Глава 29

Натаниэль

Гвинет сказала, что не любит походы.

Затем она просыпается рано утром, надевает одежду и говорит:

— Возьми меня в поход, муж.

Я так и сделал, а затем трахнул ее у дерева, чтобы научить ее вести себя правильно, а не флиртовать. Хотя в ее случае это только заставляет ее действовать больше.

За выходные она так сильно увлеклась пешими прогулками, что ей даже не нужно, чтобы я носил ее на спине. Я все равно сделал это, потому что ее крошечное тело обвивает меня, и она играет с моими волосами, лицом, шеей и всем, куда могут дотянуться ее руки.

Она обидчивый человек. Тот, кому нужен физический контакт, чтобы чувствовать связь. Но она не трогает всех, только ее ближайшее окружение, которое она считает безопасным.

В данный момент я нахожусь в середине этого круга, и это чертовски дикая авантюра.

Любое время, проведенное в ее присутствии. Даже когда она спит, то растягивается на мне всем телом и прячется лицом мне в шею. Или она кладет голову мне на колени и подбрасывает ноги в воздухе.

Прямо как сейчас.

Она читала свой список отрицательных слов и рассказывала мне, как упорно трудилась, чтобы снизить к ним чувствительность. Гвинет не только рассказчик, но и забавный персонаж, поэтому я знаю, что из нее выйдет хороший адвокат, особенно по гражданским делам. Она сможет рассказывать свои истории и привлекать внимание аудитории, и это то, что делают лучшие юристы. Даже те, кто выбрал закон только из-за недовольства системой, такие как Нокс, могут добиться успеха, если они хорошие рассказчики.

— Папа никогда не узнает об этом, — говорит она сонным голосом, затем закрывает глаза.

Как будто Кинг ничего о ней не знает.

Он тот, кто направил ее на терапию, потому что он так приспособлен к ней и ее потребностям. Она думала, что он сделал это из-за того, что она говорила во сне, но также потому, что у нее были признаки депрессии. Она начала проявлять их после того, как случайно узнала, что мама бросила ее, не оглядываясь.

Я медленно вытаскиваю блокнот из-под ее пальцев, не желая разбудить. В последнее время ее бессонница идет на спад, и она иногда спит по ночам.

Все еще держа блокнот в руке, я медленно опустил ее ноги. Она не открывает глаз, забирается ко мне на колени, обнимает за плечи и прячет лицо мне в шею.

Ее дыхание медленно выравнивается, и она вздыхает прямо у моей шеи. От легкого дуновения воздуха мой член становится чертовски твердым, и я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

Гвинет делает меня сексуальным наркоманом, я не могу насытиться, сколько бы я ни принимал ее. Как бы сильно я ни чувствовал ее тепло и не слышал ее стоны, мне нужно больше. И это необходимость. Та, которую я, блядь, не могу остановить или сдержать.

Я собираюсь закрыть ее блокнот и отнести ее в кровать, когда страница переворачивается на букву М.

Моя грудь сжимается, когда я вижу там первое слово. Гвинет говорит, что классифицирует их по цветам. Красный — для самых трудных.

И первое слово под буквой М написано толстым красным маркером. Слово, которого не должно быть в списке негативных слов.

Мама.

Под ним несколько красных линий — жирных, беспорядочных, резких — и я могу представить ее нахмуренные брови и жесткие движения, когда она это сделала. Когда она решила, что мама — худшее слово под буквой М. Как будто она думает, что смерть — худшее слово под буквой С.

— Ты никогда не забывала ее, даже если никогда не встречала ее, не так ли? — я спрашиваю спящую ее, убирая каштановые пряди со лба.

Должно быть, поэтому она спрашивает, не ищет ли ее Кинг. Она хочет ее найти? Она никогда раньше не говорила об этом ни мне, ни ее отцу.

В случае Кинга это понятно, поскольку он является основателем анти-фанклуба матери Гвинет, но она никогда не говорила со мной об этом.

Или, может быть, я не слушал.

Она шевелится, тихонько стонет мне в шею, затем отстраняется и смотрит на меня, затем на открытую тетрадь на букве М.

Весь сон слетает с ее лица, она вздрагивает и выхватывает его из моих пальцев. Шатаясь, она перебирается на другую сторону дивана, прижимая его к груди.

— Это ничего не значит, — она улыбается, но с усилием и с трудом. Эта женщина не может изобразить улыбку, чтобы спасти свою жизнь, и это странно мило.

— Ты хочешь ее найти?

— Нет! — она говорит слишком быстро, слишком защищаясь.

— Эй, это я, а не Кинг. Тебе не нужно лгать или прятаться, чтобы защитить его чувства.

Она морщится.

— Я была так очевидна?

— Вроде того.

