Глава 33

Кингсли

Люди проводят всю свою жизнь, избегая преступлений — или пытаются.

Но не я.

Я знал, что однажды сделаю это. Что в какой-то момент безумные гены, как их называл мой отец и его сука жена, настигнут меня, и я сломаюсь.

Вот почему я выбрал закон. Это определенно было не из-за искаженного чувства справедливости. Мне просто нужно было выучить закон, чтобы обойти это и применить самоограничение, чтобы не убить кого-то случайно.

Или намеренно.

С Гвен было легче, потому что мне есть на кого сосредоточиться, и на кого не попадаться. Мне пришлось растить ее, чтобы быть родителем, которым не были мои собственные. Я должен был быть тем человеком, который защищал ее от мира.

Но я не мог защитить ее от моего гребаного друга.

Бывшего друга, потому что я вышибу ему мозги минут через пять.

Я всегда знал, что убью. Я просто не знал, что это будет тот человек, которого я считаю гребаным братом.

Мы с Нейтом начали дружить не так, как обычно. Мы слишком долго были соперниками, потом увидели похожие черты друг в друге. Поэтому ради общих амбиций мы решили отложить наши разногласия и стать партнером.

И со временем я понял, что он был единственным человеком, которого я мог назвать другом.

Но больше нет. Потому что он умрет.

Этот засранец плюхается на стул перед моим столом и проводит рукой по своему разбитому лицу — лицу, которое мне следовало бы ударить еще несколько раз, чтобы стереть его выражение. Он осмеливается вздохнуть, как если бы был обижен, будто это он был ранен в гребаную спину.

Он кладет локти на колени и подпирает подбородок тыльной стороной ладони.

— Я знаю, ты расстроен…

— Расстроен? — я бросаюсь перед ним и крепче сжимаю пистолет. — Ты испытываешь мое терпение. Чертовски сильно хочу убить тебя. Эта девушка — моя дочь, моя плоть и кровь, мой гребаный второй шанс на жизнь. И я стоило мне исчезнуть на мгновение, отвернуться на одну чертову секунду, как ты налетел и погубил ее. Она стала незнакомкой, которая противостоит мне, хотя никогда раньше не делала этого.

Он поджимает губы, его темные глаза смотрят на меня.

— Она никогда не сопротивлялась тебе, потому что уважала тебя. Теперь она чертовски боится тебя, Кинг. Она видит человека, которого не узнает. Что, черт возьми, с тобой не так? Из-за травмы головы ты ведешь себя как монстр?

— Монстр? И это говорит мне гребанный маньяк.

Он резко встает и хватает меня за воротник рубашки-поло.

— Никогда, я имею в виду, никогда не повторяй этого. Уважай, черт побери, свою дочь.

Я бросаю пистолет на стол и хватаю его за рубашку.

— Ты уважал ее? Когда дотронулся до нее своими руками, ты думал об уважении? Обо мне?

— Конечно, я думал о тебе. Как ты думаешь, почему я избегал этого места, как гребаную чуму, последние два года? Это было из-за нее, Кинг. Потому что она поцеловала меня в свой восемнадцатый день рождения, и я больше никогда не мог видеть ее твоей маленькой девочкой. Потому что ты был ее отцом, и я не мог дальше этого делать. Потому что ты мой гребаный партнер и лучший друг, и я не хотел тебя терять.

Она… что?

Красный туман закрывает мое зрение, и это все, что я могу сделать, чтобы не загореться. Он только что сказал, что моя Гвен поцеловала его — она первая проявила свой интерес к нему? Нет, должно быть, он лжет и извиняется. Если бы он ей нравился, я бы это заметил…

Ее образы вспыхивали красным всякий раз, когда он упоминался или промелькнул в моей голове. Она тоже пряталась, почти всегда, когда он был рядом. Это началось около пяти лет назад, и тогда я не особо об этом думал, потому что это ничего не значило.

Это ничего не значит, а Нейт гребаный лжец.

Мой взгляд падает на его разбитое лицо.

— Это так очевидно, что ты не хотел терять меня, потому что в тот момент, когда я исчез из поля зрения, ты набросился на нее.

— Следи за своим гребаным языком. Я не набросился на нее.

— О верно. Ты женился на ней. От этого все становится чертовски лучше.

