XII. Всё разваливается

Она напала со спины, впечатав меня в крошащийся ствол дуба футах в пятидесяти от стоянки. Света костра еще хватало, и я разглядел черный кремень ее глаз; она была сильна и сурова, точно буря в небе. Впилась губами в мои, и я задел острые лезвия у нее во рту. Она с волчьим рычанием прижалась ко мне нагим телом. Шепнула:

– Мой лев.

Прикусила мне губу и принялась расстегивать пальто, потом взялась за блузу, запустила под нее руки, пальцами прошлась по мускулам и татуировкам. Тихонько зашипела, когда обожгла холодные пальцы о серебро, и погрузила ногти в мою кожу.

– Поранишься, – предупредил я шепотом.

– Немного боли никому не повредит, – выдохнула она.

Потом снова, зарываясь в мои волосы, поцеловала меня, как солнце когда-то целовало ландыши, росшие вокруг нашего дома. Дымящимися губами она коснулась серебра в чернилах у меня на шее, груди, ногтями скользнула по животу вниз и взялась за пряжку ремня, расстегнула ее. Медленно, очень медленно опустилась на колени.

– Стой, – взмолился я. – Прошу тебя.

Она подняла взгляд: зрачки так расширились от голода, что глаза казались черными.

– Мне тебя не хватало.

– А мне тебя, – прошептал я, скрепя сердце. – Больше всего на свете.

Она принялась целовать меня сквозь кожу брюк, двигаясь все выше, а когда спустила их, от желания у меня даже подкосились ноги.

– Совсем чуть-чуть, – взмолилась она.

– Нельзя.

– Один глоточек, любимый.

– Нельзя.

Она зашипела, помрачнев и задрожав, вскинулась, точно змея. Она была так близка к тому, чтобы сорваться, я даже зажмурился.

Только гнева мне ее не хватало.

Я открыл глаза и увидел ее в отдалении, во мраке: она стояла, скрестив на груди изящные руки, и ветер трепал ее волосы. Боже, как она была прекрасна. Я изо всех сдерживался, чтобы не упасть на колени и молить, молиться. Все гасло. Распадалось.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Будь это правдой, ты бы мне не отказал.

– Астрид… прошу тебя… мне нужны силы.

Черные глаза стрельнули в сторону костра вдалеке.

– Для нее.

– Она совсем одна.

– Она тебе не дочь. Не семья.

– Знаю!

– Неужели? – Она взглянула на меня. К ее губам пристала прядка черных волос. – Ты сдаешь, любимый. Ты и так отдал этому слишком много себя, а к цели не приблизился. Забываешь, чего ради покинул нас, Габриэль.

– Нет, – резко ответил я. – Я все помню.

Она обернулась. В ее глазах стояли кровавые слезы.

– Ты идешь туда, куда мне путь заказан. Не хочу пускать тебя.

– В Сан-Мишоне Диор будет в безопасности. А когда в следующий раз Дантон придет, я буду готов и…

– Ты не ради этой девчонки сюда пришел. Оставил Пейшенс. Оставил меня.

Я сжал кулаки.

– Я знаю, зачем пришел сюда. Не надо мне об этом говорить. Я это вспоминаю каждый, сука, раз, как глаза закрою!

– Прошу, не злись, – шепнула она.

Я повесил голову, закрыв глаза, которые жгло от слез.

– Скажи, что любишь меня, – шепотом во тьме прозвучал ее голос.

– Еще как люблю.

– Обещай, что не бросишь.

– Как же я тебя брошу? – Я сел и схватился за голову. – Мне, кроме тебя, ничего и не нужно было. Кроме вас двоих… только вы мне и были нужны. Вы…

– Габи?

Открыв глаза, я увидел рядом во мраке Диор: девица таращилась на меня. В припорошенном снегом кафтане она выглядела испуганной и замерзшей. В руке она сжимала обнаженную Пьющую Пепел; темный клинок из звездной стали поблескивал в свете далекого огня.

– Я слышала твои крики. С кем ты говорил?

Я сразу же понял, что Астрид ушла. Призрак растворился во мраке.

– Сам с собой, – ответил я, вставая и застегивая ремень на брюках. – Просто сам с собою.

– У тебя кровь, – указала она мне на губу.