— Дело не в том, что я хочу ее найти, потому что хочу наладить отношения с ней, как думает папа. Я просто хочу спросить ее, почему, понимаешь? Я хочу знать, почему я значила для нее так мало, что она выбросила меня, и ей было все равно, выживу я или умру.

— Я понимаю.

— Правда?

— Я уверен, что Кинг тоже понимает, хотя он не хочет признавать это или признавать, что не может стереть ее из вашей жизни.

— Он хотел этого?

— Это одна из его целей, помимо сокрушения Сьюзен.

Она встает на колени и приближается ко мне на несколько дюймов.

— Пожалуйста, скажи мне, Нейт. Он ее искал?

— Да, — я не думал, что ей нужно было знать это раньше, но если она все еще запутана в истории своей матери, то заслуживает правды. Или столько правды, сколько я могу ей сказать, не заставляя ее ненавидеть отца.

— Зачем?

— Чтобы держать ее подальше от тебя, чтобы вы никогда не встретились, даже по стечению обстоятельств.

— Ого.

— Я говорил тебе. Он выводит защиту на новый уровень.

— Удалось ли ему найти ее?

— Он приблизился к этому, но я не уверен, что нашел.

— Он нашел.

— Откуда ты это знаешь?

— Я… эээ…

— Что ты сделала, Гвинет?

— Я получила видеорегистратор его машины и посмотрела несколько кадров. Я думаю, что он разговаривал с частным лицом, но я не могу найти его номер, чтобы позвонить ему. В любом случае, папа сказал: «— Она не может быть матерью Гвинет. Посмотри еще раз». Значит, он думал, что нашел ее. И все это произошло в день аварии. Разве это не совпадение?

Боже. Я держу ее подальше от всего этого, но она сама начинает опасную детективную игру. Иногда у нее действительно нет чувства самосохранения.

— Какого хрена ты вообще взяла отснятый материал?

— Почему это важно сейчас?

— Ответь на вопрос. Что побудило тебя посмотреть его?

Она молчит, прикусив нижнюю губу и глядя на меня сквозь ресницы. На мой суровый взгляд она выпаливает:

— Аспен сказала, что подозревает, что папина несчастный случай не был несчастным случаем.

Блять, Аспен. Я собираюсь поговорить с ней о том, какого черта она сказала это Гвинет, когда у нас даже нет конкретных доказательств.

Я почти уверен, что это был несчастный случай. Если бы произошла нечестная игра, детективы сказали бы мне это, или я почувствовал бы это сам.

— С каких это пор ты и Аспен друзья?

— Мы не друзья, но после того, как она мне это сказала, я узнала, что папа нашел мою маму в день аварии, так что, если она имеет к этому отношение?

— Это лишь предположения.

— Но что, если это правда?

— Эта возможность практически отсутствует, особенно с учетом того, что мы не на сто процентов уверены, что авария была спланирована заранее. Тебе нужно остановить этот ход мыслей.

— Пока есть такая возможность, я не сдамся.

— Гвинет, тебе нужно двигаться дальше.

— Я сделаю это после того, как увижу это до конца. Но вот идея: я смогу двигаться быстрее, если ты мне поможешь.

— Хорошие навыки ведения переговоров.

— Я училась у лучших. Ты многому меня научил, муж, — ее голос становится хрипловатым, и она позволяет своей записной книжке упасть на диван, приближаясь ко мне.

Ремешок ее огромной рубашки спадает с ее кремового плеча. Она сегодня не в шортах, а только в рубашке.

— Чему, например? — мой голос становится хриплым, все мое тело напрягается, реагируя на яркий взгляд ее глаз и то, как она приближается ко мне, пока ее жар не смешается с моим.

— Как получить максимум удовольствия.

— Максимум?

— Да. Мне нравится получать крышесносное удовольствие.

— Что еще тебе нравится?

— Быть ​​твоей шлюхой.

Я стону, но это не только из-за ее слов, но и из-за того, как она ползает по моим коленям, раздвигая ноги, пока ее рубашка не поднимается до бедер.

Моя рука сжимает ее крошечную талию, и она извивается напротив моего твердого члена.

— Так ты моя шлюха?

— Да.

— Только моя?

— Прямо сейчас.

Моя грудь пылает от этого, и я так ненавижу это ощущение, что впиваюсь пальцами в ее бок. Она стонет, когда я залезаю под ее рубашку, и мой стон выходит из меня, когда я касаюсь ее облаженной киски.

— Ты уже готова для меня, жена?

— Возможно…

Я собираю ее рубашку и снимаю ее через голову. Моя плохая девочка, она тоже безрассудна.

Вместо того, чтобы натягивать одежду ей на руки, я укладываю ее на диван и привязываю ей запястья к рубашке, которая прикрывала ее.