— Нам пришлось это сделать из-за всех твоих чертовых войн со Сьюзен. Она бы забрала этот дом, за который ты боролся изо всех сил, заметь. Она подала бы в суд, чтобы владеть акциями фирмы и превратить нашу жизнь в ад. Мы не знали, очнешься ли ты когда-нибудь, и Гвинет хотела защитить твои активы. Она сделала это для тебя, оплакивая твою потерю, потому что думала, что ты бросил ее, как ее мать.

Он отталкивает меня, и я ударяюсь о край стола. Мои руки сжимаются в кулаки, дыхание становится резким и учащенным. Я не остановился, чтобы подумать о том, через что, должно быть, пришлось пройти Гвен из-за моей аварии.

Я ее единственная семья, и она знает, как много для меня значит этот дом. Она бы не подумала дважды, чтобы защитить то, что я оставил, потому что, поступая так, она также защищала меня.

Потому что мой ангелочка уже не такой маленький.

Но я не хочу об этом думать. Не хочу верить, что она уже выросла и больше во мне не нуждается.

— Допустим, ты женился на ней из-за меня и фирмы. Но это должно было быть только на бумаге.

— Это было.

— Да неужели? Тогда почему я видел твой язык глубоко в ее рту?

— Ты можешь проклинать и бить меня кулаками сколько угодно, но тебе нужно следить за своим гребаным языком, когда ты говоришь о ней. И да, вначале это было только на бумаге. Чтобы защитить и ее, и фирму, и тебе, но потом это стало больше, чем это.

— Больше, чем что? Больше, чем трахать ее под крышей моего дома? Вы, может быть, делали это в этом самом кабинете? Было ли это твоей фантазией, которую ты лелеял годами, больной ублюдок?

Он поднимает кулак и бьет меня по лицу. Он не сдерживается, и моя голова трясется от этого удара.

— Я сказал тебе следить за своим языком, Кинг.

Я вонзаю кулак в порез на его губах и наслаждаюсь видом крови, которая стекает с них, когда хватаю его за воротник. — Ты думаешь, я хочу так говорить о своей дочери? Меня тошнит от мысли, что ты прикоснулся к ней, что ты держал ее гребаные руки и использовал ее.

— Я не использовал ее, Кинг. Никогда.

— Да ладно тебе, я был на твоей стороне более двух десятилетий и знаю, что ты используешь женщин для секса».

— Не её. Она другая.

— Небеса могут упасть, и ты не изменишься, Нейт. Это в твоих долбаных генах, верно? Потому что ты не нравился твоим родителям, потому что всегда был вторым после брата, которого нельзя было ненавидеть, потому что он заботился о тебе. Но даже он тебя не очень любил, не так ли? В противном случае он бы не бросил тебя, не задумываясь еще раз. Из-за того, что ты ревновал, что у меня была жизнь, гребаная семья, поэтому ты пошел дальше и разрушил ее. Ты пошел дальше и запятнал моего маленького ангела своей тьмой, потому что хотел забрать единственное, что имело смысл в моей гребаной жизни.

Он теряет свое терпение и начинает меня бить. Я бью его в ответ, и мы катимся по полу, ударяя и пиная друг друга, пока оба не становимся окровавлеными, он больше, чем я. Я могу сказать, что он сдерживается.

В прошлом Нейт никогда не сдерживался, ни по какой причине. Но прямо сейчас он уменьшает силу своих ударов, независимо от того, как сильно я его ударил, и я не думаю, что это потому, что я все еще восстанавливаюсь после аварии.

Тот же проклятый несчастный случай, из-за которого я оставил Гвен наедине с ним и гребаной женщиной, которая ее родила.

Когда мы, наконец, закончили, я перекатываюсь и сажусь на стул, а Нейт морщится и прислоняется к стене, вытянув ноги перед собой.

Он вытирает лицо и кряхтит.

— Пошел ты, Кинг. Пошел ты на хуй за то, что ты гребаный засранец.

— И пошел ты на хуй за то, что ударил меня ножом в спину. Она гребаный ребенок. Она еще не жила, а ты все испортил.

— Она не гребаный ребенок. Она перестала быть такой давным-давно, но ты продолжаешь чрезмерно защищать ее, чтобы она оставалась с тобой навсегда. Она сильная и знает, как позаботиться о себе, и тебе нужно начать к этому привыкать.

— Заткнись, черт возьми. Ты не можешь мне указывать, как обращаться с моей собственной дочерью. Ты будешь держаться от нее подальше, слышишь? Я собираюсь подать запретительный судебный ордер.

