Глава 21

Все еле стояли на ногах. Снять три выпуска подряд — это было настоящее безумие.

Но усталость была какая-то правильная, что ли. Мы сделали это. И сделали хорошо. Я это видел по тому, как двигалась команда. Никто не жаловался, никто не филонил. Все работали полноценно.

А потом по павильону поплыл сладковатый аромат запечённого ягнёнка, смешанный с острой ноткой чеснока и свежестью розмарина. Вся съёмочная группа как по команде втянула носом воздух. Усталость на их лицах сменилась чем-то другим. Голодом. Таким диким, что у меня самого живот свело.

И да, я специально оттягивал этот момент, чтобы вознаградить команду по достоинству, но только после того, как мы всё завершим.

— Ну что, герои труда, — я криво усмехнулся, натягивая свежие прихватки и открывая духовку. — Кто не работает, тот не ест. А кто работает — налетай!

Из раскалённого нутра печи вырвалось облако пара. Я вытащил на свет божий свой шедевр. Он лежал на противне, румяный, блестящий от сока, с хрустящей корочкой.

Я переложил рулет на большое деревянное блюдо. Взял острый нож и сделал надрез. Корочка поддалась с тихим хрустом, и из мяса с шипением вырвался пар. На срезе оно было нежно-розовым, а в самой середине виднелась сочная, ярко-зелёная спираль начинки из трав.

Я быстро нашинковал рулет на толстые, щедрые ломти. Каждый кусок полил соусом — он был изумрудного цвета и пах так, что хотелось просто выпить его прямо из соусника. Тарелки передо мной появились будто из воздуха. Команда, забыв про всё на свете, сгрудилась вокруг стола. Никто ничего не говорил. Было слышно только, как звенят вилки и как кто-то сдавленно мычит от удовольствия. Это был лучший комплимент.

Первым дар речи вернулся к Саше. Он прожевал свой кусок и закрыл глаза.

— Белославов… — выдохнул он с набитым ртом. — Я тебя ненавижу. Вот честно. Как мне теперь есть то, что дома готовят? Это… это просто… Я даже не знаю, как сказать. Мама, прости, но это лучше твоих пирожков. Только не говорите ей, умоляю.

Звукорежиссёр, только энергично закивал, он был слишком занят своей порцией, чтобы говорить. Светлана ела не спеша, маленькими кусочками, как и подобает леди. Но в её глазах плескался такой детский восторг, что это было красноречивее любых слов.

Но эту семейную идиллию, как это обычно и бывает, разрушили. Дверь павильона распахнулась, и снова появилась ассистентка директора.

— Господин Белославов… — произнесла она с лёгкой улыбкой. — Вас опять Василий Петрович к себе вызывает. Срочно. И велел блюдо принести. На пробу.

Весёлый гул за столом мгновенно стих. Вилки замерли на полпути ко ртам. Праздник кончился. Начинался очередной разбор полётов. Я молча взял чистую тарелку, выложил на неё самый красивый кусок рулета, щедро полил соусом и, подумав, украсил веточкой петрушки, которую держал для декора.

— Пойдём, Света, — ровным голосом сказал я. — Время слушать вердикт главного ценителя Зареченска.

Василий Петрович Гороховец, сидел в кресле и с важным видом листал какие-то бумаги.

Я молча поставил тарелку прямо перед ним. Он медленно оторвал глазки от бумаг и посмотрел на блюдо. Затем взял вилку и нож. Держал он их так неуклюже, будто это были не столовые приборы, а какие-то незнакомые ему инструменты.

Отрезал крошечный кусочек. Поднёс его к глазам, долго рассматривал на свет. Потом понюхал, сморщив нос. И наконец отправил этот кусочек себе в рот.

Мы со Светланой стояли и ждали. Я видел, как она сжала кулаки до побелевших костяшек. А я был спокоен, как удав. Я уже сотни раз видел этот спектакль.

Гороховец жевал. Долго. Очень долго. Он закатывал глаза к потолку, причмокивал, хмурил свой низкий лоб, изображая титаническую работу мысли и вкусовых рецепторов. Любой человек, хоть раз в жизни евший что-то сложнее варёного картофеля, понял бы, что это дешёвый цирк. Он пробовал не еду, а проверял на прочность нас. Прикидывал, сколько можно будет сбить с нашего гонорара.