— Что… что ты делаешь?

— Оставайся в таком положении.

— Почему?

— Не задавай вопросов, понятно?

— Х-хорошо, — от вздохов в ее голосе мой член напрягается в моих шортах.

Поэтому я встаю, спускаю их и снимаю футболку, а она смотрит на меня своими огромными глазами, которые превратились в мириады ярких цветов, которые смешиваются и смешиваются, чем больше она наблюдает за мной.

Я не должен чертовски гордиться тем, что она так смотрит на меня, словно я единственный, кто существует в ее мире, но это так.

И это чертовски возбуждает.

— А теперь я хочу, чтобы ты раздвинула ноги, приподняв их, девочка, как, когда ты спишь вверх ногами.

Ее лицо становится темно-красным, но она делает как я сказал — поднимает ноги, раздвигая их, давая мне прекрасный вид на ее блестящую киску.

Я встаю на колени у ее входа и провожу своим членом вверх и вниз по ее промокшим складкам.

Ее ноги дрожат в воздухе, она стонет, потом томно дышит.

— Нейт…

— Что?

— Разве ты не собираешься трахнуть меня?

Я проталкиваю свой член на два дюйма внутрь ее киски, затем вытаскиваю, затем снова и снова вхожу, так, что меня покрывает ее возбуждение.

— Не в эту дырочку, нет. Сегодня вечером это будет твоя задница.

Она дрожит, ее глаза увеличиваются вдвое.

— Кто-то трогал эту задницу, Гвинет?

Она отчаянно качает головой.

— Используйте свой голос.

— Нет…

— Это потому, что ты тоже хранила её для меня? Как и свою девственную киску?

Ее стенки сжимаются вокруг моего члена, поглощая меня, и она выпускает длинный глоток воздуха.

— Да… для тебя. Я всегда была твоей, Нейт

Резкий поток собственничества хватывает меня за яйца, и мне нужно все терпение, чтобы не трахнуть ее так жестоко, как того требует мой член.

— После сегодняшней ночи каждый дюйм тебя будет моим и только моим.

Ее губы приоткрыты, а нога обвисла.

— Держи их в воздухе, Гвинет, — я раздвигаю ее ягодицы и вставляю в нее большой палец. Я готовил ее, всегда трахая ее киску, пока в ее заднице был палец или два, но она чертовски тугая.

Так что я собираю ее естественную смазку и смазываю её дырочку, дразня клитор, пока она не начинает корчиться, и ее ногти впиваются в ладони.

Затем я проталкиваю внутрь первый дюйм своего члена и останавливаюсь. Она закрывает глаза и душит меня.

— Расслабься, малышка. Я почти в тебе.

Ее глаза медленно открываются, и она расслабляется, ее дыхание немного замедляется. Я несколько раз медленно раскачиваюсь, затем проталкиваюсь на еще один дюйм, засовывая палец в ее киску.

Она стонет и раскрывается для меня, поэтому я оказываю еще большее давление и добавляю еще один палец в ее манящее тепло.

К тому времени, когда я полностью вошел в ее попку, мы оба задыхаемся.

— Ты чертовски тугая, жена.

— М-м-м.

— Больно?

— Да, но это приятная боль. Ох, и… и это ощущается так хорошо… так хорошо… — она раздвигает ноги еще шире, давая мне больше доступа, и я начинаю толкаться в нее, сначала медленно, пока я двигаю пальцами в её киске.

Она извивается на диване, ее спина выгибается, а ноги обессиленно подают.

Поэтому я обхватываю их и сгибаю, пока ее колени не оказываются по обе стороны от ее головы, а мое лицо в нескольких дюймах от ее шеи.

Эта поза дает мне возможность погрузится глубже, как в ее задницу, так и в киску, и мои толчки становятся интенсивнее. Она тоже это чувствует, потому что ее стоны становятся громче.

— Ты чувствуешь, как мой член заявляет права на твою узкую попку, жена?

Она отчаянно кивает.

— Эта задница теперь тоже моя, не так ли?

— Да! — она выдыхает и начинает трястись, сжимаясь вокруг меня. Мои пальцы пропитываются ее возбуждением, когда она кончает, ее конечности дрожат, а губы приоткрываются.

Мои движения становятся еще глубже и резче, и она принимает это, хныча и дрожа.

Невозможно контролировать свой темп, поскольку он растет и выходит из-под контроля. Обычно я могу, но, когда дело касается Гвинет, я грязное животное.

Это неспособность насытиться. Невозможность остановиться, даже если я знаю, что должен.

Мои губы прижимаются к ее шее, я посасываю мягкую кожу, когда мои яйца сжимаются, и я выстреливаю своей спермой в ее задницу.

