Глава 12

Степан не врал по поводу знакомств. Когда вечерние сумерки накрыли Зареченск, он затащил меня к себе в лавку. Не в торговый зал, где он обычно принимал покупателей, а в заднюю комнату — его личное убежище. Пол был усыпан свежими опилками, которые источали терпкий древесный аромат. Сквозь щели в двери, ведущей в коптильню, просачивался дух копчёного мяса — такой густой, что, казалось, его можно было резать ножом.

За массивным дубовым столом, сколоченным явно без претензий на изящество, уже расположилась компания. Могучий Фёдор-кузнец сидел, опершись локтями на стол — его руки были такими огромными, что казались продолжением его молотов. Рядом примостился пожилой мельник, лицо которого изрезала сетка морщин, словно потрескавшуюся землю после засухи. В углу молчаливо расположился рыбак — от него до сих пор веяло речной тиной и утренним туманом.

На столе без всяких скатертей красовался запотевший жбан с домашним квасом, миска с солёными сухарями и потрёпанная колода карт. По виду карт можно было понять, что они пережили не одну сотню азартных баталий.

— Ну что, повар, присаживайся, — прогудел Степан, ловко тасуя колоду. Карты в его мясистых ладонях порхали, как листья на ветру. — Посмотрим, умеешь ли ты в «подкидного» играть так же мастерски, как у плиты колдуешь.

Я решил не выпендриваться. Никаких попыток блеснуть умом или показать себя крутым знатоком карт. Играл осторожно, больше наблюдал и слушал. Подливал мужикам квас, когда кружки пустели, подсыпал сухари в миску. Вёл себя не как гость, которого пригласили из вежливости, а как свой парень, который просто зашёл на огонёк после трудового дня.

— Слыхал, Семёныч, щука на перекате клевать начала? — спросил я у рыбака, аккуратно подбросив ему шестёрку.

— Клюёт, куда денется, — неохотно откликнулся тот, отбиваясь семёркой. — Только вся мелкая попадается, с ладошку размером. Крупная рыба в ямах затаилась, холодов ждёт.

— А что с ценами на зерно творится? — повернулся я к мельнику. — Поговаривают, опять поднимут?

— Ещё как поднимут, — тяжело вздохнул старик, собирая карты. — Дожди всё лето проливные шли, половина урожая на корню сгнила. Теперь купцы цену задирают, чертовы спекулянты.

Я внимательно слушал каждое слово, кивал, мотал на ус. Впитывал информацию, как пересохшая земля впитывает дождь. Кто с кем дружит в городе, кто на кого точит зубы, чем живёт Зареченск, чего боится и на что надеется. Постепенно понимал, что эти незамысловатые разговоры о рыбалке, ценах на зерно и новом уряднике, который, по слухам, берёт взятки борзыми щенками вместо денег, — это и есть настоящая жизнь. Без прикрас и фальши.

В моей прошлой жизни, в сверкающем мире московских ресторанов, всё было совершенно по-другому. Там царили интриги, подковёрная борьба за должности, фальшивые улыбки и союзы, которые рассыпались быстрее снежного сорбета на горячей сковороде.

А здесь всё было искренне и просто. Если ты друг — помогут, не раздумывая. Если враг — разобьют морду без лишних церемоний. Чтобы стать в этом месте своим, недостаточно было просто удивлять кулинарными чудесами. Нужно было понимать эту неспешную, но честную жизнь, уважать её неписаные законы и быть готовым подставить плечо товарищу, когда понадобится.

Да, в прошлой жизни я многого добился, но продирался сквозь те же терни к звёздам. Мишленовским (не стоит о них забывать). И здесь я планировало сделать то же самое. Не сидеть на месте сложа ручки, а идти вперёд, пробивая стены головой. Своей или чужой, там уж как получится.

Но для этого мне необходимы были знакомые, которые будут поддерживать врага за ноги, пока я его башкой стучу в новую дверь возможностей. И да, я начинаю с нуля, но это даже интересно.

Мужики обсуждали планы на завтра, жаловались на жён, которые требуют новые платья к престольному празднику, делились байками из своей работы. Фёдор рассказывал, как вчера подковывал норовистого жеребца, который чуть копытом по голове не заехал. Мельник жаловался на крыс, которые повадились таскать зерно из амбара. Рыбак молчал, изредка вставляя короткие реплики.

