Глава 21

Гвинет

Мой позвоночник покалывает и подпрыгивает, и я чуть не падаю от шока, услышав его голос.

Я не только прижимаюсь к стене, но и все мое тело оживает. От моих прерывистых вдохов до сгибания пальцев ног в белых кроссовках и вплоть до моей вздымающейся груди. Мои соски сжимаются, как и моя киска.

Это просто голос, черт возьми, голос среди миллиардов других; однако это не просто голос. Это его голос. Человека, в которого я не должна влюбляться, потому что это форма зависимости.

Это не здорово.

И папа убьет его, когда узнает об этом.

Но все эти мысли размываются на заднем плане, все это не имеет значения, потому что то, что я чувствую, здорово в моем сознании, а папы здесь нет. Он все еще не хочет просыпаться, поэтому я подумаю обо всем остальном, когда он очнется.

Прямо сейчас есть только голос Нейта и я, и его суровый голос, в котором я могу распознать гнев. В нем есть легкая вибрация, поэтому, хоть он и звучит спокойно, я знаю, что это не так. Ах да, проклятия. Он делает это только тогда, когда злится или возбужден. Я не думаю, что на данный момент последнее.

Во всяком случае, голос Нейта, вероятно, должен быть в списке, чтобы я могла снизить чувствительность и не терять свое самообладание всякий раз, когда его слышу. Потому что, хотя он и не выглядит в хорошем настроении, все, о чем я могу думать — это грязные слова, которые он шептал, рычал и приказывал этим голосом.

— Ответь мне, — настаивает он, все еще злой, все еще на грани чего-то.

Я смотрю на него снизу вверх и думаю, что лицо Нейта тоже должно быть в списке. Тело Нейта, а точнее его присутствие. Потому что это превращает меня в кучку гиперактивных нервов. Это настоящий вор, который крадет мое дыхание и рассудок.

Но я не могу перестать пялиться на него, на его широкий силуэт, залитый поздним полуденным солнцем, и на его великолепные волосы, которые настолько идеальны, что я хочу провести по ним пальцами и немного испортить, может быть, испортила его. Хотя нет, потому что он идеален, и я это ненавижу.

Я ненавижу зависимость.

— Крис и я просто встретились, — я не могу рассказать ему о полиции, потому что он позаботится о том, чтобы я ничего не нашла. Он заберет мое расследование, и, если я буду настаивать на его продолжении, он возьмет на его себя.

А это зависимость, правда? Оставить все в его руках и позволить ему со всем справиться. И поскольку я ненавижу эту мысль, я изменю ее. К черту это слово. К черту зависимость. Я больше не буду от него зависеть. С этого момента я обо всем позабочусь сама, чтобы никто не смог повторить это слово снова.

Я добавляю зависимость к дурацкому списку, который продолжает расти.

— Ты встречалась с Кристофом, — медленно и угрожающе повторяет он, и мои пальцы дрожат. Они так сильно трясутся, что думаю, он видит эффект, который оказывает на меня. Он видит, как сильно меня пугает. Но я не скрываю этого, потому что его глаза светятся темным цветом, от которого у меня перехватывает дыхание.

Его реакция на мою дрожь неправильна. Моя реакция на него еще более неправильная.

Мы ошибаемся.

— Ага. Мы встретились.

— Где?

— Где-то.

— Где-то — это не гребаный ответ, Гвинет. Где вы встретились?

— В… э… парке, — это такое глупое и обыденное место, но я не умею лгать, и это то, что пришло в голову в первую очередь. Мне следовало сказать ему дома или еще что-нибудь, чтобы оценить реакцию Нейта.

Но мне это не нужно, потому что он сейчас приближается ко мне, фактически преследует, с сжатой челюстью и широкими плечами, прорезающими горизонт, по крайней мере, для меня.

— Ты ехала с Кристофом в парк на его байке, верно?

— Ага.

— И что ты сделала?

— Кое-что

— Что именно?

— Разговаривали и… — я замолкаю, потому что он прямо передо мной, и я опьянена его запахом и мужским теплом, исходящим из его груди.

— И что?

Я вздрагиваю, и моя голова ударяется о стену, но это не имеет значения. Я теряю чувство боли и реальности, когда он такой большой передо мной. Из-за его огромных размеров я чувствую себя такой маленькой, и сжимаю бедра, потому что уверена, что он чувствует мое возбуждение, реакцию, которую я испытываю, потому что разница в размерах меня заводит.

— Продолжай. Что еще он сделал? Он прикоснулся к тебе?

— Ч-что?

— Он притронулся рукой к этому лицу? — он трогает меня за щеку, его кожа горячая. Или, может быть, моя, потому что я на грани возгорания.

