XV. Принц вечности

За оставшееся время мы подготовились как могли. То есть ужасно.

Я успел повидать с полдесятка осад, но ни разу защитников не было так мало. В изобилии хватало только воды: от монастыря вниз по склону и в самые недра реки Вольты тянулся сложный насос, при помощи которого монахи ежедневно добывали ее для своих нужд. Беллами со всей доступной ему быстротой крутил ручку, а Рафа благословлял и воду, и заодно фонтаны во дворе. В винокурне я нашел небольшой химический цех, а в нем – разбросанные фиалы с селитрой и серой. На пару пригоршней черного игниса мне хватило.

Сирша таскала бочки и бутыли. Мое черное и высохшее сердце скукожилось при мысли о том, что придется тратить такой крепкий спирт, пусть даже это и сраная водка. Впрочем, мы залили парапет и внешний дворик у ворот и посыпали их для верности стружкой. Вылили все до капли, но я приберег и для себя бутылочку, залив ее в себя, лишь бы приглушить крепчающую жажду.

Темное солнце уже опускалось за горизонт, и оставались считаные минуты до того, как тьма падет топором палача. С чувством, будто в живот мне натолкали битого стекла, я оглядел отряд. Сирша и Рафа выглядели стойко, Беллами и Хлоя немного колебались, зато Диор напоминал скалу.

– В общем, так, – сказал я. – Если эта сука Лиат сказала хотя бы слово правды, то Дантон собрал всех порченых на мили вокруг. Они пойдут, куда прикажет владыка крови, и на сей раз нападать они станут не бездумно. Сирша, мы с тобой держим стены, но когда они пробьются – а они пробьются, – Беллами подожжет стрелой спирт, и все мы отступим к собору. Это не просто святая земля, его окна еще и слишком узки, в них не пролезть, да и входа всего два.

Диор, который грыз и без того обкусанный ноготь, сказал:

– Ловушка для червей.

– Чего? – переспросил я.

– Мы с друзьями еще в Лашааме придумали один трюк, – пробормотал мальчишка. – Берешь красивую девицу и запускаешь ее в злачный кабак, там она сверкает тугим кошелем, а пропустив стаканчик, уходит. Тогда кое-кто пускается следом за ней с расчетом избавить от груза монет, а то и ради кое-чего еще. Но девка заводит этого типа в глухой переулок, где ждешь ты со своей шайкой. Тузишь его от души и забираешь все добро, потом идешь спать, довольный тем, что отмудохал сволочь, которая этого заслуживала. – Диор пожал плечами. – Я называл это ловушкой для червей.

– Это вы так забавлялись? – спросил Рафа.

– Пропитание добывали. Но разве грех получать наслаждение от работы?

– Говоря языком военных, это называется бутылочное горлышко, – поправил я.

Мальчишка шмыгнул носом.

– Мое название лучше.

– Как угодно. – Я со вздохом махнул рукой в сторону круглого здания позади нас. – А теперь о плохом: мы облили спиртом парапеты, и у нас осталось водки только на один проход в собор. Западный. Хорошие новости – в таком замкнутом пространстве пары крепкого спирта рванут, как бздея чревоугодника в свечной лавке. Так что отступайте западной дверью. Порченые побегут следом, и Диор будет ждать их с огоньком.

– А после? – спросила Хлоя.

– Если повезет, мы проредим их ряды так, что у меня будет шанс добраться до Дант…

Охнув, я согнулся пополам: живот скрутило с такой силой, что даже ногти и зубы зашевелились. На какое-то время я забыл обо всем, кроме жажды: тепло, запах моего отряда, биение сочной, горячей багряной крови в жилках у самой кожи…

– Габи? – позвала Хлоя. – Ты как?

– П-просто охеренно…

– А с виду ты как лужа поноса, Угодник, – мрачно вскинула Доброту Сирша. – Оставь костлявого принца мне. Ни сёдня, ни завтра я не помру.

Беллами мрачно кивнул.

– Я не унесу с собой в могилу песню.

