Глава 10

По устоявшейся деревенской привычке Марта проснулась рано. Где-то в далёком Саре и иже с ним — в крохотных деревушках на пять-шесть дворов, в обширных сёлах с собственными храмами и кладбищами, на спящих ярмарках и городских рынках — в клетях с живой домашней птицей уже вовсю заливались петухи, приветствуя первую розовую полоску на восточной кромке небесного свода, там, где он плотно смыкается с земной твердью. Орали звонкоголосые солнечные птицы, из овина подавала голос скотина, оголодавшая не хуже людей, хоть её иной раз кормили лучше — недаром тётка любила приговаривать: «Молоко у коровы — на языке!» И потому каждым летним днём Марте с малолетними братцами был урок: собрать не меньше мешка травы для коровушки-кормилицы. Да плотно набить, не отлынивать, чтобы тяжёлый был. И глядеть, что рвёшь, дабы ни одуванчик, ни дикий чеснок в корм не попались, иначе молоко горчить будет. Опять-таки, от сурепки и ромашки, от дикого лука и конского щавеля вкус портится. Самим ещё можно потерпеть, но Джованна-то носила молоко в замок, на кухню, так что проглядишь горькую пахучую добавку — оставишь семью без двух-трёх медяшек, а они ох как не лишни…

Осторожно сняв с плеча руку спящего герцога, Марта выскользнула из-под одеяла и на цыпочках подошла к окну. Ей не послышалось, и впрямь — за стеклом в темноте мелькнул мохнатый комок, и чья-то лапа вновь требовательно заскрежетала когтями по раме. Девушка приоткрыла створку, впуская Маркиза, и черногривый разбойник, едва его обняли, немедленно ткнулся широким лбом в плечо. Из-под толстой мохнатой шерсти, впитавшей ночной холод, пробивался жар сильного кошачьего тела. Кот с удовольствием потёрся щеками о девичью грудь, поурчал — и только затем разжал пасть, громыхнув по подоконнику чем-то весомым.

— Ах, ты, воришка… — прошептала Марта, углядев синий в тёмных пятнышках камушек не больше фасолины и такой же формы. Кот спрыгнул с рук на широкий подоконник, выгнул спину, распушил хвост и принялся довольно топтаться, впуская-выпуская от удовольствия когти, и всем видом напрашиваясь на похвалу. Нагнулся — и башкой подтолкнул камушек к хозяйке. Что, мол, непонятливая такая? Бери!

А если это от Армана? Дракон очень дружен с котом. Могло ведь случиться, что для чего-то он попросил передать ей этот… как его… сапфирит? Если «старик» общается с ней мысленно, то почему бы ему и с Маркизом не разговаривать — возможно, даже на кошачьем языке, драконы ведь очень мудрые! Но зачем ей, Марте, этот камушек? К тому же, наверняка, очень дорогой…

Когда на плечи ей бережно легли мужские руки, она даже вздрогнула, настолько задумалась. Герцог бережно поцеловал её в макушку и привлёк к себе.

— Что там у нас? — спросил шёпотом. — Маркиз принёс тебе мышку? Дай-ка взглянуть… Я только посмотрю! — строго одёрнул кота, недовольно зафырчавшего. — Где ты только не шляешься, бродяга, а мне разбирайся с твоими трофеями…

В крупных пальцах его светлости камушек казался ещё меньше.

— Вот он и объявился, — задумчиво сказал его светлость. — И что теперь с ним делать? Давай закажем для него оправу, в кольце уже не потеряется. Впрочем, нет, форма у него неправильная, не хотелось бы стачивать лишнее… Закажем тебе подвеску. Или серьгу, я подыщу что-нибудь подходящее в пару.

— Я не ношу серёжек, — растерянно отозвалась Марта, тоже шёпотом. Отчего-то ей казалось, что нарушать предрассветную тишину громкими голосами просто грешно. — У меня даже уши не проколоты.

Складывалось впечатление, что в Гайярде в порядке вещей — обычным котам таскать в зубах драгоценные камни, иначе почему Жильберт даже не удивился? Вместо этого он, не меняя позиции, одной рукой потянулся и прикрыл окно, другой — пристроил камушек меж двух нежных грудок и теперь придирчиво вглядывался в отражение девушки. Удовлетворённо кивнул, словно не замечая, как зачастило под его ладонью юное сердечко.

— Да, думаю, это будет кулон, на достаточно длинной цепочке. Чтобы не демонстрировать лишний раз, да и к солнечному сплетению ближе, хорошо для энергетики… Голубка моя, не смущайся, если этот камушек у тебя появился — значит, и он тебе нужен, и ты ему, ибо нередки случаи, когда умные камни сами находят себе владельцев. Стало быть, так и задумано, чтобы этот — нашёл тебя…

Камень осторожно лёг на подоконник, а освободившиеся ладони его светлости — на нежные холмики и погладили, заставив затрепетать.