— Нет.

Он проводит ладонью вниз к моему горлу, к точке пульса, которая вот-вот лопнет и выльется мое сердце.

— Как насчет здесь? Этот ублюдок тронул тебя здесь?

— Нет…

Рука, которая только что касалась моего лица, теперь сжимает мое горло. Крепко. Не настолько плотно, чтобы перекрыть мне кислород, но достаточно плотно, чтобы все мое внимание было сосредоточено на нем и на нервных окончаниях моей челюсти, где его большой палец касается ее.

Другой рукой он сжимает мою рубашку, и тянет ее, разрывая ее с большей легкостью, чем следовало бы любому мужчине. Я не вижу разлетающихся пуговиц, но слышу их звук, когда они разбегаются по лестнице.

Моя грудь выпрыгивает наружу, и даже при том, что она прикрыта бюстгальтером, это длится недолго. Он стягивает его вниз, разрывая бретельки на моем плече, и я задыхаюсь, звук настолько возбуждающий, что я не понимаю, что он исходит от меня.

Он обнажает мою бледную груди с двумя твердыми розовыми сосками, которые болят и твердеют с каждой секундой.

И попадающий на них воздух тут ни при чем.

Он хватает их своими большими руками, этими сильными, покрытыми жилками руками, и сжимает кончики вместе с такой силой, что я хнычу.

— Он трогал эти сиськи? Он щупал их, Гвинет?

— Нет… он этого не сделал.

— Он пробовал? Ты позволила ему?

— Нет… — я не могу перестать хныкать и стонать одновременно, потому что он сжимает мои груди вместе, сжимает мои соски и делает их более напряженными и чувствительными, чем я когда-либо испытывала раньше.

Я чувствую поток удовольствия, вызывая возбуждение в моих трусиках, и знаю, что он тоже это почувствует. Он собирается выяснить, насколько сильно он влияет на меня, когда отпускает мое горло и расстегивает молнию на моей юбке, позволяя ей упасть к моим ногам.

Он дотрагивается до меня через ткань моих трусиков, впиваясь своими длинными пальцами в мою нуждающуюся сердцевину с неистовой собственнической силой, которая заставляет меня подниматься на цыпочки.

— Как насчет этого места?

Мне не хватает кислорода, я не могу говорить. Я даже думать не могу. Его сила слишком грубая и густая, оборачиваясь вокруг моего горла, которое все еще покалывает от его хватки.

— Скажи мне, малышка. Он трогал мою гребаную киску?

— Нет…

— Он не сделал это? — он сжимает мои соски, затем скользит пальцами по моим капающим складкам и дразнит мой вход, и, хотя это происходит только сквозь ткань, я приближаюсь к краю, к которому может меня подтолкнуть только Нейт.

Край, где ничто и никто другой не имеет значения. Край, где остаемся только я и он, без осуждения, ярлыков и чуши со стороны мира.

— Он не может этого коснуться, — выдыхаю я.

— И почему же?

— Потому что это твое.

Его челюсти сжимаются, и я могу сказать, насколько он возбужден сейчас, потому что его ноздри раздуваются, и собственничество омывает меня волнами. Вот почему я говорю такие вещи. Я знаю, что они заставляют его потерять контроль и превратиться в могущественного доминанта, способного разорвать мой мир на части.

А потом он ругается, и я становлюсь влажнее от мысли, что он так меня хочет, что не может этого сдержать. Другие мужчины звучат грубо, когда они проклинают, он звучит горячее греха.

— Что мое? — его голос громче, глубже.

— Моя киска. Она твоя.

— Блядь.

— Пожалуйста, трахни меня.

Он закрывает глаза, и, хотя его челюсть напряжена, я думаю, он пытается вызвать некое терпение, но, когда он их открывает, то не успокаивается. Напротив, его глаза почти черные со всеми тенями, скапливающими его мужское лицо.

— Что ты только что сказала, малышка?

— Трахни меня, — теперь это почти шепот, немного неуверенный, потому что он сильно надавливает на мои соски и клитор, играет с тугими кончиками, дразня и катая их между большим и указательным пальцами. И давление пошатывается и вот-вот подведет меня.

Так что я позволила.

Я позволяю своим конечностям расслабиться, пока меня охватывает оргазм. Он долгий, плавный и легкий, как и все в нем.

Затем он поднимает меня и снимает с меня трусики, я осознаю это в своей дымке удовольствия, поэтому поднимаю дрожащие ноги по одной, чтобы помочь.