– Благослови вас всех Господь, – сказала Хлоя, глядя на меня большими от тревоги глазами. – Да ниспошлют нам Бог, Дева-Матерь и мученики победу над злом.

Я взглянул на Диора, все еще ощущая огонь в животе:

– Жди сигнала, мальчик.

– Буду, герой.

Я взглянул на Рафу.

– Сделаете одолжение, отче?

– Проси, Угодник.

– Если увидитесь сегодня с Творцом – пните Его за меня по яйцам.

Мы с Сиршей и Беллами поднялись на окутанные водочными испарениями стены. Рафа и Хлоя ждали во дворе при свете трепещущего факельного пламени, а Диор спрятался в соборе. С боков нас окружали отвесные утесы, а это значило, что подступ к нам у Дантона всего один, но по мере того, как сгущалась темная морозная ночь, я все больше сомневался, что нам хватит сил его сдержать.

Да еще жажда… О, великий Спаситель, как же я хотел пить.

– Запомните, – прошептал я, – в собор отступаем через западные двери. Проход для мертвых.

– Как поэтично, – пробормотал Беллами. – Если выживем, я такую балладу сочиню.

Сирша стиснула зубы и крепче сжала топорище.

– Идут.

Вглядевшись во тьму, я увидел, как по склону катится вверх целое воинство. Обнажив клыки, я достал из ножен меч, и посереберенная дама на эфесе, как всегда, мне улыбнулась.

– Удачи, Пью…

«Не умирай п-при мне сейчас, Габриэль. Нам еще семерых подонков зарубить, з-зарубить».

На Сан-Гийом в наступающей ночи неслись темные фигуры. Я насчитал сотню порченых, но против нашего маленького отряда это было равносильно многотысячной армии. А где-то во тьме затаился их мрачный воевода. Пока что я его не видел, зато ощущал – словно тень у себя за спиной. С такими, как он, я бился большую часть жизни, но мысли о Дантоне Воссе по-прежнему внушали мне ужас.

– Заметь, не пугали, а просто… внушали ужас.

– Отчего же? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль покачал головой.

– Прежде я не понимал, что заставляет людей вроде него становиться такими чудовищами. То ли это следствие долгой жизни, то ли потребность потакать темнейшим желаниям, лишь бы избавиться от смертельной скуки … Но побродив по свету достаточно долго, насмотревшись на обыденную муть в людских душах, понимаешь, что Дантон никем, собственно, и не становился. Он просто сбросил оковы ответственности. Дай человеку власть творить что угодно, и он займется ровно тем же. Ведь воплощать свои самые злодейские замыслы людям не дает страх, что им это с рук не сойдет.

Порченые Дантона, полусгнившие и молчаливые, перли на нас. Следя за ними, я высыпал оставшиеся хлопья санктуса в чашку трубки. Закрыл глаза, вдыхая дым и вслушиваясь в хруст снега под ногами, я ощущал, как тают на лице холодные снежинки, улавливал слабые нотки смерти и крови в воздухе, запах кожи на Сирше, страха Беллами…

– Габриэль…

…песню ветра в вышине и воды внизу, тяжесть меча…

– Де Леон!

Открыв глаза, я увидел Беллами – тот вперил в меня недоуменный взгляд. А мертвые все приближались: выпучив пустые глаза и высунув гнилые языки.

– Тебе разве не положено облачиться в серебро? Нам как никогда нужна эгида! При осаде Тууве твоя вера сияла так, что нежить слепла. В битве при Бах-Ши…

– Ты че, еще не понял, Бэл? – спросила Сирша.

– Чего?

Рубака со вздохом посмотрела на меня.

– Че толку от энтих картинок? Че проку от проводника веры? Ежель в человеке энтой веры ни на грош не осталося?

Налетела нежить, и время на разговоры вышло. Какие-то мертвяки врезались в ворота и бились о створки, прочие, подобно воде, хлынули на стены. Я запалил фитиль бомбы с игнисом и швырнул ее. Когда она рванула, во все стороны, пронзая плоть холоднокровок, полетели гвозди и куски металла. Поднялись и Сирша с Беллами – забрасывая нежить святой водой и горящими стрелами. Порченые сыпались, но им на смену лезли другие, тараща мертвые глаза и раззявив голодные рты, и вот они перевалили за стены.