— Ты не можешь сделать это от ее имени. И перестань быть гребаным придурком. Я забочусь о ней, понятно? Я забочусь о ней, как никогда в жизни не заботился ни о какой женщине. Черт, как будто я никогда не заботился ни о ком. Это серьезно. Я серьезно к ней отношусь, Кинг.

Огонь, как никогда раньше, поднимается в моих жилах, и образы его с моим прекрасным маленьким ангелочком, моей Гвен, почти разрывают меня. Тошнота забивает горло, и я хочу его убить.

Так что я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, хватаю пистолет и наставляю его на него.

— Ты не должен был прикасаться к ней, Нейт. Лучшие друзья не трогают детей своих друзей.

— Ты не думаешь, что я пытался не делать этого?

— Тебе следовало бы постараться, черт возьми, еще сильнее, — я подхожу к нему с пистолетом и прикладываю его ко лбу.

— Убери это, идиот. Если я умру, а ты попадешь в тюрьму, у нее никого не останется.

Когда я не пытаюсь подчиниться, он хватает пистолет и бросает его на диван.

— Я найду способ убить тебя, чтобы меня не поймали. А теперь убирайся к черту из моего дома и никогда больше не показывай мне или моей дочери свое лицо.

— Это невозможно, потому что ты мой партнер, а она моя жена.

— Какая, черт возьми, жена. Ты разведешься с ней.

— Нет.

— Что, черт возьми, ты только что сказал?

— Если она не хочет развода, этого не произойдет, — он с трудом поднимается на ноги, хватаясь за ребра, которые я хорошенько побил — ладно, может быть, так, он чувствует частичку боли, которую я чувствую от его предательства.

Может быть, таким образом он сможет понять, что значит быть ужасным отцом, оставив мою единственную дочь одной.

Если бы я не попал в эту чертову аварию, если бы не позвонил по этому поводу, то прекратил бы все это. Я бы не позволил ему охотиться на мою дочь.

Или позволила ему быть рядом с ней.

Я бы предотвратил весь этот беспорядок.

Он гладит меня по плечу.

— Отдохни. Поговорим позже.

— Отдохни и ты, потому что я убью тебя позже.

Он ничего не говорит, пытаясь открыть дверь, затем выходит. Я иду за ним, потому что Гвен ждет прямо снаружи. Я видел тень ее ног, когда она продолжала ходить.

Как только она видит его, то задыхается, прикрывая рот руками, и слезы блестят в ее ярких глазах.

— Боже мой, Нейт, — ее голос хрипит, подбородок дрожит, когда она протягивает ему руку.

— Гвинет, иди сюда. Сейчас же, — я обычно не приказываю ей так резко, и она тоже это знает, потому что вздрагивает, ее рука падает на бок.

Нейт кивает ей и ждет, пока она подойдет ко мне, пока он опирается на стену, чтобы удержаться на ногах.

Гвен продолжает смотреть на него, но я затаскиваю ее внутрь и захлопываю дверь перед его носом.

Ее взгляд блуждает, и она маниакально стучит ногтями. Дети избегают взглядов родителей, когда они сделали что-то не так, но Гвен никогда не была такой. Она прямо рассказывает мне о своих проступках. Она избегает зрительного контакта только тогда, когда ей больно и не хочет этого показывать.

Потому что мне тоже было больно, а она сказала, что никогда не хочет быть источником моей боли.

Пока этот ублюдок Нейт не сыграл с ее разумом.

— Мне очень жаль, папа.

— За что ты извиняешься?

— Что причинила тебе боль. Я не хотела, но не то чтобы я могла выбирать, понимаешь?

— Это не твоя вина. А его, он использовал тебя.

Ее голова резко поднимается, и зелень в ее глазах устремляется вперед.

— Нет, папа. Нет, он меня не использовал. Никогда. Во всяком случае, я сделала первый шаг, понимаешь? Я поцеловала его в свой восемнадцатый день рождения, потому что была так сильно влюблена в него, что не могла с этим ничего поделать, сколько бы я ни говорил себе, что это неправильно. Я даже написала слово «влюбленность» в свой список, но не могла перестать чувствовать к нему это. Тем не менее, я пыталась, очень старалась, пап. Но потом встречалась с ним и все рушилось. Я заставила себя думать о нем меньше, но все стало хуже. Мои чувства были безответны так долго, что я ненавидела себя за их наличие. Но знаешь, что? Я не собираюсь извиняться ни перед тобой, ни перед ним за то, что чувствую. Я люблю его, и это никого не касается. Это мое, и я предпочитаю испытывать эти чувства, папа. Я выбрала любить его. Никто меня не заставлял.