— М-да-а-а… — протянул он наконец, промокая салфеткой пухлые губы. — Неплохо. Весьма неплохо. Я бы даже сказал, съедобно. Изысканно, пожалуй.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Но… чего-то не хватает. Понимаете, о чём я? Души в этом нет. Огонька. Нет какой-то… изюминки. Просто вкусное мясо. А для нашего шоу, для нашего зрителя нужно нечто большее! В общем, идите, молодой человек. Думайте. Думайте, как добавить в ваши рецепты перчинку. А я… я тоже подумаю. Стоит ли вообще продолжать этот ваш… эксперимент.

Он махнул в сторону двери, даже не глядя на нас. Всё. Представление окончено. Можете убираться.

Мы молча вышли. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком. Несколько секунд мы просто стояли и молча смотрели друг на друга. Я видел, как её лицо, только что державшее маску ледяного профессионализма, медленно бледнеет. Она поджала губы, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние.

Ну вот, началось, подумал я. Сейчас будут слёзы, причитания, что всё пропало. Я уже приготовился произнести какую-нибудь ободряющую банальность. Но вместо этого я вдруг вспомнил одного похожего типа из прошлой жизни. Тоже продюсер, только в Москве. Он так же сидел в огромном кресле, закинув короткие ножки на стол, и вещал мне, что в моих блюдах «не хватает души». А через полгода его ресторан прогорел, и он пошёл торговать шаурмой у метро.

Воспоминание было таким ярким и нелепым, что я не выдержал. Уголки моих губ дрогнули. Я тихо фыркнул, пытаясь сдержаться, но получилось плохо.

Светлана удивлённо моргнула, её растерянное выражение сменилось недоумением.

— Тебе смешно? — спросила она почти шёпотом.

— А тебе нет? — ответил я, и тут меня прорвало.

Смешок вырвался наружу. Светлана смотрела на меня ещё секунду, а потом её лицо тоже дрогнуло. Она прикрыла рот ладонью, но было уже поздно. Сначала тихий смешок, потом полноценный хохот. Через мгновение мы уже хохотали в голос, прислонившись к обшарпанной стене коридора, не в силах стоять ровно.

Это был не злой смех. Мы смеялись так, как смеются взрослые люди, которые только что посмотрели очень плохую, но очень смешную комедию.

— Искры ему не хватает! — вытирая выступившие от смеха слёзы, выдохнула Светлана, передразнивая его гнусавый голос. — Господи, какая же он напыщенная деревенщина! Он же ничего не понял! Он на полном серьёзе думает, что мы сейчас побежим обратно, будем стучать в его дверь и умолять взять нас в следующий сезон, предлагая работать за еду!

— Он не думает, — поправил я, отсмеявшись и переводя дух. — Он в этом абсолютно уверен. Он — царь и бог в своём маленьком болотце. И он искренне не понимает, что за границами этого болота есть океан.

— И что в этом океане водятся акулы покрупнее его, — закончила она. Смех в её голосе пропал, сменившись стальными нотками.

Она вдруг стала очень серьёзной. Вся весёлость испарилась, а в глазах, которые только что блестели от слёз смеха, загорелся холодный, азартный огонёк.

— Знаешь, Игорь, — сказала она медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — А может, оно и к лучшему. Может, этот жирный боров только что оказал нам самую большую услугу в жизни.

Я молча смотрел на неё, ожидая продолжения.

— Я сегодня уже говорила, что у меня есть хороший контакт в губернской столице, в Стрежневе, — её голос стал ниже, увереннее. — Там мой бывший преподаватель из университета, очень толковый мужик, сейчас возглавляет отдел новых проектов на главном губернском канале. Старый лис, учил меня журналистским расследованиям. Говорил, что из меня выйдет либо гениальный репортёр, либо гениальная мошенница.

Она хитро улыбнулась.

— Я ему ещё неделю назад отправляла наш пилотный выпуск. Тот, что с праздника. Просто так, на всякий случай. Попросила посмотреть, дать совет, так сказать.

— И что он? — спросил я, чувствуя, как внутри что-то начинает гудеть в предвкушении.

— Он позвонил мне той же ночью, — коротко бросила она. — Орал в трубку, что это бомба. Что это именно то, что они ищут. Свежее, настоящее, без столичного снобизма, но с имперским размахом. Он сказал, что у них там всё забито либо пафосными передачами про жизнь аристократов, либо унылыми новостями. А тут — настоящая история. Они уже несколько недель ждут, когда я дам сигнал.