Я слушал и понимал — вот она, настоящая мужская дружба. Без пафоса и красивых слов. Когда можно просто сидеть, играть в карты, пить квас и знать, что рядом люди, на которых можно положиться.

— Эй, повар, задумался? — окликнул меня голос Фёдора. — Твой ход давно был.

Я взглянул на свои карты, улыбнулся и уверенно выложил на стол козырного туза. Мужики одобрительно загудели и застучали кружками по столу. Похоже, я всё делал правильно. Медленно, но верно становился в Зареченске своим человеком.

* * *

После нескольких партий хмельной домашний квас уже приятно кружил всем головы. В тесной каморке воздух густел от табачного дыма и мужского смеха. Я чувствовал себя вполне комфортно в этой компании — до тех пор, пока не заметил мрачнеющее лицо тракториста Гриши.

Здоровенный мужик с красным, обветренным лицом уже дважды остался с полной рукой карт после моих удачных ходов. Каждая моя победа словно добавляла угольков в костёр его недовольства.

— Ишь ты, какой прыткий, — пробурчал он, косо поглядывая на меня поверх своих карт. Голос у него был хриплый, недружелюбный. — И повар, и кузнец, и в карты-то тебе везёт… Прям не человек, а золотой червонец какой-то.

Он сделал паузу, потом добавил с плохо скрытой злобой:

— Небось и девок наших всех скоро себе заберёшь?

Воздух в каморке сразу стал гуще. Я почувствовал, как остальные напряглись. Мельник сжался в углу, рыбак замер над своими картами. Даже Степан перестал улыбаться.

— Так они ж не твои, Гриш, чего ты переживаешь? — спокойно ответил я, с лёгкой усмешкой подбрасывая ему пиковую даму.

Знал, что у него нет на неё ответа. И действительно — Гриша побагровел ещё сильнее. Карты в его ручищах затрещали от напряжения.

— Ты мне не дерзи, поварёнок! — рявкнул он и с такой силой стукнул кулаком по столу, что жбан с квасом подпрыгнул и чуть не опрокинулся. — Может, выйдем, поговорим по-мужски? А то что-то ты больно умный для своих лет!

Тишина упала на каморку, словно тяжёлое одеяло. Мельник вжал голову в плечи, будто ожидая удара. Рыбак превратился в статую, боясь шелохнуться. Степан смотрел на меня с беспокойством — видно, не хотел, чтобы его гость попал в неприятности. Суровый Фёдор нахмурился так, что его тёмные брови сошлись на переносице мрачной тучей.

Все ждали моей реакции.

А я не изменился в лице. Откинулся на спинку стула, сохраняя расслабленную позу, и лишь усмехнулся. В этот момент я вспомнил свою прошлую жизнь — сколько раз приходилось гасить конфликты на кухне, где эмоции кипели не хуже, чем в этой каморке.

— Григорий, ну зачем же выходить? — произнёс я спокойно, даже с лёгкой ленцой в голосе. — Тут тепло, квас вкусный, компания приятная. Да и что мы там, на улице, не видели?

Я сделал паузу, давая словам повисеть в воздухе, потом продолжил с той же невозмутимостью:

— А знаете мужики, — я обвёл всех весёлым взглядом, — Гриша прав. Девок я у вас всё-таки уведу. Больно красивые они у вас.

— Че-е-его? — непонимающе протянул мельник, косясь на меня недобрым взором. — Игорёк, ты говори-говори, но не заговаривайся. А то ведь…

— Нет, нет, — мягко перебил я его. — Я всегда хотел жить по чести, поэтому девок, — снова посмотрел на Григория, — верну Грише, чтобы ему тоже было приятно. Это ведь по-мужицки, верно?

И с этими словами я подбросил Григорию все четыре дамы из колоды.

— Вот, надеюсь, теперь никаких обид?

Секунду в каморке висела гробовая тишина. Все словно забыли, как дышать. А потом помещение взорвалось таким дружным, раскатистым хохотом, что с потолка посыпалась вековая пыль.

