка, а над головами у нас сплелись покровом старые корни и свежая поросль душильника. Львицы поблизости не было, а Сирша жестом остановила нас и приложила палец к губам – молчите, мол. Хлоя склонила голову в молитве, Рафа теребил колесо на шее. Снова протрубил рог, и тихо, приближаясь, загрохотали копыта.

– Талия! – прокричала женщина. – Ты их видишь?

– Валия! Сюда!

«Мне нравится ее г-голос. Это голос красавицы. Она к-красивая?»

Я сердито посмотрел на меч, на образующую эфес посеребренную фигуру женщины.

«Я не в настроении сегодня кромсать монашек, Габриэль. Накромсалась б…»

– Заткнись, – прорычал я.

Рафа глянул на меня через плечо.

– Я молчу, Угодник.

– Тщ-ш-ш! – шикнула на нас Сирша.

Топот копыт стал громче, послышался хрип коней и неровное дыхание всадников – когорта приближалась. Если бы эти шавки Господни нагнали нас, в овраге началась бы кровавая бойня, но они яростным громом пролетели мимо в десятке-другом ярдов к югу, и мое сердце успокоилось. Хлоя осенила себя колесным знамением; Диор у нее за спиной стиснул в руке кинжал: от морозца его щеки разрумянились, а губами он сжимал нераскуренную сигариллу. Мальчишка взглянул на меня из-за мочалки своих белых волос, и в его взгляде я увидел больше ярости, чем страха.

Этот Диор Лашанс мог быть кем угодно, но только не трусом.

Звуки погони стихли. Когда на меня сверху упала тень, я вздрогнул, но, подняв взгляд, увидел на краю оврага Фебу. Горная львица смотрела на меня сверкающими золотыми глазами, а из-за шрама ее оскал напомнил улыбку.

– Пронесло, – шепнула Сирша. – Погнали отсель.

Не говоря ни слова, мы подчинились и вывели коней из оврага. Затем свернули на север и поехали сквозь падающий снег; бежавшая позади колонны Феба поглядывала на меня со Шлюхой голодными глазами. Судя по звукам, инквизиторский отряд удалялся в противоположную от нас сторону, однако я понимал: скоро они сообразят, что их обдурили.

– Ты их знаешь.

Подняв голову, я увидел, что Диор смотрит на меня со своего места за спиной у Хлои.

– Ты знаешь этих сучек.

– Мы пересекались. Коротко.

Беллами посмотрел на меня искоса, а отец Рафа уставился с любопытством.

Даже Хлоя метнула в меня недобрый, подозрительный взгляд.

– Как это вы встречались?

– Я выстрелил одной из них в спину и увел лошадь.

Диор фыркнул. У Хлои отвисла челюсть.

– Габриэль де Леон, ты стрелял в монахиню?

– Убивать не хотел. То есть… специально не хотел. – Я чуть огорченно поскреб подбородок. – Хотя я впечатлен, что те порченые их не убили.

Хлоя так и вытаращилась на меня, а я лишь пожал плечами.

– Длинная история.

В самой верхней комнате башни Жан-Франсуа прокашлялся и нетерпеливо постучал пером по страничке книги.

– Напоминаю: как…

– Инквизиция – это сестринский орден Единой веры, – вздохнул Габриэль. – Наделенный полномочиями искоренять ересь в церкви. В отличие от большинства орденов, эти сестры не присягают ни Богу, ни Деве-Матери, ни мученикам. Только Наэлю, ангелу благости. Но смысла в этом не больше, чем в моих речах после четвертой бутылки вина.

– А если точнее? – спросил вампир.

– Если точнее, то это просто свора сраных садисток. Они верят, что блаженство по-настоящему ценят, лишь избавившись от боли, и единственная служба, которую они отправляют, это пытки. – Габриэль поднес бокал к губам. – «Узда сплетен», «Вилы еретика», «Грудорвака». Больные сучки изобрели все это. Когда в шестьдесят четвертом году в ереси обвинили старого кардинала Бродо, то его препоручили заботам верховной инквизитрикс из Башни слез в Августине. Говорят, с него спустили шкуру, а потом на ночь оставили в соли, чтобы предотвратить заражение. Через день бедолага сознался во всем, а его еще неделю продержали в живых. В конце ему скормили его же причиндалы и оставили истекать кровью.

Жан-Франсуа выгнул бровь.

– Это правда?

– С хера ли мне знать. – Габриэль пожал плечами. – Правда не должна портить хорошую сказку. Но на банкет их лучше не приглашать. Если только ты не любишь беседы о том, как в детстве тебя недолюбили и как лучше всего спихивать щенков с моста, чтобы не запачкать кровью сапожки.

И да, верно, я выстрелил одной из них в спину, а эти сучки любили затаить обиду. Говорят, лучшая месть – это жить припеваючи, но ведь куда приятнее сплясать при кровавых лунах в накидке из шкуры врага. И судя по тому, как нервно мои товарищи переглянулись, я понял: когорта, когда я наткнулся на нее, застрявшую в грязи, а потом увел Шлюху, – ехала в Гахэх не за тем, чтобы снять пробу с водки.

За нами и так гнался сын Фабьена Восса, но маленькая шайка Хлои, похоже, умудрилась привлечь внимание еще и инквизиции.

Дерьмище, в котором я оказался, внезапно стало глубже фута на три.