— Светлана, — спросил я так же тихо. — Какой сигнал они ждут?

Она вскинула на меня свои горящие глаза.

— Твоего согласия. Готов покорять губернию, маэстро?

Мои губы тронула уверенная улыбка. Я вспомнил, как Гороховец снисходительно называл меня «талантом». Что ж, этот талант собирался на гастроли.

— Звоните своему преподавателю, Светлана, — отчеканил я. — Скажите, что маэстро Белославов готов к выездному туру. Нам осталось только назначить день.

* * *

Обратно в «Очаг» я ехал, когда на Зареченск уже опускались сумерки. За окном старенького такси проносились редкие огни фонарей, выхватывая из темноты знакомые до боли улицы, кривые заборы, сонные дома с тёмными окнами. Я ощущал невероятный, пьянящий прилив сил. Адреналин бурлил в крови.

Впереди был Стрежнев. Губернская столица. Совсем другие деньги, другие правила, другие враги. Новый уровень сложности. Новые вызовы. И новые, головокружительные возможности.

* * *

Вечером «Очаг» был закрыт для посетителей. В центре зала, за длинным столом, составленным из трёх обычных, сидели фермеры. Атмосфера в зале была тяжёлой.

Дед Матвей сидел неестественно прямо. Свои растрескавшиеся от работы руки он положил на стол и уставился на них, будто видел впервые. Коля-Гром сегодня превратился в грозовую тучу. Он не шутил, не смеялся, а просто хмуро пялился в окно, и его могучие плечи как-то обмякли и поникли. Рядом с ним прижались друг к другу тихий Павел и его жена Анна.

— Начинаем, — тихо, почти шёпотом, скомандовал я своей команде, которая ждала сигнала на кухне.

Настя, Даша и Вовчик, все в чистых фартуках, принялись за работу. Чётко, слаженно, без единого лишнего движения. Они начали выносить из кухни блюда. Не маленькие ресторанные порции с тремя листиками салата. А нормальную, мужскую, понятную еду. Огромные миски с салатом из свежих овощей. Дымящиеся горшки с картофелем, запечённым с чесноком и травами. Гора свежего хлеба с такой хрустящей коркой, что от одного её вида хотелось жить.

Фермеры настороженно проводили их взглядом. Они ждали от меня разговора, каких-то планов, обещаний. А я вместо этого решил их накормить. Старый поварской трюк: путь к сердцу любого мужика, особенно голодного и злого, лежит через его желудок.

Когда стол превратился в скатерть-самобранку, я сам вышел из кухни. В руках я нёс огромное керамическое блюдо, от которого шёл такой густой пар и такой невероятный аромат, что даже дед Матвей оторвал свой тяжёлый взгляд от рук и посмотрел на меня. Я с нарочитым грохотом поставил блюдо в самый центр стола.

На нём, в окружении горы золотистых овощей, лежала запечённая свинина. Румяная, аппетитная, по её бокам медленно стекал прозрачный сок.

Я обвёл взглядом напряжённые лица.

— Это — ваша работа, — сказал я спокойно, и мой голос в наступившей тишине прозвучал на удивление твёрдо. — Каждый из вас вложился в это блюдо понемногу. Я не стал мудрить. Просто соль, перец и немного огня. Попробуйте. Попробуйте, каков на вкус ваш собственный труд.

Я отошёл в сторону и прислонился к стене, давая им время. Первым не выдержал Коля-Гром. Он недоверчиво посмотрел на меня, потом на мясо, потом снова на меня. Махнул рукой, мол, была не была. Взял с блюда, самый аппетитный кусок, отрезал ножом увесистый ломоть и отправил в рот. Он жевал медленно, вдумчиво, и его лицо постепенно начало разглаживаться. Брови удивлённо поползли вверх. Он проглотил кусок и уставился на меня так, будто я только что на его глазах превратил воду в вино.

— Ёлки-палки… — выдохнул он. — Это что… это правда моя свинина? Я ж её сто раз ел. И жарил, и варил. Но чтоб она была такой…

Он не нашёл подходящего слова, только крякнул от удовольствия и отрезал ещё один кусок. Его примеру последовали и остальные. Дед Матвей ел молча, не торопясь, как и всё в своей жизни. Но я видел, как в его суровых глазах появилась гордость. Он отрезал кусочек картофеля, долго жевал, потом ещё один. И едва заметно кивнул сам себе. Мол, да, хорош, мой урожай.