В дело пошли клинки. Орудуя ими, мы пробегали по стенам целые мили, туда и обратно, в отчаянной попытке остановить прилив. Беллами отступал по мосткам на востоке, не рискуя стрелять из страха подпалить спирт у нас под ногами, а мы с Сиршей рубили нежить: сухопарый старик, тощий парнишка, сгнившая мать с раздутым брюхом, в котором носила ребенка, еще когда ее убили, – все пали под ударами Пьющей Пепел. Но в душе у меня созревало нехорошее чувство, становясь все мрачнее с каждой секундой.

Где, дьявол его подери, Дантон?

Беллами ахнул, схватившись за лоб.

– Я… я его ч-чувствую… в г-голове.

– Гони его, Бэл! – закричала Сирша.

– Н-не могу…

– Матери-Луны, где же он?

– ГАБРИЭЛЬ!

Я обернулся на крик Хлои, и сердце у меня ушло в пятки. Позади нас, на западном парапете сидел, точно тень, он. Обтекая его, через стену лезло воинство порченых, целые десятки мертвяков, и до меня дошло, что им хватило нечестивых сил влезть по склонам утесов, обойти нас с флангов и не попасть в огненные ловушки.

– Хитрая сволочь… – прошептал я.

– Назад! – Рафа вскинул руку с горящим во мраке колесом. – Прочь, говорю!

Холоднокровки посыпались во дворик, но Хлоя и Рафа стояли храбро: сестра размахивала сребросталью, а колесо в руке священника пылало огнем. Первого порченого, что спрыгнул на землю, Феба разорвала на части, второму Хлоя отсекла ноги у колен. Я зарубил порченого на стене и проорал Сирше:

– Нас обошли с флангов, отступаем!

Беллами поджег стрелу и зарядил ее в арбалет.

– Он был у меня в голове, он…

– БУШЕТТ, ПОДЖИГАЙ!

Сирша спрыгнула со стены во двор. Ворота уже поддавались под натиском снаружи, а через стены переваливалось все больше порченых, но вот Беллами выстрелил в мостки, на которых стоял я. Спирт и опилки занялись ярким и шипящим пламенем. Порченые валились, загораясь, словно сушняк; некоторые даже, шипя от боли, падали в толпу своих же и тем самым поджигали их. Но прибывали новые – безжалостным голодным потоком. Я развернулся и посмотрел на их владыку. За спиной у меня взвилось пламя, и я устремился по вдоль западной стены, намереваясь зарубить темного пастыря, чтобы стадо разбежалось.

– ДАНТОН!

Вампир обернулся, посмотрел на меня, тогда как его овцы продолжали сыпаться вниз, во дворик. Одетый во все черное: кафтан и сорочка с пышными манжетами, шейный платок в крови последнего убитого бедолаги. В глазах Дантона проглядывали века убийств, а дарованная ими сила текла в его жилах.

«Хотя б-бы рукой его схвати, Габриэль…»

Он вскинул саблю и отвел удар Пьющей Пепел. Я смутно понимал, что где-то на восточной стене Беллами стреляет подожженными стрелами по мертвякам внизу, во дворике; в руке Рафы сияет серебряный свет, а Хлоя с Сиршей бьются бок о бок. Но смотрел я только на своего врага. Клинки пели, я скривил губы в яростном оскале. Лезвие Дантоновой сабли распороло мне руку, но я этого даже не почувствовал. Другим ударом он рассек мне щеку до кости, а я и не моргнул.

– Да у тебя жажда, полукровка, – прошипел Дантон.

– А у тебя поджилки трясутся, пиявка, – зло ответил я.

– Мне нравится твоя новая монахиня. Она чуть ниже той, другой. Ну, как она на вкус?

Получив от него удар, я отлетел назад и, щеря клыки, скользнул по мосткам.

– Впрочем, нет, не говори, – улыбнулся он. – Сам скоро выясню.