Жильберт вдохнул запах чистоты и юности. Теперь вроде бы надо и с сорочкой разобраться, как он и загадывал на сон грядущий, но рукам было так удобно, приятно, что хотелось задержаться на этих местах хоть ненадолго.

— Скажи-ка, милая, — шепнул он, внезапно кое-что вспомнив, — тебе ведь понравилось гулять в парке… А ты не встречала там ещё кого-нибудь?

— Ни одного человека, — честно ответила Марта. — Они, наверное, все прячутся, чтобы меня не напугать.

Герцог тихо засмеялся. Хорошо, пусть у его малышки будет свой маленький секрет. Он более чем уверен, что Марта держит язык за зубами не просто так — для женщин это сам по себе подвиг — а наверняка по просьбе одного старого упрямца, который не хочет раньше времени выдавать своё пробуждение. Но зачем тот передал ей магический накопитель? Да не простой, уникальный… Или это просто подарок? И для кого-то это не драгоценность немыслимой стоимости, а красивый яркий голыш, переданный заботливым одиноким драконом для того, чтобы порадовать детёныша… Однако как ловко этот детёныш вывернулся, не солгав ни на йоту!

Он ласково огладил девичий живот, руки скользнули с тонкой талии на бёдра. Ох, какой изумительный изгиб, какое тело… словно не он, а оно само ласкается, подставляясь именно так, как ему приятно. Воистину, эта маленькая женщина создана для него.

И почему-то хотелось, чтобы Марта испытывала такое же наслаждение. Ведь срывать удовольствие обоим в два раза слаще, чем в одиночку… Он склонился и запечатлел на белой шейке нежный поцелуй.

— Пойдём в постель, милая, у окна холодно. Зачем ты поднялась так рано? Нет никакой необходимости, можешь понежиться.

— Я не привыкла, — придушенно ответила Марта. — Я… дома всегда рано…

И слёзы вдруг сами брызнули из глаз. Всхлипнув, она закрыла лицо руками. Ревела — и ничего не могла с собой поделать.

— Что? — Жильберт даже испугался. — Марта, милая, я что-то сделал не так? Я напугал тебя?

Она затрясла головой, силясь унять рыдания. Судорожно вздохнула — и прикусила косточку на кисти, чтобы хоть как-то остановиться. Герцог поспешно развернул к себе девушку, и она уткнулась лицом ему в грудь. Глубоко вздохнула.

— Простите… Прости, Жильберт. Я больше не буду. Вспомнила сейчас о своих, и так грустно стало. Я никогда до этого не уходила из дома надолго, даже в чужом месте не ночевала, а сейчас так далеко от родных… Они, наверное, с ума сходят, потому что не знают, где я и что со мной. Дядя Жан уж точно. И за мальчиками присмотра нет, тётя всё на хозяйстве… А что они думают после того, как меня увезли? А если дядя Жан побежал за мной, и его, как пастора… ударили? Я такая свинья, честное слово, что о них забыла. Меня тут и кормят, и поят, а я даже не знаю, есть ли у них, что поесть на завтра. Жи-иль… — Она оттёрла слёзы ладошкой и робко подняла покрасневшие глаза. — А можно хоть как-то… Ну, хотя бы сообщить им, что я жива и не преступница? А то ведь барон их со свету сживёт из-за меня, он и без того, наверное, разозлился…

Она осеклась.

— Из-за тебя? — обманчиво спокойно переспросил герцог, чувствуя, как в жилах закипает кровь. — Ну-ка, ну-ка, расскажи об этом… Марта, я должен это знать, слышишь? Как правитель этих земель, в конце концов. Мне с самого начала не нравилось то, что я от тебя слышал — о пасторе, о ваших каких-то диких нравах… Я уже послал туда Винсента, но у него-то свой взгляд на вещи, сторонний, а я хотел бы послушать и тебя. Пойдём-ка, присядем и поговорим, голубка моя.

* * *

— …Удивительно. — Доротея нарушила, наконец, затянувшееся молчание и провела ладонью по лицу, словно снимая флер таинственности, осевшей повсюду во время рассказа собеседника. — То, что вы рассказываете, господин Модильяни, словно вышло из-под пера какого-нибудь романиста. Вот уж не думала, что подобная история может случиться на самом деле, и в наше время, и совсем рядом…