Степан хохотал до слёз, хлопая себя по коленям и качаясь на стуле. Мельник и рыбак, сбросив с себя страх, гоготали так, что утирали выступившие слёзы рукавами рубах. Даже суровый Фёдор не сдержался — его лицо расплылось в широкой, доброй улыбке, и он качал головой, явно одобряя мою находчивость.

— Ох, не могу! — задыхался Степан. — Игорь, ну ты, парниша, даёшь! «Девок верну»… Ох, умора!

Гриша сидел красный как варёный рак, не зная, куда деть глаза. Ему хотелось злиться, но смех товарищей действовал отрезвляюще. Он был выставлен в глупом свете, но не унижен до конца. Я не дал ему повода для драки, не оскорбил его напрямую, а просто ловко перевёл его агрессию в шутку. Показал, что моя уверенность — не в размере кулаков, а в работе головы.

— Молодец, Игорь, — тепло сказал Степан, когда смех наконец начал утихать. Он хлопнул меня по плечу с искренним уважением. — Голова у тебя работает не только для того, чтобы шапку носить. Уважаю.

— И то верно, — поддержал его рыбак, всё ещё посмеиваясь. — Ловко ты с нашими девками-то!

Гриша что-то неразборчиво пробурчал себе под нос, с досадой забрал дам (при этом я заметил, что его губы тоже тронула улыбка) и больше до самого конца вечера в разговоры не вступал. Только угрюмо сопел и хмуро разглядывал свои карты.

Игра продолжилась, но атмосфера в каморке неуловимо изменилась. Если раньше я был просто «поваром, которого привёл Степан», то теперь стал своим парнем. Парнем, который умеет за себя постоять, не марая рук и не портя хорошую компанию.

Остальные стали обращаться ко мне проще, без прежней настороженности. Шутили, продолжали травить байки, а иногда и спрашивали совета. Я чувствовал, как с каждой минутой всё крепче врастаю в эту компанию, в эту жизнь.

В этой маленькой победе без единого удара, без грубых слов и угроз было больше настоящей силы, чем в любой уличной драке. Я не просто избежал конфликта — я закрепил свой авторитет. И сделал это по своим правилам, оставаясь верным себе.

Когда вечер подходил к концу, и мы начали собираться домой, Степан задержал меня у порога.

— Знаешь, Игорь, — сказал он негромко, чтобы не слышали остальные, — сегодня ты показал себя настоящим мужиком. Не всякий сумел бы стерпеть и не махать кулаками.

Я пожал плечами, но внутри чувствовал удовлетворение. Ещё один шаг к тому, чтобы стать в этом мире не чужаком, а своим.

* * *

В середине дня в «Очаге» царила та особенная тишина, которая бывает только между обедом и ужином. Я стоял за стойкой и методично счищал чешую с карпа — крупного, серебристого красавца, которого собирался превратить в нечто волшебное к вечеру. Нож в моих руках двигался ловко и уверенно, словно всю жизнь я только тем и занимался, что потрошил рыбу.

Настя сидела напротив и перебирала гречку. Её пальцы порхали между зёрнышек так быстро, что я едва успевал следить. Мы болтали о всякой ерунде — о погоде, о том, что завтра нужно купить муки, о соседской кошке, которая повадилась воровать с нашего крыльца остатки еды.

— А помнишь, как ты в детстве боялся этой кошки? — смеялась Настя. — Кричал, что она тебя съест.

Я улыбнулся, не поднимая головы от рыбы. Конечно, я не помнил. Но зачем портить сестре настроение?

Дверь тихонько скрипнула. На пороге появилась бабушка Марфа — наша соседка, крошечная старушка с глазами цвета выцветшего неба и руками, которые дрожали, словно осенние листья на ветру. Она стояла у входа и мялась, явно не решаясь войти.

— Игорёк, сынок, — начала она дрожащим голосом, теребя край потёртой шали. — Не хотела беспокоить, но больше некого попросить. Мой старенький «Рекорд» совсем сдох.

Я отложил нож и вытер руки о фартук. Я ведь говорил, что отец меня многому научил в деревне? А вот когда мы перебрались в посёлок городского типа (по сути, та же деревня, только с большими домами) он взялся за меня с ещё большим рвением. И вот тогда я познакомился и с электроникой. Правда достаточно допотопной.