Сейчас я полностью обнажена — если не считать рваной рубашки и бюстгальтера, — а он все еще одет в строгий костюм, и по какой-то причине это еще больше усиливает жар. Чтобы сделать ситуацию еще более невыносимой, он засовывает мои трусики в карман. У него уже должна быть коллекция моего нижнего белья ванильного цвета, и я покупаю его, того же цвета, снова и снова.

А потом его руки снова на мне, одна сжимает меня за талию, а другая скользит в мою гладкую дырочку.

— Ты дрожишь, как лист после оргазма, и думаешь, что сможешь взять мой член, учитывая насколько ты туга?

— Я могу попробовать.

— Что, если ты не выдержишь? Что, если ты начнешь плакать от боли?

— Все нормально, — губы дрожат, а в горле пересохло, глотать неудобно. — Потому что потом тебе будет хорошо. Ты заставишь меня улыбнуться, когда я заплачу.

— Ты так уверена, что я сделаю это?

— Да.

— Но ты сказала, что будешь моей игрушкой, а игрушки ломаются.

— Но не я.

Странный взгляд пробегает по его чертам, когда он отпускает мое бедро и расстегивает штаны. Я не могу удержаться от тихого вздоха, который вырывается из меня.

Он огромный.

Я чувствовала его эрекцию на своем животе, моей заднице, моей киске — повсюду — и я предсказала, что он, вероятно, был большим, но ничто не могло подготовить меня к зрелищу передо мной.

Его член не только длинный и толстый, но еще и жилистый и твердый, такой твердый, что у меня слюнки текут, а киска сжимается вокруг его пальцев.

Капля прозрачной жидкости скатывается по нему и прилипает к его руке, он размазывает её по длине. Он не мягкий, хотя и медлительный, а я впадаю в транс по тому, как он прикасается к себе. Настолько гармонично, что мне хотелось бы, чтобы это была моя рука, а еще лучше — рот.

— Он такой большой, — бормочу я, задыхаясь.

— Ты передумали? Боишься, что мой большой член сломает твою крошечную киску?

Боже. Ему действительно нужно перестать говорить такие вещи, иначе я не смогу сосредоточиться. К черту, я все равно не могу сосредоточиться.

Или, может быть, я слишком сосредоточена на нем, на этом моменте и на том, как этот член поместится внутри меня.

— Я передумала. Думаю, это меня сломает, — закусываю губу.

— Ты права.

— Но всё нормально, — я протягиваю руку к его лицу, а не к его члену, и поглаживаю холодными, потными пальцами его щетину. — Потому что это ты.

Я чувствую, как мышцы его челюсти напрягаются под моей ладонью, и знаю, что он на пределе возможностей, может быть, даже больше, чем я, потому что он стонет. Это глубоко и грубо, и одновременно с ним он вытаскивает пальцы из меня.

— Теперь я действительно трахну тебя, малышка.

Я визжу, когда он поднимает меня в воздух с одной рукой под моей задницей. Это так легко, как будто он не несет человека, и я вынуждена отпустить его лицо, чтобы обнять его шею руками.

Тогда я оказываюсь в ловушке между твердыми выступами его живота и стеной. Я немного выше его, впервые смотрю на него сверху вниз, болтая в воздухе ногами.

— Обними меня ногами и держись крепче.

Я обхватываю ногами его узкую мускулистую талию, пока он скользит кончиком своего члена вверх и вниз по моим чувствительным складкам. Ощущение мучительное, и я инстинктивно качаю бедрами.

— Чувствуешь это? Это ты смазываешь мой член, чтобы он мог тебя трахнуть позже. Чувствуешь, как он становится влажным от твоих соков?

— Да… — смущение согревает мои щеки и шею, но я не могу не намочить нас обоих, пока мое возбуждение не покрывает мои бедра и его рубашку. Кажется, ему это нравится, потому что он все размазывает по нам.

— Так чертовски грязно, моя Гвинет.

Я почти исхожу из того, как он назвал меня своей Гвинет. Прикосновение его члена к моим складкам становится все интенсивнее и ритмичнее, пока я не вешу на волоске. И как только я думаю, что нить порвется, и я упаду со скалы, он проскальзывает внутрь. Это не больно или яростно, но все происходит за доли секунды.

Один. Все.

Каждый дюйм его огромного члена глубоко во мне. Так чертовски глубоко, что я хнычу и задыхаюсь, и мне кажется, что мои внутренности разрываются на части.

Потому что я так думаю.

Черт возьми. Это так больно. Это больнее, чем я представляла. Все истории, которые я слышала об этом моменте, бессмысленны. Они сказали, что будет больно, как будто ты хочешь умереть или заплакать, а я действительно хочу плакать, но совсем по другой причине, нежели от боли.