Повествование настолько увлекло её, что Дори и не заметила, как миновала дорога от последнего постоялого двора до Эстре. В придорожной гостинице любезнейший брат Тук оставил их, дабы поговорить со своим «новым подопечным» — так назвал он какого-то маленького человечка, потерянно бродящего по пустому залу меж столов и натыкающегося на лавки. Казалось, в эту минуту из вошедших людей он видел только монаха; едва углядев могучую фигуру в тёмно-коричневой рясе, подпоясанной простым вервием, молитвенно сложил руки на груди и теперь взирал на приближающегося Тука, словно на пророка. Потом зарыдал. «Как жить? Я не знаю, как дальше жить, что делать? Я всё провалил… меня теперь из-под земли достанут… из нашего ведомства так просто не уходят…» Монах прижал его к объёмистой груди, как папаша — заблудшего младенца, и похлопал по спине. «Ну, ну, брат мой… В этом мире только смерть неисправима и конечна, всё остальное с божьей помощью можно уладить, так что — справимся, брат мой, справимся… Пойдём, расскажешь мне всё толком, а то ведь в прошлую встречу нам и поговорить не удалось… Хозяюшка! Принеси-ка нам…» Капитан Винсент посмотрел внимательно — то ли одобрительно, то ли с досадой — и тоже окликнул хозяйку… Доротее предоставили возможность получасового отдыха от дорожной тряски и угостили обедом, удивительно приличным для дорожного заведения. Потом, усевшись в карету и очутившись с капитаном наедине, она почувствовала некую неловкость: ранее присутствие в их обществе брата Тука придавало совместной поездке вполне благопристойный окрас, теперь же…

Но долго предаваться смущению ей не дали. Проследив, плотно ли прикрыто оконце, отделяющее пассажиров от возницы, капитан, придав лицу суровое выражение, сообщил:

— А теперь, сударыня, я хотел бы поговорить с вами о вашей новой подопечной, которую вы, на самом деле, очень хорошо знаете…

…-Удивительно, — повторила Доротея и покачала головой. — Марта всегда казалась мне девочкой из совсем другой среды, хрупким цветком, по капризу судьбы выросшим на болотной кочке, да и сам Жан-кузнец никогда не производил впечатления неотёсанного мужика, а вёл себя… достойно, да именно так. Его всегда можно было отличить по прямой спине. Не улыбайтесь, господин капитан. Крестьяне, привыкшие с малолетства кланяться всем, кто выше их по происхождению, сутулы, ходят с низко опущенной головой, глядят, как правило, исподлобья, а руки у них…

— Я улыбаюсь лишь потому, что мне нравится ваша наблюдательность. — Капитан почтительно наклонил голову. — И незаурядность, смею заметить, госпожа Доротея. В очередной раз убеждаюсь, что сделал правильный выбор.

Почувствовав, что зарделась, Дори мысленно застонала: при её-то обветренном лице только багровых щёк не хватало! К счастью, в карете царил полумрак: шторы на окнах были приспущены, спасая путешественников от полуденного солнца. Борясь со смущением, она продолжила:

— Насколько вы уверены в правильности выбора, господин капитан? Всё ли вы продумали?

Винсент вопросительно приподнял бровь.

— Вас что-то смущает?

— Вы, очевидно, хорошо разбираетесь в людях и можете делать долго идущие выводы уже после кратковременного знакомства. Однако… — Доротея поколебалась. — Обстоятельства замены супруги герцога на «настоящую»… — Последнее слово она выделила интонацией. — Нельзя не понять, что данная история со всеми её деталями не подлежит огласке. Тем не менее, вы приглашаете меня, прекрасно осведомленную о том, кем была ранее Марта — простой деревенской девушкой, да ещё с пятном незаконнорожденной — на роль её компаньонки, и посвящаете в мельчайшие подробности её настоящего происхождения… Если я правильно понимаю, сударь, вы отчего-то уверены в моём молчании.

Капитан одобрительно кивнул. С каждой минутой эта умная женщина нравилась ему всё больше.

— Абсолютно уверен, сударыня. Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным, а я собираюсь предложить вам за ваше молчание цену, которая, уверен, вас заинтересует. Что вы скажете о моём предложении разыскать, наконец, истинного виновника смерти вашего супруга и тридцати пяти человек, принявших кончину лишь из-за того, что в роковую ночь оказались с вами под одной крышей? Говоря о виновных, я имею в виду не только отравителей, но тех — или того — кто поручил им эту гнусную работу. К сожалению, дело было закрыто за недостаточностью улик. Но сейчас, похоже, я обнаружил новый источник сведений, и не премину им воспользоваться, чтобы справедливость, наконец, восторжествовала. Кроме того, я намерен поднять вопрос о возвращении вам законного титула графини Смоллет-Фицкларенс с выделением вам полагающейся доли наследства. Думаю, это будет сопряжено с некоторыми дипломатическими трудностями, поскольку покойный ваш супруг был верным подданным бриттской короны, и те земли, что вам достанутся…

— Это лишнее. — Дори неосознанным жестом чуть оттянула воротничок, словно он вздумал её удушить. — Уверяю вас. Найдите убийц Александра, и я… — Она справилась с волнением. Добавила спокойно: — … буду помнить об этом всю оставшуюся жизнь.

Капитан Винсент поморщился.