Стоило об этом подумать, как пальцы невольно дрогнули. Точно так же, как в первый раз, когда я узнал, какая на самом деле сила тока.

— Конечно, бабушка Марфа, — ответил я, улыбаясь. — Только рыбу закончу и приду. Посмотрим, что с вашим стариком случилось.

Вот сомневаюсь что даже с здешней магией телевизоры сильно отличаются от тех что были в моем мире. И сильно сомневаюсь, что к бабули тут телевизор последнего поколения.

Настя подняла на меня взгляд, полный гордости. Я видел, как она удивляется переменам во мне. Ещё недавно её брат был хмурым и замкнутым, а теперь… Теперь готов бросить всё и помочь соседке с телевизором.

— Я сама с карпом управлюсь, — сказала она, решительно встав из-за стола. — Иди к бабушке. А то она без своих передач совсем загрустит.

Я кивнул и снял фартук. Холодная вода обожгла руки, когда я их ополаскивал. Подошёл к старушке и подмигнул:

— Ведите, показывайте больного.

Лицо бабушки Марфы засияло, морщинки разгладились.

— Ой, спасибо тебе, родненький! Дай бог здоровья! Уж и не знала, что делать. Без телевизора как без рук — и новости не узнать, и про здоровье ничего не посмотреть.

Она засеменила к выходу, а я пошёл следом.

Гениальный шеф-повар, начинающий кузнец, а теперь ещё и телемастер-самоучка, — усмехнулся я про себя. — В этом мире я тоже становлюсь настоящим мастером на все руки.

* * *

Квартирка бабушки Марфы напоминала музейную экспозицию — крошечная, уютная, пропахшая сушёной мятой и нафталином. В углу, словно древний идол, возвышался виновник всего переполоха: телевизор «Рекорд» образца восьмидесятых (естественно, из моего мира). Массивный деревянный ящик с выпуклым экраном-линзой выглядел настоящим динозавром эпохи старой империи (да, эта Российская империя пережила не одну революцию, и чуть ли не сменила политический строй, но… мы всё ещё в монархическом государстве).

Я вооружился отвёрткой и принялся за дело. Задняя крышка поддалась не сразу — винты прикипели намертво. Когда я наконец снял её, внутренности телевизора предстали во всей красе: паутина проводов, старые радиолампы и толстенный слой пыли, который накапливался десятилетиями.

Собственно, как и мой опыт из детства. Ведь стоило нам переехать из деревни, как обрушились суровые девяностые. Нам, да и как всей стране, пришлось крутиться, как могли. Отец был рукастым мужиком и старался привить мне свою любовь к ручному труду. Должен отметить, что у него это удалось.

Технический прогресс в моём прошлом мире развивался быстрее, чем сами люди. По итогу, по соседству со мной жили вот такие вот старички, как Марфа Васильевна, любившие накрывать ламповый (просто чудо что он выжил!) телевизор кружевной салфеткой. В то время, как моя квартира была оснащена системой «Умный дом», что тем старичкам казалось настоящей фантастикой и чем-то невероятным.

Это я к тому, что за свою жизнь успел познакомиться сразу с несколькими поколениями телевизоров. И с лампочками и с плазмой. И каждый из них, скотина, так и норовил ужалить меня разрядом.

Проблема оказалась банальной до смешного. Контакты на плате питания покрылись зеленоватым налётом окисления, а влажная пыль устроила короткое замыкание. Классика жанра для старой техники.

— Ну что, сынок? Совсем помер мой старичок? — тревожно заглядывала мне через плечо бабушка.

— Да живее всех живых, — успокоил я её, доставая кисточку. — Просто зубы почистить надо, суставы смазать.

Работал методично, как хирург. Каждый контакт зачищал до блеска, каждую лампу продувал и проверял. Спиртом протирал плату, убирая следы коррозии. В движениях не было суеты — только спокойная уверенность мастера.

Бабушка Марфа не отходила ни на шаг, боясь пропустить чудо воскрешения своего любимца. Иногда она вздыхала и качала головой, словно прощалась с верным другом.