Например, насколько это нереально, полно, глубоко и правильно.

Нейт, кажется, не разделяет моих мыслей, потому что он замирает почти полностью, хотя дышит тяжело и глубоко. И его глаза цвета тьмы немного расширяются, когда они смотрят в мои.

— Блять, блять, блять! — его проклятия сначала тихие, потом становятся громче. — Ты девственница?

— Больше нет.

— Какого черта ты мне не сказала, Гвинет?

— Я не думала, что это имеет значение.

— Конечно, это чертовски важно. Я бы не трахнул тебя в первый раз у стены. Я был бы нежным.

— Мне не нравится нежность, — я глажу прядь волос, упавшую ему на лоб. — Мне нравится именно такой ты — грубый и непримиримый.

— Ты даже не представляешь, что такое, черт возьми, грубый, — он немного покачивает бедрами, медленно толкаясь, и черт бы его побрал, вспышки удовольствия, пробегающие по мне, слишком сильны, чтобы с ними справиться.

— Ты можешь научить меня. Мне нравится, когда ты делаешь это, — я тоже качаю бедрами, и это заставляет его немного прибавить темп.

— Тебе больно? — одна из его рук обхватывает мне за спину, а другая так крепко держит мое бедро, что его пальцы впиваются в мою кожу. Я думаю, он жаждет терпения, чтобы не трахнуть меня так сильно, как его член приказывает ему прямо сейчас.

— Нет, — я опускаюсь на его член еще несколько раз. — Так что не успокаивай меня и даже не думай сдерживаться. Покажи мне всего себя.

— К черту это.

И вот так он и делает. Он отдает мне всего себя.

Сначала он движется во мне глубокими, медленными толчками, и я плачу от того, как это хорошо, чертовски полно.

А потом он становится быстрее, и мое тело чувствует, что оно упало бы, если бы не сила его хватки, которая держит меня прикованной к нему цепью.

Каждый удар такой восхитительный и чувственный, и я хочу продолжать впитывать его. Его толчки, сила в его плечах и даже мои длинные стоны и медленное хныканье.

Но я не могу, потому что чувствую, как дикая волна кульминации вот-вот затянет меня под землю.

— Девственница. Блядь. — он кряхтит мне в грудь, берет сосок в рот и сосет его, а затем кусает, пока я не собираюсь рассыпаться здесь и сейчас. — Почему ты гребаная девственница, Гвинет?

— Я не хотела… заниматься сексом… — я не знаю, как я говорю со всем, что происходит внутри меня. Все слишком ярко и напыщенно.

— Почему?

— Я не нашла того, кому отдать её.

— Серьезно?

— Да, — и я думаю, что в глубине души я приберегла это для него. Я хотела, чтобы он был первым человеком, который исследовал эту часть меня, но я этого не говорю. Я не могу.

— Но я все равно пришел и взял её, не так ли?

— Да

— Потому что это моя киска, и она должна быть только моей, верно?

— Ага…

Мне больше нечего сказать, потому что я кончаю. Кульминационный момент затягивает меня и держит в заложниках, и я кричу от этого напряжения.

Нейт позволяет мне, он позволяет мне кричать его имя и как сильно я люблю это, как сильно я люблю то, что он со мной делает. Обычно он засовывает мне что-то в рот, чтобы я не закричала, свои пальцы или кусок одежды, но теперь он даже не пытается меня заглушить.

Вскоре после этого я слышу его низкое, глубокое ворчание и чувствую, как он сжимается и становится еще сильнее внутри меня. Мои стенки сжимаются вокруг его члена, желая, чтобы он остался там навсегда.

А еще тепло. На моей груди. Потому что он вышел из меня в последнюю секунду, отпустил и кончил на мою грудь.

Понятия не имею, почему мрачное чувство, такое похожее на разочарование, покоится на моей груди.

Но плохое настроение недолговечно. Стоя на шатких ногах, я не могу перестать смотреть на брызги его спермы на моей бледной груди, на кончиках сосков, и как она стекает по животу на сорванную им рубашку.

Но Нейт не смотрит на это. Он смотрит на мои ноги, хмурясь. Я также смотрю вниз и своим расфокусированным зрением различаю кровавый след, скользящий по моей ноге к щиколотке, затем пропитывающий мои белые кроссовки красным.

Между нами наступает долгая пауза, когда мы наблюдаем свидетельства того, что я стала женщиной.

— Блядь, — его проклятие тихое, почти шепот, когда он поднимает меня и несет на руках в свадебном стиле.

Я обвиваюсь вокруг него, вздыхаю, затем целую его шею и погружаюсь в глубокий сон.