— Сударыня, ваша скромность в данном случае не принимается во внимание. Хотите вы этого или нет — но дело о наследстве будет нами выиграно. Поймите, его светлость при щепетильности своей согласится видеть в качестве наперсницы супруги отнюдь не неизвестную особу из глубокой провинции, а даму титулованную, имеющую определённый вес в свете. Думаю…

Доротея похолодела. Боже мой, она ведь ничего не помнит из прошлой жизни, ничего не помнит… какой свет? какое влияние? она даже не знает толком, что творится в мире и при дворе, каковы последние новости, слухи и сплетни, кого следует опасаться, кого — избегать, а к чьим словам прислушиваться и брать на заметку, кто в фаворе, а кто смешон… Ещё немного — и смешной окажется она, она, в своём стареньком дорожном платье — и это лучшем из двух, что у неё остались, в перчатках с потёртостями, тщательно замазанными чернилами, в стоптанных ботинках, растолстевшая, с грубым обветренным лицом… Она зажмурилась, временно ослепнув и оглохнув — от страха ей словно заложило уши, и голос капитана доносился откуда-то издалека…

Думай не о том, приказала она себе. Он найдёт убийцу Алекса — вот что главное. Капитан Винсент не из тех, кто даёт пустые обещания. О-о, да, он сумел найти к ней ключик, этот Модильяни, он прекрасно просчитал, ч е м можно выкупить её молчание и вечную благодарность. И ради того, чтобы божья и человеческая кара постигла её злейшего неизвестного врага, Доротея Августа Терезия Смоллет-Фицкларенс, в девичестве просто Глюк, согласна даже побыть смешной. Только, если уж приведётся — недолго, чтобы не испортить важной миссии, в обмен на которую, собственно, капитан и намерен поднять похороненное когда-то в судебных архивах страшное дело. Выходит, от неё, Дори, зависит, улыбнётся ли Алекс там, у себя на небесах, или останется неотомщённым.

Глубоко вздохнув, она открыла глаза. И поняла, что уже давно в карете царит тишина, нарушаемая лишь мерным цокотом копыт снаружи да еле слышными уличными звуками, с трудом пробивающимися через дверцы, обитые войлоком. Капитан искоса наблюдал за ней, но трудно было что-то прочесть в его спокойном терпеливом взоре. Отчего-то Дори была уверена: он видит её насквозь со всеми её сомнениями, страхами и надеждами. Хотя, может, она слишком его идеализирует… или демонизирует, неважно. Главное — он сможет сделать то, о чём она и мечтать не смела долгие годы, прозябая в провинции, в нищете, влача вместе со своими односельчанами унылое тусклое полуголодное существование. Он дал ей надежду — не на месть, нет! На Справедливость. А уж Дори теперь надо землю грызть, но отработать…

Она спокойно сложила руки на коленях. Да. Отработать. Цель приезда всё ближе, а, значит, совсем недолго осталось до встречи со всесильным герцогом, от милости или гнева которого будет во многом зависеть, как ей удастся прижиться на новом месте, начать обучение Мар… герцогини и дождаться, в конце концов, когда же доблестный капитан выполнит свою часть обязательств. Она должна произвести на герцога правильное впечатление. Не просительницы-нищенки, во всяком случае, за которую можно её принять в этом платье…

— Не сочтите за вымогательство, господин Модильяни, но мне придётся попросить у вас некоторую сумму в счёт оплаты за мою работу, авансом. Мне нужно одеться соответственно новому положению. Я не могу явиться перед его светлость в столь непрезентабельном виде.

Ничуть не удивившись, капитан кивнул, всем видом показывая, что весь внимание.

— Кроме этого, мне нужна хотя бы предварительная подготовка. — Доротея вдруг разволновалась, но, опомнившись, взяла себя в руки. — Насколько я понимаю, его светлость не собирается держать супругу взаперти? Ей хотя бы изредка придётся бывать на людях, в свете? Могу я узнать основные конъюнктуры в политике и при дворе, как здешнем, так и королевском, чтобы моя воспитанница, не дай бог, не сказала чего-то лишнего, могущего в дальнейшем оборотиться скандалом или другого рода осложнениями. Ибо с герцогини спрос совсем иной, нежели с деревенской девочки, и малейший промах либо некстати сказанное и истолкованное слово могут иметь печальные последствия. К тому же…

Она задумалась. Не слишком ли резвый темп она набрала для простой компаньонки, в сущности — гувернантки при великовозрастной воспитаннице? Однако заданный тон ничуть не удивил её собеседника.

— Я познакомлю вас с мэтром Фуке, секретарём его светлости, — доброжелательно отозвался он. — Этот человек — ходячая энциклопедия, он в курсе всех событий, и государственной важности, и, на первый взгляд, кажущихся незначительными, но в последствие играющими существенную роль в нашей жизни. Он не слишком жалует дамское общество, но, уверен, ваш подход к делу его обезоружит. Право, есть в вас обоих нечто общее, я бы сказал — дотошность и желание разложить всё по полочкам… я прав? Что касается вашей первой просьбы… Безусловно, подъёмные будут выданы. Однако, сударыня, я надеюсь, что вы их потратите по более приятному назначению, на какие-нибудь мелочи, милые женскому сердцу, но до коих я, солдат и мужлан, не в состоянии додуматься. Сейчас же нам предстоит…

Он выглянул за занавеску. Карета остановилась.