Я слизнул кровь с царапины. Удлинившиеся клыки так и торчали из десен.

– Пустяки. Не стоило тебе убегать от огня. Тут холодно.

Я схватил ее за руку и потащил за собой.

– Как ты? – спросила Диор.

– Все хорошо. Ты… больше не отходи от огня. Это опасно.

– Габриэль, я за тебя волнуюсь.

– Хватит печься обо мне, девочка. – Я выхватил у нее Пьющую Пепел, пробурчав: – И дай сюда этот хренов меч. Все равно ни хера не знаешь, как им пользоваться.

«Что ты затеял, Габриэль?»

– Заткнись, Пью.

«Нити твои разматываются. Узлы распутываются. Долгие годы смотрели мы в лицо м-мраку вместе, я правду говорю тебе, правду, ты прости, если что не так. Но путь сей ведет к безу…»

Я спрятал клинок в ножны, заставив его умолкнуть. Диор всю обратную дорогу к стоянке пристально смотрела на меня, а я, уже на месте, дрожа, присел у потрескивающего костра, облизнул укус на губе. Девчонка встала напротив, спрятав руки в отороченные мехом рукава.

– Знаешь… ты ведь мог бы научить меня, – пробормотала она. – Раз уж так беспокоишься.

Я поднял взгляд и посмотрел в ее ярко-голубые глаза.

– Чему научить?

Она махнула в сторону Пьющей Пепел и робко улыбнулась.

– Мечом пользоваться.

– Это вряд ли.

Ее улыбка угасла.

– Почему нет? С ножом я управляться умею.

– Клинок в руках и скудные познания куда опаснее, чем отсутствие клинка и знаний.

– Габриэль, послушай меня…

– Нет, этак ты только распалишься.

– За меня и так уже уйма народу погибла, – отрезала Диор. – Я сама должна биться.

– И все же вот он я.

Диор быстро подобрала отвисшую было челюсть.

– Знаешь, я много лет выживала без чьей-либо помощи. Росла в дерьме и сама пробила себе путь наружу. По моим подсчетам, я тебе уже трижды шкуру спасала, а ты все меня ни в хрен не ставишь. Узнав, что я девчонка, ты и правда стал относиться ко мне иначе, но ты мне не папа, а я тебе не дочь.

– Да еще бы, черт возьми. Моя дочь стоит десяти таких, как ты.

Диор отпрянула, будто ее ударили.

– Ну и паскуда же ты. Я вежливой быть хочу, волнуюсь за тебя, а ты мне в лицо плюешь, как сраный…

– Заткнись.

– Не затыкай меня! Кем ты себя, сука, во…

– Нет же, молчи! – прошипел я, вскидывая руку. – Прислушайся!

Стиснув челюсти и кипя от злости, она все же прислушалась. Склонила голову набок. В кронах бушевал ветер, но вот опять сквозь его завывания и скрип деревьев с запада долетели слабые звуки.

Диор задышала чуть чаще, посмотрела на меня.

– Гроза?

– Это шаги.

Диор нахмурилась.

– Тяжелые.

Я зажег фитилек охотничьего фонаря у себя на поясе. Выхватил головню из костра. Диор оставалась у огня, щурясь и напрягая слух.

– Кажется… – Она тряхнула головой. – Кажется, сюда идут.

– Так и есть. – Я накрыл Фортуну попоной и похлопал ее по спине. – Пора ехать.

Забыв о ссоре, Диор выхватила из костра еще одну горящую ветку и запрыгнула на Фортуну. Когда я взял кобылу под уздцы, она принялась рыть землю копытом и прядать ушами. Я повел ее прочь, сквозь кусты и корни. Ветер пронзительно выл, в спутанных ветвях над нами метались снежные хлопья, а я шел, глядя во мрак.

– Куда мы? – спросила Диор.

Я указал на запад в сторону того, что надвигалось на нас.

– Подальше от этого.

Шаги приближались, и их уже было слышно отчетливо.