Завопила Хлоя, вскрикнул Беллами. С фланга зашло еще больше порченых: они теперь лезли на восточную стену. Барда ударили сзади, и он выронил арбалет. Нежить напала на него с двух сторон сразу, и он в отчаянии скинул со спины лютню, окунул этот прекрасный инструмент из кровокрасного дерева в бочку с огнем и стал размахивать им как дубиной.

– Назад, сволочи, НАЗАД!

Нежить захлестывала нас: их набежало слишком много и, ведомые владыкой-пиявкой, они были слишком умны. Я в отчаянии кинулся на Дантона: его клинок вошел мне в живот и вышел из спины, но я наконец взял его за горло.

«Да-а-а-а…»

Дантон перехватил мое запястье, и я лишь чиркнул пальцами по его коже. Рванулся вперед, зарычал, но эта сволочь, раздувшаяся от крови убиенного, с красными губами и налитыми глазами, оказалась сильнее. Мои кости затрещали, и я осознал, как же кошмарен противник.

Я умирал с голоду, я ослаб, а он был сыном Вечного Короля: на плечах – мантия ночи, в руках – полная сила и власть.

– Не сегодня, – улыбнулся он.

Мое запястье треснуло, как веточка, клинок в животе провернулся. Кричал Рафа, призывая Беллами: «Беги! БЕГИ!» Бард вскрикнул, разбив лютню о плечо мертвяка, и тут же толпа нежити свалила его с ног, впилась в него зубами. Ожерелье с нотами лопнуло, и они полетели в ночную тьму.

– БЕЛЛАМИ! – прокричала Хлоя.

Я хватил ртом воздух, когда Дантон приподнял меня на клинке, и сполз до самого эфеса.

– Ты задолжал мне кровь, де Леон. И кровью расп…

В шею Дантону со звуком расколовшегося камня врезалось лезвие секиры. Дантон зарычал и, развернувшись на месте, стряхнул меня с сабли. А я, летя по воздуху, услышал вопль Сирши. Размахивая руками и ногами, я врезался в мозаику и расколол ее, словно стеклянную. Треснули ребра, я ощутил привкус крови во рту и увидел перед глазами черные звезды.

Сирша сошлась с Дантоном на стене. Вот она вырвала из его шеи Доброту – после удара, которым срубила бы иную голову или развалила бы до корней дерево. Однако Велленский Зверь был Железносердом-старожилом, кожа которого – камень, пусть Сирше и удалось немного повредить ему горло: от раны жилками по бледному мрамору разошлись трещинки. Тогда она ударила в лицо щитом и ткнула секирой в брюхо. В глазах вампира полыхнула ярость.

Высококровка покачнулся под яростным и бесстрашным натиском. Они все еще бились, когда ко мне, сжимая в руке окровавленную сребросталь, подбежала Хлоя и крикнула: «Габриэль, вставай!» Она подняла меня на ноги; левая рука у меня была сломана, в правой я с трудом удерживал Пьющую Пепел. Рафа же, вскинув ладонь с колесом, кинулся спасать Беллами: нежить с шипением разбежалась, когда он приблизился к раненому барду. Во рту у меня плескалась кровь, части сломанных ребер терлись друг о друга, и все же я, подняв взгляд, увидел, как Сирша раскрутилась в вихре рыжевато-белокурых косичек и в очередной раз обрушила на Дантона удар Доброты.

– Ни один муж не убьет меня, вампир! – хищно скалилась рубака, вонзая секиру ему в плечо. В лицо ей брызнула кровь. – И никакой дьявол не покусится!

Дантон схватил Сиршу за руку, не давая выпустить топорище.

– А я не дьявол и не муж, – сказал вампир, выбил у нее щит и занес руку для удара. – Я принц вечности.

Полоснув Сирше по шее когтями, он разорвал ей глотку.

Брызнула яркая багряная кровь. Феба оторвалась от растерзанного мертвяка и взревела при виде пошатнувшейся хозяйки. Хлоя с криком протянула руку в ее сторону, а Рафа в ужасе взирал, как Дантон запрокидывает голову, со смехом подставляет лицо двойному фонтану крови из шеи рубаки.