— Приехали, сударыня. Нет, не пугайтесь, это ещё не Гайярд. Это всего-навсего мастерская некоей Бланш Леро, пока не слишком известной, но подающей большие надежды модистки. Её-то мы и навестим в первую очередь, ибо, как мы уже оговорили, перед Жильбертом д'Эстре должна появиться не сестра неизвестного сельского пастора, а вдова известного дипломата, сиятельного графа бриттской империи, пусть на сей момент и в несколько стеснённых обстоятельствах. Доводилось ли вам бывать в театре, сударыня? В Итоне во времена вашего обучения уже должны были играться пьесы господина Марло и иже с ним… Шекспера, кажется? Представьте, что идёт подготовка к новой роли. Преображение. Выбор сценического костюма.

— Будет вам, — Доротея нашла в себе силы скептически усмехнуться. — Какая уж из меня Изольда или Беатриче, я уже стара для таких ролей. Разве что, как вы соизволили выразиться, вдовствующая… м-м-м…

— Королева-мать, — серьёзно подсказал капитан Винсент, но в его синих глазах заплясали смешинки. — Я же, в таком случае, осмелюсь претендовать на роль тайного советника и доброго гения, а также… искреннего друга.

Последние слова он проговорил, почтительно склонившись над её рукой.

И вся улочка Сухого Дерева, и все прохожие, собравшиеся в немалом количестве, благодаря послеполуденному времени, знаменующему завершение короткого субботнего рабочего дня, и помощницы мадам Бланш, прилипшие в приступе любопытства к окнам мастерской, и досужие трубочисты, вынырнувшие одновременно из двух печных труб старика Жозефа-булочника, и мальчишки-рассыльные, и парочка соглядатаев бриттского посла, совершенно случайно выглянувших из соседнего кабачка — все видели, как небезызвестный капитан Винсент Модильяни, правая рука светлейшего герцога, со всеми полагающимися предосторожностями помогает выйти из богатой дорожной кареты величественной даме, чей туалет можно назвать весьма скромным и, откровенно говоря, потрёпанным, но не скрывающим ни благородной осанки, ни умения нести себя значительно и важно, как и полагается особе голубых кровей.

— Какая-нибудь герцогиня в изгнании, не иначе, — пробормотала Бланш Леро, посматривая в окошко и одновременно примеряя лучшую из своих улыбок, предназначенных для Очень Высокопоставленных Особ, желающих по какой-то причине сохранить инкогнито… а уж будьте уверены, она на таких нагляделась! — Опять этот Винс… этот капитан что-то затеял. То он тащит сюда барышень и велит нарядить нищенками, то мы переодеваем для него цветочницей какую-то маркизу… Помяните моё слово, он и сейчас что-то учудит: придумает, например, что эта мадам — его дальняя родственница из какой-нибудь далёкой Тартарии, нагрянувшая в столицу по серьёзному делу, и кроме как у нас, ей негде подобрать моднейший туалет. Ох, Аглая, дорогуша, кумушка моя незабвенная, ну и затейник же твой сыночек… — И радушно поспешила навстречу гостям. — Добро пожаловать, господа! Что я могу для вас сделать?

* * *

Заложив руки за спину, его светлость размеренно вышагивал по кабинету: от стены до стены, от старинной амфоры драгоценного нефрита на высокой колонне чёрного мрамора до незажжённого за ненадобностью камина, сконфужено косящегося на хозяина потухшим оком-зевом. Мэтр Фуке за своей конторкой не сводил с фигуры герцога внимательнейшего взора, застыв изваянием, и лишь глаза на неподвижном лице двигались, как маятник — вправо-влево, вправо-влево. Чуткие уши подрагивали в ожидании распоряжений. В такие минуты капитан Винсент готов был руку дать на отсечение, что в венах секретаря наряду с обычной алой жидкостью течёт кровь лесных эльфов. Весьма вероятно, что один из не столь далёких родственников мэтра мог часами так же замирать в густой кроне четырёхсотлетнего дерева, таясь в засаде или в дозоре… Впрочем, иметь предков иной расы не считалось позорным, скорее уж накладывало печать определённой и з б р а н н о с т и, ибо довольно часто при этом человеческая порода улучшалась способностями, недоступными для прямых потомков Адама и Евы. Однако догадки догадками, а секретарь до сих пор во многом оставался для Модильяни «тёмной лошадкой». Много лет назад его светлость, будучи ещё наследником правящего герцога, привёз с собой из эмирата Кордовы сухопарого смуглого молодого… или моложавого… человека, который, в сущности, не изменился за эти годы, разве что стал строже и чопорнее. Узнай капитан, что не так давно мэтр Фуке обучал молодую герцогиню пользоваться Оглавлением, зачитав при этом целую лекцию — не поверил бы. Разговорить этого сухаря на темы, не касающиеся служебных обязанностей, редко кому удавалось.