— А вдруг не поможет? — шептала она. — Такой старый уже…

— Поможет, — коротко отвечал я, продолжая колдовать над железками.

Через сорок минут я поставил крышку на место и воткнул вилку в розетку. На секунду экран остался чёрным — и я увидел, как лицо старушки вытянулось от ужаса. Потом по стеклу пробежали полосы помех, экран мигнул, и вдруг — о чудо! — ожил яркой картинкой.

Какой-то ведущий в нелепом жёлтом пиджаке размахивал руками и призывал зрителей заниматься утренней зарядкой. Звук был чистый, изображение чёткое.

Бабушка Марфа взвизгнула от радости и всплеснула руками.

— Батюшки-светы! Ожил! Мой дорогой ожил! — слёзы радости покатились по её морщинистым щекам. — Сынок, да ты просто волшебник! Как же мне тебя отблагодарить? Денег у меня кот наплакал, но что-нибудь найду…

— Да бросьте вы, бабуль, — отмахнулся я, складывая инструменты. — Соседское дело. Мелочь.

Но старушка уже семенила в чулан. Оттуда доносился треск и грохот — она явно что-то искала. Через пару минут она появилась, волоча здоровенный узел, перевязанный бельевой верёвкой.

— Возьми, не отказывайся! — категорично заявила она. — Посуда тут чугунная, от прабабки досталась. Лежит без толку, а мне уж тяжело с ней возиться. Может, в хозяйстве пригодится.

Узел оказался неподъёмным. Я еле дотащил его до дома и разложил содержимое на кухонном столе. То, что я увидел, заставило меня присвистнуть от удивления.

Настоящие сокровища! Тяжеленные литые сковороды с толстыми стенками, казаны разных размеров, утятница идеальной овальной формы. Всё покрыто ржавчиной и многолетней копотью, но я видел не это. Я видел потенциал, скрытый под слоем времени.

Провёл ладонью по шершавой поверхности большого казана. Эта старая посуда после правильной обработки станет настоящим чудом кулинарии. Толстые чугунные стенки равномерно распределяют жар, продукты не жарятся в спешке, а медленно томятся, отдавая все соки и ароматы.

Я уже представлял, как буду прокаливать сковороды с солью, обжигать их маслом до нужного состояния. Как буду готовить в них плов, тушить мясо, печь хлеб. Эта посуда хранила в себе опыт поколений, память о вкусах, которые современные повара и не подозревают.

Взял в руки старую сковороду — тяжёлая, основательная, надёжная. В ней чувствовалась сила, которой не хватало моей жалкой современной утвари. Это было именно то недостающее звено, которое поднимет мою кухню на новый уровень.

* * *

История с телевизором бабушки Марфы стала лучшей рекламой, чем любые объявления в газете. В Зареченске сарафанное радио работало быстрее почты, и новость о том, что молодой Белославов после падение с лестницы вдруг получил необыкновенные способности и умеет чинить не только испорченные желудки, но и сломанную технику, облетела весь город за пару дней. К двери нашей закусочной потянулась целая очередь людей с самыми невероятными проблемами.

Первой ко мне пришла вдова старого учителя — худенькая женщина в поношенном чёрном платке. После недавнего ливня у неё протекла крыша, и она стояла на пороге с такими печальными глазами, что отказать было просто невозможно.

— Игорёк, голубчик, — всхлипывала она, — вся мебель промокла, обои отклеиваются. Сама не знаю, что делать.

Я забрался к ней на чердак с инструментами и сразу понял — дело не только в дырах в черепице. Водостоки стояли так криво, что дождевая вода собиралась в лужи и постепенно разрушала кровлю. Пришлось потратить целый день, переделывая всю систему слива. Зато когда на следующей неделе снова хлынул дождь, крыша не пропустила ни единой капли.

— Деньгами расплатиться не могу, — смущённо призналась вдова, — но есть у меня одна вещица дорогая.

Она достала из сундука старинные серебряные ложки — единственное, что осталось от покойного мужа. Я хотел отказаться, но женщина так настаивала, что пришлось взять. Эти ложки стали украшением нашей кухни.

Следом ко мне приковылял местный мельник — тот самый, который почти обыграл меня в карты. Почти.