Сирша в окровавленной коже упала на колени. Она схватилась за растерзанное горло и в недоумении выпучила глаза. Феба, рыча в непостижимой ярости, взлетела на мостки к хозяйке. Рафа же вскинул ладонь с колесом и, отступая к собору, кричал:

– Хлоя! Назад! Уходи!

Врата пали, и внутрь хлынули порченые. Еще больше их посыпалось на меня с восточной стены. Шкуру мне рвали зубы и когти. Рубя и раздавая в отчаянии удары, я услышал звериный визг ужаса, и мимо меня, попутно сшибая наступающих порченых, пролетело нечто крупное. Это была Шлюха, которую ввергли в панику порченые и пламя. Кобыла вырвалась из стойла и живым копьем летела сквозь нежить к взломанным воротам. Я не винил ее: пусть хоть один из нас переживет эту ночь. Зато она купила мне драгоценные мгновения – я поднялся на ноги и поковылял к собору.

– Удачи, девочка. Жаль, так и не дал т-тебе кличку получше…

Хлоя ухватила меня и потянула сзади, одновременно рубя нежить мечом. Я шел, задыхаясь и орудуя Пьющей Пепел: одному порченому снес башку, другому кисти рук и тут же, развернувшись, разрубил его пополам снизу вверх, от бедра.

Запнулся и толкнул Хлою дальше.

– Давай в собор!

Потом бросил в сторону ворот последнюю бомбу, и был вознагражден басовитым ревом – то занялись огнем политые спиртом камни. Хлоя догнала Рафу – старик тащил истекавшего кровью Беллами к двери для мертвых. Юный бард хватался за разорванное горло и шептал: «Н-не… видать м-мне… больше… м-моей…»

– Феба! – прокричал я. – НАЗАД!

Но львица меня не слушала, летя по западному парапету красным размытым пятном. Дантон, весь в крови, оторвался от трупа рубаки. Выдернул из плеча Доброту, эту жутко острую и прекрасную секиру, и когда Феба прыгнула, ощерив окровавленные клыки и выпростав лапы с выпущенными когтями, он со всей своей нечестивой силой метнул оружие ей навстречу.

Секира летела, свистя и мерцая вечноузлами на окровавленной стали; вращаясь, врезалась Фебе в грудь. Львица с ревом крутанулась прямо в воздухе, рухнула на мостки и заскользила по ним, оставляя кровавый след.

– Сука… – прошептал я.

Остановилась Феба у ног Дантона. Из ребер у нее торчала хозяйкина секира; львица еще попыталась встать, царапая когтями лаковый сапог, а Велленский Зверь ухватил ее за горло и поднял, обмякшую и подергивающуюся, в воздух. Потом он вырвал Доброту из раны Фебы, откуда тут же хлынула кровь, и бросил злополучное оружие за спину – в обрыв. Подняв львицу еще выше, он швырнул ее во двор, где тело ее разбилось о камень.

Я едва мог идти: ребра и рука сломаны, из раны в животе вывалились кишки. Рафа с Хлоей втащили Беллами в дверь для мертвых, и я вошел следом. Все порченые Дантона бежали за нами, как и было задумано. Я уже чуял резкий запах, молясь, чтобы Диор был готов захлопнуть нашу маленькую ловушку для червей. Привалившись к двери, обернулся и увидел вымокшего от крови Сирши и Фебы Дантона, который спрыгивает со стены.

Он улыбнулся мне. Его глаза чернели на фоне багряной маски, в которую превратилось его лицо.

– Дураком меня мнишь, де Леон, раз ждешь, что я попадусь на такую простую уловку.

Он вскинул руку, точно дирижер нечестивого оркестра, и по его немой команде порченые свернули с пути, которым мы отступили. Они не стали догонять нас через западный ход, а устремились к восточным, рассветным дверям. И вот они уже колотятся в них, и внутрь летят щепки. Голодный когтистый поток мертвого мяса хлынул-таки в узкий коридор…

…где в самом конце стоял Диор Лашанс, державший в руке зажженную сигариллу.