— Итак, — герцог решительно остановился, сунув руки в карманы. — Действия по отстранению барона де Бирса от титула и власти одобряю. Не сдохни… не скончайся он так вовремя — пришлось бы созывать комиссию по расследованию, а это лишняя волокита, да и шум… Скандалы ни к чему. Досадно, что прямо под носом оказалось осиное гнездо, и гадило вполне благополучно для себя столько лет… Винс, ты зря повесил управляющего, надо было допросить, как следует. Успел? Хорошо. Проверь потом, кто в налоговом ведомстве курировал его красивые отчёты и что с этого имел.

Жильберт д'Эстре задумался.

— Это для разминки. А вот то, что в ближайшем лесу была заготовка портала, в паре лье от пограничных застав… Через такую дыру и в стороне от пограничников не то что сотню бойцов — армию можно протащить, никто не заметит. Но армия требует готовности к перемещению, ей нужно время, а на вас выступил, скорее всего, какой-то дежурный отряд. Бирс так и сказал, что это Анна ему оставила артефакт? И здесь успела… — Его светлость явно проглотил бранное слово. — Наверняка орки поджидали по ту сторону границы, в самой Моравии, следуя закону… как его там, мэтр Фуке?..

— Закону симметрии порталов, ваша светлость, — тотчас ожил секретарь. — Входной портал, аналогичный выходному, должен быть выставлен симметрично оси, коей представляется, в данном случае, граница Галлии и Великого Моравского государства. Исхожу из гипотетических пропускных способностей, предполагаемой мощности портала и дальности переноса. Конечно, нужен более тщательный расчёт, но, думаю, лагерь орков, а, стало быть, и выходной портал равноудалены от кордона — для максимальной безопасности, чтобы наши дозоры не могли их обнаружить, просто ведя наблюдение вдоль границ.

— Вот-вот. Равноудалены. Надо бы проверить… Максимилиан, подготовьте соответствующее распоряжение для людей маршала Конте, чтобы прочесали ту сторону, естественно, не обнаруживая себя. Сволочи, — тихо добавил. — Нашли способы обходить магический барьер… Пусть проверят аналогичные области вдоль границы и усилят бдительность, возможны новые вторжения. Население проинструктировать, чтобы не подбирали никакой непонятной блестящей дряни, и чтобы детей и нищих на улицах не было, они-то в первую очередь всё тащат, как сороки. Происхождение амулета выяснили?

— Он у брата Тука, — коротко ответил капитан.

Жильберт поморщился.

— Не хотелось бы лишний раз связываться с тонзурами, но дело уже сделано… Впрочем, из этого можно извлечь кое-какую пользу. Отрицательный опыт — тоже опыт, неплохо было бы механизм переброски наших людей в тыл врага принять на вооружение, с соответствующими поправками. Говоришь, у них есть специалисты по артефактам? Их и привлечём. Впрочем, об этом позже. Максимилиан, помнится, под Беарном и Альбре вы не так давно были с ревизией и неплохо отзывались о помощниках управляющих, решите сами, кого из них оставить на месте, кого отправить в Сар. Принесёте мне бумаги на утверждение. Вместе с новым управителем организуйте полную проверку всех дел на месте, жду подробный отчёт и предложения через неделю, не позже. Так, это общее… Теперь о частностях. Что там с кузнецом? Винс, ты упомянул вкратце, давай подробно.

Капитан с герцогом в совершенстве владели искусством говорить о секретных делах в присутствии посторонних, поэтому Винсенту не составило особого труда представить развёрнутое жизнеописание интересующей их семьи без указания излишних деталей. В умении секретаря хранить тайны капитан не сомневался, однако насколько его молочный брат посвятил — или не посвятил — помощника в некоторые обстоятельства появления в доме новой «Анны» — не знал, а посему держал это обстоятельство в уме.

— Я помню это прошение, — неожиданно подал голос мэтр Фуке. — Прошу прощения, ваша светлость, вы позволите?.. Да, я ответил молодому Дюмону фактически отказом, но в то время и не мог поступить иначе. Однако подобные документы не уничтожаются и хранятся в архивах — на случай, если проситель обратится с повторным обращением.

— Помню, Макс. Что-что, а делопроизводство и ведение архивов поставлено у тебя на редкость образцово. А почему ты вспомнил именно об этом случае? Память у тебя, конечно, феноменальная, но…

Ответ был неожиданен.

— Потому что дважды отвечал Дюмону. Прошений о восстановлении в дворянство не так много, все они — на особом контроле и пересматриваются раз в три года. В первом письме я сообщил, что в связи с изменением требований к количеству свидетелей — таковых может понадобиться не более одного, причём, возможно, из числа родственников. Ранее подобные свидетельства от кровной родни не признавались, как от лиц заинтересованных, но затем сделалось исключение для особ, носящих дворянское звание. Второе извещение я послал спустя год после первого. В Эстре скончался, не оставив наследников, некто Жан Поль Мари Дюмон, полный тёзка уже известного мне просителя. Я подумал: возможно, здесь налицо — родство? Родовые имена часто совпадают — у деда и внука, например, или у дяди и внучатого племянника, а разница в возрасте покойного и молодого Дюмонов вполне отвечала данным условиям. Но… — Секретарь развёл руками. — Оба моих послания вернулись без ответа.