Среди мертвых деревьев зашелестел шепот, и у меня внутри все холодело. Я боязливо обернулся и разглядел позади силуэты, много силуэтов. Сперва я испугался, что это нежить – легион, собранный Дантоном, чтобы загнать нас, застигнуть посреди ночи. Но шедшие за нами даже близко не были похожи на людей, и я не понял даже, радоваться мне или бояться еще больше. Они были как тени внутри теней, и их шепот становился громче. Глаза мерцали, словно маяки в бурю; сквозь спутанные ветви ломились могучие фигуры: кожа сплошь в пустулах, множество лап, множество ртов. Они все приближались и приближались.

– Держись!

Мы сорвались на бег. Фортуна, выпучив глаза, тянула поводья из моих рук. Ей хотелось нестись галопом – страх возобладал над ней, но ломиться через чащу вслепую, при свете фонарика было бы безумием. А эти твари, паукообразные создания с глазами как у сов, текли следом за нами потоком с бесчисленным множеством тощих когтей и клыков. Что за ужасы их породили, я не знал. Но они явно проголодались.

– Габриэль! – заорала Диор.

– В рот м… Подвинься!

Диор скользнула вперед, я запрыгнул на Фортуну позади нее, обхватил за талию, и кобыла сорвалась в галоп. Ветви хлестали меня по лицу, цепляясь, царапали до крови. Диор же пригнулась, опустив голову, так, будто следом за ней гналась преисподняя. Рискнув обернуться, девица испуганно вытаращила глаза.

– Это что за хрень?

– Не смотри!

– Боже мой, Габриэль, они…

– НЕ СМОТРИ!

Звериные формы, выкрученные совершенно непостижимым образом. Сны вопящих деревьев, выросших в плесневеющей могиле, в которую превратилась некогда зеленая колыбель. Кожа из грибов, глаза – поганки; в раззявленных, слюнявых и пораженных спорами ртах – лица. Я ходил темнейшими тропами этого мира, смотрел в глаза адской бездне, и она смотрела на меня в ответ, но – твою Богу душу мать! – никогда еще я не встречал ничего подобного.

Ели бы не Фортуна, эти твари поймали бы нас, но кобыла несла во весь опор, петляя между гнилыми стволами и ветвями, которые так и норовили сцапать нас. И хотя лошадь наша не была самым быстрым из всех моих скакунов, она оказалась выносливей прочих. Бока ее вскоре заблестели от пота, легкие работали, как меха, и пусть мы видели всего на дюжину футов вперед в пляшущем свете фонарика, она ни разу не запнулась. Нет, мы двигались что твоя игла по канве: повороты, канавы… она перемахивала через поваленные стволы, а мы с Диор, засыпаемые снегом, держались за нее изо всех сил. Девчонка молилась; я стиснул ее руку, и она стиснула мою в ответ.

– Не бойся, – велел я ей. – Я с тобой.

Снег слепил. Грохот копыт оглушал. Искаженные твари гнались следом. Мы ничего не видели, но продолжали скакать; слезы замерзали прямо у нас на щеках. Ветер сменился: он больше не шипел в сухостое, а завывал. Деревья поредели, и на секунду мне показалось, что мы оторвались, но сердце тут же оборвалось, когда я понял, куда нас занесло. Фортуна, верная своему имени до последнего, летела вперед, пока удача наконец не изменила ей.

Я зарычал, натягивая поводья… но было поздно – обрыв уже зиял прямо перед нами. Охваченная ужасом, лошадь с диким ржанием понеслась в пропасть, бросилась за край – и прямо в черный залив внизу.

Диор вопила, я орал: «ДЕРЖИСЬ!» Мы полетели в усыпанную снегом тьму. Я крепко ухватил девчонку поперек талии и развернулся вместе с ней, когда нас выбросило из седла. Бедняжка Фортуна снова заржала. Я же закрыл собой Диор и ахнул, когда мы врезались в покров – неровный и колючий, он затрещал и закружил нас. Что-то врезалось мне в голову, сломалось – то были ветки лысой сосны, которые мы ломали одну за другой. Меня пронзало и секло, но я не разжимал рук и не отпускал Диор. Вот она ахнула, нас снова развернуло; моя нога угодила между веток и переломилась надвое; я заорал, от боли, перед глазами стало красным-красно, а мир вокруг вращался так, что ничего не было видно. Наконец мы грянулись оземь, в глубокий свежий сугроб.