– Bonsoir[24], черви, – прошептал он.

Щелчком пальцев мальчишка отправил сигариллу в этакий самогонный аппарат и захлопнул за собой дверь. Пары в коридоре взорвались, рождая ревущее, испепеляющее пламя. Двери вышибло, Диора швырнуло на камни, и над головой у него, опаляя воздух, стрельнул длинный огненный язык. Заметались и попадали горящие порченые. Так мы в один миг спалили нежить Дантона.

Габриэль откинулся на спинку кресла и хрустнул костяшками пальцев.

– Как я и задумывал.

Жан-Франсуа перестал писать и выгнул бровь.

– Ты же говорил, что вы хотели поджечь западный коридор.

– Да, я всем так говорил. – Габриэль пожал плечами. – Атакуя вслепую, века не проживешь. Я же знал, что Дантон кому-нибудь в голову перед нападением влезет. Вот только умение читать чужие мысли не так уж и полезно, если эти мысли – сплошь обман. Товарищам – всем, кроме Диора, – я сообщил именно то, что хотел внушить врагу.

Историк коснулся пальцем губы и нехотя кивнул.

– Довольно умно, Угодник.

– А вот Дантон так не думал. В гневе он, идя по двору, ревел и сверкал зубами.

Войско обратилось в головешки, но сам принц почти не пострадал. У меня же сил не осталось, и Пьющая Пепел, покрытая кровью, едва держалась у меня в руке.

«Назад, Габриэль. Н-назад давай, назад, назад давай».

Я развернулся и поковылял во чрево собора.

Это было круглое помещение, заставленное рядами скамей, а в центре помещался каменный алтарь. Окружающие зал витражи были шириной всего в несколько дюймов, кроме одного – образа святого Гийома в северной стене. В одной руке мученик сжимал книгу, в другой – горящий факел. Рафа, Хлоя и Диор, упав на колени, окружили Беллами; руки у мальчишки были все в крови. На горле, запястьях и бедрах барда не осталось живого места, и Диор прижимал к ранам обагренные ладони.

– Бэл? – молил он. – БЕЛЛАМИ!

Взгляд барда был устремлен в потолок. И хотя кровь Диора однажды уже спасла его – она возвращала душу, отводя ее от грани смерти, – она оказалась мало полезна, когда душа уже отлетела. Я понял это, едва заглянув в пустые глаза Беллами.

– Нет, – шептала Хлоя. – Нет…

– Рафа. – Задыхаясь, я ввалился в зал.

– О Боже, – только и выдохнул священник, глянув мне за плечо.

Позади меня, окутанный тенью, стоял Дантон. Мрачный и забрызганный кровью, священник поднялся на ноги. И хотя Рафе было хорошо за шестьдесят, спина его ослабла, а кожа покрылась морщинами, в тот момент он казался, сука, великаном. И за верой в нем я увидел ярость, что горела огнем небесным, когда он вскинул руку с колесом. Полыхнул яркий серебристый свет, а я, проковыляв мимо священника, упал на колени прямо в лужу крови Беллами. Во мне бушевала жажда, и на короткий миг, всего лишь на секунду я готов был упасть в нее лицом, слизать ее с камня, точно нищий – хлебные крошки.

Диор встал с пола и зло бросил в сторону Дантона:

– Ублюдок сраный!

Мальчишка сделал было шаг вперед, но Хлоя в отчаянии одернула его:

– Диор, нет!

Велленский Зверь возвышался перед нами на фоне полыхающих тел. Старик Рафа, омываемый силой своего бога, гордо стоял перед ним, не зная страха. И так они смотрели друг на друга, священник и вампир, свет и тьма, пламя и тень, и ни один другому не уступал.

– Пат, – тихо произнес Дантон.

– Как может показаться только дураку, – ответил Рафа. – То есть тебе.