— Барон, — желчно бросил герцог. — И гадать не надо. Похоже, разок подцепив Жана Поля на крючок кары за возможное самозванство, он не собирался его отпускать. Тешил своё извращённое самолюбие… Что, у того Дюмона, что скончался, и впрямь никого не осталось?

— Я говорил о наследниках, ваша светлость. Мужского пола — нет, никого. Была на то время уже престарелая сестра, но она умерла вскоре после того, как вернулось нераспечатанным моё последнее письмо. Незадолго до смерти она приняла постриг, и всё имущество отошло во владение сестёр-урсулинок, согласно завещанию.

— Хммм…

Его светлость в очередной раз пересёк кабинет.

— Не сочти за труд, Макс… Ты — человек на редкость дотошный и целеустремлённый, займись-ка лично этим вопросом. Выясни, не осталось ли от покойной каких-либо личных вещей, записей, книг, документов… Ну, не мне тебя учить. Времени, конечно, прошло много, но если среди святых сестёр окажутся радетели порядка и аккуратисты вроде тебя — возможно, что-то и сохранилось. Вдруг да пригодится…

Мэтр позволил себе дерзость с сомнением покачать головой. Но… Не в его привычках было обсуждать распоряжения. К тому же, обстоятельства жизни кузнеца-дворянина, услышанные от капитана, неожиданно взволновали Максимилиана Фуке. Он по себе знал, каково это — быть лишённым прав, данных от рождения, каково — жить не там, где хотелось бы и получать от судьбы совсем не то, что заслужил. Если бы не помощь господина герцога в своё время — ещё неизвестно, дожил бы секретарь до нынешних лет и своего, скажем, довольно-таки неплохого положения в обществе…

— Я постараюсь, ваша светлость, — только и сказал он.

Капитан Винсент удовлетворённо прикрыл глаза. В устах мэтра Фуке это обещание значило, что секретарь, если понадобится, будет землю рыть, исполнять языческие пляски с бубнами и, на крайний случай, продаст душу дьяволу, но нужные сведения добудет.

— Отдыхайте, дорогой мэтр, — неожиданно мягко сказал герцог. — За последние три дня я вас изрядно загонял этими судебными делами, а впереди у вас ещё уйма всего… Я знаю и ценю ваше усердие, однако вы мне нужны здоровым и трудоспособным. На сегодня закончим. Можете идти.

И только после ухода своей всезнающей тени, дождавшись, когда за закрывающейся дверью опустится тяжёлая портьера, заговорённая от подслушивания, обернулся к Винсенту с вопросом.

— Так что там с этой сестрой пастора?

* * *

По роду занятий, а так же в силу природной интуиции Бланш Леро прекрасно знала, что делает женщину Красивой Женщиной. Отнюдь не платье, нет. Вернее сказать, не одно только платье. Конечно, далеко не последнее место в облике Прекрасной дамы отводится продуманному туалету, но это ещё не всё! Нелепо можно выглядеть даже в парче, осыпанной жемчугами и каменьями настолько, что не понадобится и болван-манекен для хранения — сия диковина будет стоять сама, ибо от количества нашитых украшений и золотой канители не сможет согнуться. Конечно, в мастерской прелестницы Бланш такие шедевры не создавались — и не только из-за дороговизны «товара», но… попросту говоря, рылом пока не вышла простушка Леро, чтобы обшивать господ такого умопомрачительного ранга. И решил это никто иной, как некий господин Ламбер, некоронованный король портняжного и модного мирка столицы, король, обхаживающий клиентов исключительно из круга, приближённого ко двору его светлости, и даже вызываемый иногда в сам таинственный и загадочный замок на острове.

Своим умением обаять, закружить голову, уверить, что все его творения пошиты «точь в точь, как при дворе Его Величества Генриха, честь ему и хвала!», а также щедро и вовремя раздаваемой мздой, оседающей в кармашках горничных и камердинеров, умеющих вовремя похвалить пошив одного мастера и охаять другого — Ламбер занимал прочные позиции в сердцах столичных дам и кавалеров, как непревзойдённый знаток моды, новых веяний и тенденций… Этакий паук, умело опутавший сетями десятки лучших домов Эстре, и горе той мушке, которая, не подумавши, осмелится пролезть со своими дешёвыми платьицами и дерзкими замыслами сквозь щелку в паутине: сожрёт! Под незримым контролем Огюста Ламбера были все мастерские и салоны, ибо он, сколопендр гадский, решал, кого можно милостиво допустить до кормушки — за соответствующую благодарность, конечно — а кому вообще лучше всего убраться, и не только с его глаз долой, но и вообще из столицы.