Его жернова уже неделю скрипели и стонали, как старая телега, а мука получалась с каменной крошкой.

— Совсем из ума выжила техника, — сетовал он, почёсывая затылок. — Посмотрел бы ты что ли…

Осмотрев древний механизм, я быстро нашёл проблему — износилась деревянная втулка, из-за чего нарушился зазор между камнями. Не стал ничего кардинально переделывать, просто выточил новую прокладку из твёрдого дуба, смазал всё густым салом и подтянул ремни. Жернова заработали так тихо и плавно, словно их только вчера установили.

— Вот это мастер! — восхитился мельник и тут же отсыпал мне два мешка отборной муки. — Такой муки в Зареченске больше ни у кого не найдёшь!

Потом явился торговец овощами — полный мужчина с вечно красным носом. В его погребе завелась сырость, и все запасы покрывались противной зелёной плесенью.

— Разоряюсь потихоньку, — жаловался он, размахивая руками. — Картошка гниёт, морковка чернеет. Скоро торговать будет нечем.

Спустившись в затхлый погреб, я предложил простое, но эффективное решение. Мы пробили в противоположных стенах два отверстия и вставили жестяные трубы разной длины. Получилась естественная вентиляция — свежий воздух поступал снизу, а застоявшийся выходил сверху. Уже через несколько дней погреб полностью просох.

— Гений ты, Игорь! — радовался торговец. — Теперь у тебя будут самые свежие овощи в городе, обещаю!

За каждую работу я брал справедливую плату. Иногда деньгами, но чаще менял свои услуги на то, что нужно было для дела — продукты, дрова, полезные вещи. Но самым ценным были не мешки с мукой и не овощи. С каждым отремонтированным краном, с каждой починенной телегой я получал нечто гораздо важнее — доверие людей и репутацию человека, на которого можно положиться. Я врастал в этот город, становился его частью, как местный кузнец или лекарь.

Однажды вечером, когда я насвистывал мелодию и колдовал над старой мясорубкой, на кухонной полке появился Рат. Крыс устроился поудобнее и стал наблюдать за моей работой с видом знатока.

— Теперь тебя весь Зареченск знает, — усмехнулся он, почёсывая за ухом. — От малых детей до старых бабок. Попробуй-ка теперь этот жирный Алиев к тебе сунуться. Боюсь, полгорода выбежит на улицу с вилами и дубинками защищать своего любимого мастера.

Я затянул последний болт, проверил, как крутится ручка, и с довольной ухмылкой посмотрел на своего хвостатого советника.

— В этом и есть весь план, Рат, — сказал я, любуясь результатом работы. — В этом мире гораздо важнее быть нужным, чем богатым. Богача могут ограбить и выкинуть на мороз. А нужного человека будут беречь и защищать до последней капли крови.

* * *

Уже позже, лёжа в своей кровати, я ещё раз мысленно поблагодарил отца за то, что учил меня тому, что умел сам. Да, в том детском и юношеском возрасте я его за это ненавидел, ведь я лишался простых удовольствий — проводить время с друзьями. Однако потом, когда жизнь припёрла к стене и прижала острое лезвие к глотке, я ликовал, понимая, что даже в тёмные времена смогу выжить.

Тогда мне пришлось быстро повзрослеть несмотря на то, что рожей так и остался зелёным сопляком. Я бегал с отцом по заказам, порой, прогуливая школу. Отцу и матери это не нравилось, но как был выбор? Еду приходилось зарабатывать тяжким трудом.

Но это помогло мне в будущем, когда я понял, кем хочу быть.

В тот день нас вызвал один из типичных «красных пиджаков», сказав, что сегодня вечером у него собираются мужики со своими бабами из «высшего общества», и им позарез нужно починить… уже и не помню что, если честно. В тот день я запомнил лишь одно — кухню. То место, где я мог стать творцом и выжить. И даже больше — жить!

Я понял, что «папики» очень любят радовать своих дамочек, и изысканные блюда — один из таких способов. И тогда я начал обучаться кулинарному мастерству. Сперва дома с мамой, а потом техникум, подработки в дешёвых кафешках и столовых, и так далее и так далее. Я рос над собой, учился, работал не покладая рук, пока в один из дней… стал настоящим ШЕФОМ.