Вампир кровожадно и чувственно улыбнулся. Я видел лишь его лицо: хищный и лукавый взгляд; черные волосы зачесаны назад, вдовий пик открыт. Мертвенно-бледными и покрытыми кровью руками Дантон оправил шейный платок.

– И вот я, дурак, вижу их в твоей голове, священник.

Рафа молчал, колесо у него в руке так и сияло, однако Дантон скользнул вдоль границы света, точно голодный волк, стороной обходящий костер древнего человека.

– Всех этих мертвых братьев, – прошептал он. – Альфонс и Жан-Поль. Старый Тарик и маленький Джамал. Освежеванные и брошенные на поживу воронам. Не отправься ты на поиски Грааля, останься ты среди своих книжечек и словечек, инквизицию не спустили бы на твоих братьев.

Вампир грустно вздохнул.

– Они погибли из-за тебя.

Однако старик с вызовом покачал головой.

– Не смей произносить их имен. Не смей говорить со мной. Уши мои открыты лишь гласу Господа нашего Бога. Я есмь длань Его в юдоли земной, и веру мою в любовь Его не пошатнет ни на йоту ложь жалкого червя вроде тебя.

Священник шагнул вперед, и я с удивлением увидел, как заколебался Дантон.

– Убирайся, – зло бросил Рафа полным праведной ярости голосом. – Убирайся назад в бездну, что вскормила тебя, к отцу, породившему тебя без любви, и передай, что он может прислать хоть тысячу сыновей своих, но я всех до единого одолею. Господь – щит мой нерушимый. Он – воздух, наполняющий грудь мою, и кровь, что бежит по жилам моим. Нет у тебя власти надо мной.

Велленский Зверь сощурился и окровавленной рукой убрал со лба волосы.

– Так ты не боишься меня, священник?

– Нет.

Дантон улыбнулся мрачной и едкой улыбкой.

– Ну так отбрось колесико.

Рафа удивленно моргнул. Перевел взгляд с чудовища на священный символ у себя в руке. Я же смотрел то на одного, то на другого, истекая кровью, и, сломленный, чувствовал, как животе разворачивает свои кольца страх.

– Рафа… – шепотом позвал я.

– Господь – твой нерушимый щит? – прошипел Дантон. – Тогда Он наверняка не позволит жалкому червю коснуться тебя? Ну так отбрось это, священник. Сойдись со мной на ровных. Яви мне истинную силу. Яви мне бога, который не бросит на смерть возлюбленного слугу своего.

– О Дева-Матерь… – выдохнула Хлоя.

Рафа обернулся и встретился с ней взглядом. И вот тогда-то старик-священник совершил ошибку: отбрось он колесо, но сохрани бесстрашие, и Дантон – я знал это – сломался бы, как хрупкое стекло. Колесо ведь – просто вещь. По-настоящему важна была вера Рафы.

Однако священник поколебался. Усомнился. Испугался.

И свет его колеса стал меркнуть.

Сперва оно мигнуло – будто тень пролетела на фоне черного солнца, – но глаза священника расширились. Рука дрогнула. Он посмотрел на вампира: тот больше не сжимался, а гордо выпрямился, и на его рубиновых губах расцвела голодная улыбка.

– Назад! – вскричал Рафа. – Именем Бога, приказываю тебе!

Тощий, весь покрытый кровью, Дантон запрокинул голову и расхохотался. Он сделал шаг вперед, а Рафа – назад. Шаг за шагом колесо тускнело все больше. Хлоя в ужасе застонала, Диор тихо выругался, и вот наконец бледный свет совсем померк. С ним угасла и наша последняя надежда; меня охватило уныние.

Велленский Зверь протянул длинные когтистые пальцы к колесу в руке Рафы и сжал его, невзирая на то, что кожа его зашипела. Смял серебряный круг. Рафа открыл было рот – то ли для молитвы, то ли для проклятия, но Зверь схватил его за плечо, и когда тот закричал: «Господи, спаси!», распахнул пасть и впился клыками в шею.