Все горело. От боли перед глазами полыхали огни всех цветов, какие только есть в этом мире. Из сломанного бедра, пропоров штанину, торчала кость – зазубренный и поблескивающий красным кусок ноги. Кровь у меня была в глазах и во рту. Нас окружали темень и стужа, а сердце пронзило страхом, когда я осознал, что все еще прижимаю к себе девчонку. В отчаянии позвал ее:

– Диор? Диор!

Она не двигалась. Волосы – уже не пепельные, а красные – разметались у нее по лицу. Ей рассекло бровь, но все же она еще дышала. Тогда я закрыл глаза и, содрогаясь от облегчения, прижал ее к себе покрепче. Мы глубоко ушли в сугроб, и ветер пел над нами погребальную песню. Я огляделся; в нос ударил сильный запах смерти, и в двадцати ярдах от нас я увидел ее – нашу бедную Фортуну. Она лежала бесформенной кучей в снегу.

Глянув вверх, я не увидел края обрыва. Не знал, с какой высоты мы рухнули и отстала ли погоня. Кругом стояли только худой кустарник да сухие сосны: ни прокаженной чащи, ни горящих глаз, а значит, мы наконец-то вырвались из оскверненной глуши. Но даже если страшилища больше не гнались за нами, смерть все еще висела над душой.

Из сломанной ноги торчала, пронзив мясо, кость. Я ее, конечно, вправлю, но на исцеление уйдет время – время, которого у нас нет. Ночь чернела, и вокруг нас замерзала моя кровь. У меня не вышло бы развести костер, и негде было укрыться.

Я нашарил трубку и закурил; после первой же затяжки мысли понеслись вскачь. Потом я стянул перчатки и, стиснув зубы, задыхаясь, принялся заталкивать кусок кости на место. Боль ослепляла, руки дрожали, пока я запихивал ее назад. Сквозь завывание ветра я расслышал неровный и утробный крик – оказалось, это заорал, соединив две сломанные половинки кости, я сам.

Кровь, ярко-красная, шла уже не так сильно. Я сорвал с себя пояс, прижал ножны с Пьющей Пепел к бедру и как можно туже примотал их к ноге. Дрожащими руками сунул трубку в рот и снова закурил; боль растворялась, точно кровь в воде, а я все прислушивался, нет ли погони – если те твари все еще бегут за нами, они порвут нас на куски.

Тревожиться некогда, сказал я себе. Как и бояться.

Если выбор невелик, делай то немногое, что под силу.

Кривясь от боли, я вцепился в край кафтана Диор и потащил нас поближе к трупу Фортуны. Осмотрел девчонку – нет ли переломов или еще каких ран, но оказалось, своим телом я смягчил удар. Тогда я взял у девицы кинжал, который ранее подарил, и обернулся к погибшей лошади. Она возила нас дольше, чем можно было рассчитывать, оставалась нам другом в темных местах, и меня воротило просить ее о большем. Впрочем, последний раз она еще могла послужить.

– Прости, девочка, – прошептал я. – Жаль, твоя удача так скоро закончилась.

Я вонзил кинжал ей в брюхо, выпуская скользкий поток крови и дерьма. Провел клинком вверх, перепиливая ребра. Из раны вырвался пар, я запустил руки в теплую утробу и там, давясь желчью, ухватился за внутренности, вырвал их – выгреб длинные, свитые кольцами кишки, затем проник в грудину и вынул раздутые мешки легких да бесстрашное сердце… Все это я сложил в высокую дымящуюся на морозе кучу.

Губы у Диор посинели к тому моменту, когда я стянул с нее меха, кафтан, сапоги и бриджи. Плечом и локтем я раздвинул ребра Фортуны и, превозмогая дикую боль в бедре, втащил Диор в единственное укрытие, какое у нас имелось, спеша забрать девчонку с мороза, который бы точно ее прикончил. Весь мокрый, со сбившимся дыханием, я наконец улегся под боком у Фортуны, накрылся ее внутренностями, погладил кобылу по морде и под завывания ветра пробормотал:

– Merci, девочка.

Лучше быть сволочью, чем дураком.

Я лежал в медленно остывающих потрохах и крови. Мне оставалось только ждать, исцеляться и надеяться.

Надеяться, но не молиться.

Я запустил руку в утробу Фортуны и, нащупав там ладонь Диор, сжал ее.

Так, вместе, мы ждали рассвета.