Она тяжело дышит, грудь поднимается и опускается в неистовом ритме, по ее щеке катится слеза.

Блядь. Блядь. Блядь!

Она зашла слишком далеко ради этого ублюдка, чью смерть я сделаю самым болезненным из всех возможных.

— Гвен, ангел, послушай меня. Эти чувства могли быть просто проявлением твоей зависимости, потому что он был с тобой только тогда, когда меня не было.

— Может ли каждый перестать использовать это слово? Это не была зависимость, нужда или уловка момента. Он мне нравился с пятнадцати лет, и эти гормональные чувства маленькой девочки превратились в нечто большее. Он мне нравился, потому что я знала, что значит симпатия к кому-то, и со временем это становилось только сильнее. Я знаю, что чувствую больше, чем кто-либо другой, больше, чем ты и он, потому что, в отличие от вас обоих, я не боюсь своих чувств. Независимо от того, насколько они сильны, какими бы подавляющими ни были, я владею ими и ношу их как значок для всеобщего обозрения. Так что не говори мне, что я в чем-то ошибаюсь.

Мои кулаки сжимаются, и у меня возникает потребность ударить кого-нибудь, предпочтительно Нейта. Но я отпускаю их, потому что она смотрит на мои руки дикими глазами.

Ублюдок был прав. Она меня боится.

— Я бы никогда не причинил тебе вреда, ангел, — я пытаюсь смягчить голос.

— Ты уже сделал ему больно, папа.

— Так ты теперь на его стороне? Сначала он меня предает, потом трогает тебя, а теперь настраивает против меня? Что будет дальше?

— Нет, папа, — она обнимает мои липкие дрожащие руки. — Я на обеих сторонах. Меня убивает то, что ты сражаешься. Я не могу этого вынести.

— Ты не можешь быть на обеих сторонах.

— Папа…

— Ты не будешь с ним, Гвен. Это не обсуждается.

— Но почему? Разве ты не говорил, что позволишь мне быть только с тем, кого я люблю всем сердцем? Это Нейт, папа.

— Ты так думаешь, но ты слишком молода, чтобы знать наверняка. Ты все еще не встретила нужного человека.

— Это он. Я знаю это. Я знаю это с восемнадцати лет и перестаю считать свой возраст решающим фактором. Это просто число. Я достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения.

— Я никогда не одобрю твой союз с Нейтом, Гвен. Либо он, либо я.

Рыдание перехватывает ее горло, и она отчаянно качает головой.

— Пап… не делай этого, пожалуйста. Пожалуйста, не заставляй меня выбирать.

— Он или я. И того и другого не может быть.

— Я думала, ты никогда не причинишь мне вреда, папа.

— Не причиню. Я защищаю тебя. Я не хочу потерять тебя, ангел.

— Нет, ты сейчас меня ломаешь. Потому что ни один из вариантов меня никогда не устроит. Если я выберу его, то буду несчастна и в конце концов возненавижу его за то, что он встал между нами. И если я выберу тебя, то буду ненавидеть тебя за то, что ты забрал единственного человека, который не только принимает меня такой, какая я есть, но также понимает меня и любит за это. Так что поздравляю, папа. В любом случае ты потеряешь меня.

Она возится с дверной ручкой и выбегает из комнаты, но ее слова и слезы остаются со мной еще долго после того, как она ушла.

Я провожу рукой по лицу и глубоко вздыхаю. Видеть ее истерику — все равно, что быть разрезанным изнутри.

Даже когда она была младенцем и ей приходилось время от времени плакать, я изо всех сил старался остановить поток ее слез. Теперь, когда она взрослая, меня это еще больше раздражает.

Когда я проснулся, она сказала, что никому не позволяла трогать то, что было моим, но позволила Нейту прикоснуться к самому важному.

К ней.

Так что, даже если ей больно, я не буду утешать ее, как обычно. Не буду приносить чай и шутить, пока она снова не улыбнется. Это по необходимости. Чтобы защитить ее.

Это напоминает мне, что мне тоже нужно защитить ее от ее гребаной матери.

Змея, которая не могла просто исчезнуть, как в ту ночь, когда выбросила свою дочь.