– Рафа! – взвизгнула Хлоя, Диор взревел: «НЕТ!», а я, скрипя зубами и глотая собственную кровь, насилу поднялся на ноги. Пал наш последний бастион: священник постанывал под чарами поцелуя; он вскинул руки и, словно утопающий, что цепляется за плавник, обнял тварь, которая его убивала. Хлоя с гневным ревом подняла сребросталь, но я схватил ее, не давая прыгнуть на тот же погребальный костер.

– Хлоя, он тебя убьет!

Я огляделся, посмотрел на витраж с ликом святого Гийома в стене позади нас и здоровой рукой бросил Пьющую Пепел в окно, разбив его вдребезги.

– Уходите!

Диор схватил Хлою и потащил прочь. Я поковылял за ними следом. Мальчишка вылез в окно и вытянул за собой Хлою. За ними, оставляя кровавый след и царапаясь, вылез и я. Хлоя едва дышала, хватая ртом воздух, глаза у нее лезли из орбит от ужаса и безумия. Я тем временем подобрал Пьющую Пепел…

ГАБРИЭЛЬ, БЕГИ!

…и сунул меч в ножны. Бежать нам было некуда, и все же я схватил Хлою за руку, и мы помчались, увлекая за собой Диора, прочь от разбитого окна, в котором уже возник Дантон, весь в крови Сирши, Фебы и Рафы.

– Я же говорил тебе, что следовать за тобой могу хоть вечность, де Леон!

Мы, пятясь, отступали по лестнице на стену и на мостки вдоль края утеса. Позади нас темнел обрыв глубиной в полторы сотни футов, и там, внизу, словно зубы, виднелись острые камни. Дантон уже поднялся на ступени, до нас ему было рукой подать.

– П-придется, – шепнула Хлоя.

– Слишком высоко, – еле слышно ответил мальчишка. – Там камни… и я не умею плавать!

– Возьми меня за руку, мальчик, – скрежеща зубами, велел я ему.

Крепко сжав пальцы и морщась от боли в сломанной руке, за которую меня взяла Хлоя, я потащил обоих на парапет. Под нами распахнула объятия тьма, в которую Диор смотрел круглыми от ужаса глазами. Дантон налетел черным вихрем, и в этот миг я, оттолкнувшись ногами от зубцов и увлекая за собой Хлою с Диором, прыгнул как можно дальше – навстречу ночному ветру, невесомости и головокружению. Крик, что вырвался из глотки Хлои, внезапно оборвался. Диора за воротник его волшебного кафтана ухватила бледная рука.

Дантон поймал нас, крепко сжав кулак, и мальчишка взвыл. Я зарычал от боли, когда края ран разошлись еще больше и скрипнули сломанные кости. Хлоя завопила: наши ладони были скользкими от крови. Я держал сестру и сам хватался за Диора, а ему – да и всем нам – не давал упасть Дантон. Так мы и повисли цепочкой, от напряжения мышцы у меня взвыли. Обе руки были заняты, и я не смог ничего поделать, когда Зверь с победной улыбкой и с силой, дарованной ему веками кровопролития, потянул нас обратно.

Еще секунда – и он нас поймал.

Еще секунда – и все будет кончено, пропадет втуне.

Но в эту самую секунду Хлоя и подняла на меня взгляд. В ее глазах полыхнуло знакомое пламя.

– Диор важнее всего, Габи.

Выпустив мою руку, она полетела во тьму.

– ХЛОЯ! – заорал Диор.

Не было времени думать, горевать. Скаля окровавленные клыки, я лишь успел сломанной рукой дотянуться до дурацкого мальчишкиного кафтана, смять его вместе с жилеткой и сорочкой и, невзирая на полыхнувшую боль, рвануть. Нить затрещала, лопнул шов, брызнули во мрак серебряные пуговицы. Диор, увлекаемый вниз моим весом, выскользнул из кафтана – волшебный он там или нет, – а Дантон, пошатнувшись и сжимая в руках лишь порванную одежду – иссиня-черную с серебряным шитьем, – бросил нам вслед ругательство.

В ушах у меня зашумел ветер.

В руках вопил мальчишка.

И вместе мы падали и падали вниз, во тьму.