Ее киска сжимается вокруг моих пальцев, и я двигаю ими еще сильнее, заставляя усилить ее возбуждение, и закричать от еще одного нахлынувшего оргазма.

К тому времени, когда я выхожу из нее, она ошеломлена, ее глаза наполовину опущены, хотя легкая улыбка касается ее губ.

Я отодвигаю с ее лба мокрые от пота пряди.

— Тебе больно?

— Немного, но приятно.

— Точно?

— Да, может тебе стоит трахать меня в задницу почаще.

— Серьезно?

— Ага.

— Ты уверена, что сможешь это выдержать?

— Я могу принять все, что ты предложишь, Нейт, — она улыбается, и я не могу не улыбнуться в ответ. В последнее время я заметил, как легко ей улыбаться.

— Давай, позволь мне позаботиться о тебе.

— Я люблю это. Я имею в виду, когда ты обо мне заботишься.

Я несу ее на руках и иду в душ, где я медленнее трахаю ее, пока намыливаю её тело. Затем я промываю ее волосы ванильным шампунем. Она целует меня в шею за то, что я не забыл его взять.

Мы проводим там больше часа, трахаясь, моясь и снова все портя, особенно после того, как она встает на колени, чтобы вымыть меня, и в итоге делая чертов минет, опустошая меня до последней капли.

Когда мы заканчиваем, я оборачиваю ее полотенцем и несу обратно в спальню, чтобы высушить волосы.

— Они высохнут сами по себе, — ворчит она, глядя на меня через зеркало.

— Это не полезно для них. Перестань лениться, — я провожу пальцами по ее прядям и вдыхаю их аромат. Аромат, который должен был быть скучным, но сейчас все больше распространяется на меня. Потом выключаю фен и зачесываю пряди назад.

— Слушай, Нейт.

— Что? — рассеянно спрашиваю я, слишком сосредоточившись на ее волосах.

— Почему ты никогда не целуешь меня?

Я останавливаюсь, встречаясь с ее взглядом в отражении зеркала. Это предусмотрительно, осторожно и на грани искупления.

— Что это за вопрос?

— Ты никогда не делаешь этого. Я просто подумала, что это странно.

— Я не целуюсь.

— Ты просто трахаешься?

— Правильно. Я просто трахаюсь.

— Что, если я захочу поцеловать тебя?

— Гвинет, я же говорил тебе…

— Это просто секс, никаких чувств, — повторяет она, подражая моему тону, прежде чем вернуться к своему. — Я знаю это. Но речь идет о поцелуях, а не о чувствах.

— Поцелуи для меня связаны с чувствами. Вот почему я этого не делаю.

Она резко встает и смотрит мне в лицо. Мягкое сияние вокруг ее лица, напряжение в шее, и она стучит ногтями снова и снова, словно не может удержать их на одном месте.

— Даже сейчас? — спрашивает она низким, навязчивым голосом, который, блять, меня бесит.

Хотя нет. Меня мучает не голос, а ожидание в нем, на ее лице. Оно практически сияет через её зеленые глаза.

Но я не могу позволить ей видеть радужные сны. Я не могу позволить ей строить свою жизнь на ожиданиях.

Она сказала, что я заставляю ее чувствовать полноту, но это фальшивка, не имеющая смысла.

В конце концов, как я могу вылечить ее пустоту, когда я сам пуст?

— Даже сейчас, — говорю я.

Она вздрагивает, как будто я ударил ее. У нее дрожит подбородок, прежде чем это распространяется на все тело.

— Да пошёл ты, — шепчет она и выбегает из комнаты.

Я не бегу за ней, потому что это плохо кончится. Ей, наверное, нужно немного остыть, прежде чем мы снова поговорим.

Я провожу некоторое время, проверяя свою электронную почту, затем иду в гостиную и обнаруживаю, что она спит, положив голову на стол, а ее блокнот зажат между пальцами.

Он открыт на букву Н, которую она писала жирными красными буквами.

Нейт.

Моя челюсть сжимается, и мне нужно все терпение, чтобы не разорвать эту штуку. Неужели она думает, что избавится от меня, просто написав мое имя в блокноте?

Она, очевидно, не знает, какие методы я могу использовать, чтобы убедить ее, что она остаётся моей. Я предупреждал ее, но она не слушала, поэтому все, что она могла сделать, — это понести последствия.

Я несу ее к кровати, и когда укрываю одеялом, мой телефон на прикроватной тумбочке вибрирует. Больница.

Мои пальцы дрожат. Они бы не позвонили в этот час, если бы это не было чем-то важным. Я беру телефон и выхожу на улицу, чтобы ответить.

— Это Натаниэль Уивер. С Кингсли все в порядке?

— Да, — в голосе медсестры слышится ликование. — Мистер Шоу только что очнулся.