Павел с Анной ели робко, почти виновато, будто украли эту еду. Но с каждым съеденным куском их плечи понемногу расправлялись, а на измученных лицах впервые за весь вечер появилось что-то похожее на улыбку.

Они растили всё это, поливали своим потом, но никогда не знали, на что способны их продукты на самом деле. А сегодня я им это показал. Я просто взял их труд и показал им его настоящую цену.

Я дождался, пока первые тарелки опустеют. Дождался, пока напряжение за столом сменится сытым, довольным урчанием.

— Ну что, вкусно? — спросил я.

Мужики согласно закивали. Коля-Гром громко рыгнул, ничуть не смутившись, и с удовольствием хлопнул себя по огромному животу.

— Вкусно — это не то слово, Игорь! Душевно! Как у бабушки в деревне!

— Вот это и есть наш ответ, — сказал я, и мой голос снова стал твёрдым. — Вот это наше главное оружие. Они пытаются нас перекупить. Запугать. Задавить деньгами. Они лезут к вам поодиночке, потому что знают: по одному нас легко сломать, как веник по прутику. Сегодня они предложили двойную цену Коле, завтра предложат тройную Павлу. И кто-то рано или поздно не выдержит, сломается. И я его не буду осуждать. У всех свои проблемы.

Я сделал паузу, давая им обдумать мои слова.

— Так вот, предлагаю перестать быть отдельными прутиками. Я предлагаю стать тем самым веником, который не сломаешь. Создать настоящий союз. Кооператив честных фермеров. С общими правилами, общей кассой и общей целью.

Обвёл их взглядом. Они слушали, затаив дыхание.

— Я хочу, чтобы мы создали «Зелёную Гильдию», — я произнёс это название впервые, и оно мне самому понравилось. Звучало солидно и немного по-старомодному, как раз в духе нашего города. — «Зелёную» — потому что наша еда живая. «Гильдию» — потому что мы мастера своего дела. И я буду не только вашим покупателем. Я стану вашим щитом.

Начал загибать пальцы.

— Первое. Я гарантирую вам сбыт. Весь ваш урожай, всё ваше мясо будет уходить ко мне. По честной, заранее оговорённой цене. Никаких перекупщиков, никаких подачек. Второе. Я обеспечу вам юридическую защиту. У меня есть связи в Городской Управе, — я многозначительно посмотрел на них, и они поняли, о ком я говорю. — Мы составим официальный договор. Любой, кто сунется к вам с угрозами или сомнительными предложениями, будет иметь дело не с вами, а с моими юристами. И третье. Я помогу вам с логистикой. Мы организуем общий транспорт, чтобы вам не приходилось таскать свой товар на горбу.

Я замолчал, давая им переварить услышанное. А потом ударил по самому главному.

— Мужики, это ведь не только про деньги. Это про гордость. Про уважение к себе и к своей земле. Они кормят людей химической дрянью, магическими порошками, от которых еда становится безвкусной и мёртвой. А мы будем кормить их настоящим. Живым. Мы покажем всему этому городу, а потом и всей губернии, что такое вкус настоящего мяса и настоящей картошки. Мы начнём свою войну. Тихую, без стрельбы. Войну за вкус.

Я закончил. В зале повисла тишина. Я сказал всё, что хотел. Теперь решение было за ними.

Первым поднялся Коля-Гром. Он тяжело опёрся своими ручищами о стол и посмотрел на остальных.

— Ну, что сидим, мужики? Чего репу чешем? — пробасил он. — Парень дело говорит! Мы всю жизнь горбатимся на своей земле, а потом приходит какой-то хмырь в блестящих ботинках и указывает нам, как жить? Да пошли они! Я — за! За эту… как её… Гильдию! Звучит красиво!

Он посмотрел на деда Матвея. Старик медленно поднял на меня глаза. Смотрел долго, изучающе, словно пытался заглянуть мне в самую душу.

— Слово держишь, повар? — скрипучим голосом спросил он.

— Держу, Матвей Семёнович, — твёрдо ответил я.

Он медленно кивнул.

— Тогда и я с вами. Хватит. Натерпелись.

Павел посмотрел на жену. Анна робко улыбнулась и ободряюще сжала его руку. Он выдохнул и тоже кивнул.

— Мы тоже… мы тоже в деле.