Года три тому назад, едва открыв собственное дело, Бланш умудрилась крепко получить от него по зубам — хорошо, что в переносном смысле, не в буквальном. Несмотря на устоявшееся положение мсьё Ламбера, как единственного и неповторимого знатока, ценителя и Мастера, некоторым из дам и мадемуазелей приходила время от времени в голову такая блажь — во время променадов по магазинчикам и лавкам нет-нет, да и заглянуть в поисках чего-то новенького во вновь открывшийся салон, кондитерскую, кофейню… А простушка Леро возьми и придумай: для привлечения клиенток предлагать им по чашечке только-только вошедшего в моду горячего шоколада, причём бесплатно, и это в то время, когда «чеколатт», привозимый полулегально из Нового Света, был безумно дорог! Да и варить его правильно могли далеко не все, нужно было ещё найти и переманить к себе умельца… Когда по простоте душевной маркиза де Брюс выболтала на очередной примерке у Огюста, что «вот хорошо бы сейчас чашечку шоколада, как у малышки Бланш, я, право же, иногда только из-за этого к ней заглядываю, дорогой мэтр, а вовсе не из-за её кружев и мантилий из Севильи…» — божок и законодатель Эстрейской моды не на шутку обеспокоился. Мелочь, конечно, чашка диковинного напитка — тьфу, это и ему под силу, можно и кофий, и сладости этим капризницам предложить, пусть обожрутся, лишь бы ткани не заляпали… Но его обставили! Опередили!

Нахалку требовалось проучить.

С умиротворением в сердце, одобрительно кивая, мэтр созерцал, как под руководством двух его человечков окрестные нищие бьют безумно дорогие зеркальные окна в мастерской нахалки, возомнившей о себе слишком много. До того, как поспеет дозор, его молодцы должны были успеть справиться с дверью и основательно пошерудить внутри мастерской, а может, и пощупать саму цыпочку с белошвейками… так, попугать на первый раз, до серьёзного членовредительства дойти дело не должно было… сегодня. Свидетели происходящего безобразия чудесным образом растворились в вечернем сумраке; впрочем, кое-кто из них исчез не бесшумно, а с криками, подзывая караул, на что, собственно, и рассчитывал паук-сколопендр, затаившийся в своём возке на углу квартала и предусмотрительно не высовывающий нос наружу. У обнаглевшей мушки должно сложиться впечатление, что только неожиданно подоспевшая помощь доблестной городской стражи спасла её от неминуемой гибели.

Но… как это иногда случается, некие высшие силы решились вмешаться. И совсем не вовремя послали на вовсе не центральную улочку богатую карету с гербом не кого-нибудь, а его светлости… У Ламбера потемнело в глазах. Герб д'Эстре был, конечно, не во всю дверцу, а в правом верхнем углу, и куда меньше, чем на каретах, в коих обычно выезжал сиятельный властитель. Но миниатюрный разъярённый дракон на золотой эмали, украшенной тремя венценосными лилиями, недвусмысленно давал понять: едет некто из самого Гайярда, из личного штата обслуги, и горе тому, кто осмелится встать на пути позолоченного возка, даже если на атласных подушках сидит щербатый поварёнок, по прихоти судьбы или домоправительницы срочно посланный за ценными пряностями к послезавтрашнему обеду…

Кучеру довольно было беглого взгляда, чтобы оценить ситуацию. Оглушительно свистнув, он направил лошадей прямо на тротуар, на суетящихся клошаров, распалившихся в полном осознании своей безнаказанности до такой степени, что никто даже головы не повернул на стук копыт и сердитый оклик. Оглушительно, выстрелом, щёлкнул в воздухе кнут — и вот уже один из бродяг, заорав, рухнул на мостовую и завыл, корчась и пытаясь схватиться за спину. У другого кнут обвился вокруг шеи и свалил с ног, едва не придушив. Хитро потянув на себя кнутовище, возница ослабил натяг, затем дёрнул на себя, освобождая полоску кожи, а другой рукой ловко выхватил пистоль, заткнутую за пояс.

А как же! Время вечернее, городская стража не вездесуща, а матушке Аглае может придти в голову заглянуть и в бедный приют, и к знакомой старушке на окраине… Капитан Модильяни строго следил за тем, чтобы дураков и трусов на козлы не сажали, да и на запятки тоже. Кучер только ухмыльнулся, глядя, как парочка лакеев от души пинками разгоняет враз присмиревшую сволочь. Вот, а госпожа Аглая каждый раз бурчит, на кой им столько народу с собой возить, лучше бы делом занимались, дармоеды… Ан нет, не дармоеды, службу знают!

Огюст Ламбер был весьма чуткий и отзывчивый человек. Вот и сейчас: он прямо-таки почуял всеми фибрами души грядущие неприятности. И тут же отозвалась интуиция, вопя, что домоправительница — это в других домах, может, невелика фря, а у этой — сыночек в первых помощниках у С а м о г о, каждый день, почитай, великие дела вместе творят… Ох, не повезло… И что ей в сытости и покое не сидится, этот Модильяни, вон уже выскочила, глазищи сверкают, синие, гневливые, такие же, как, поговаривают, у сынка, когда он порядки начинает наводить, а после кого на плаху, кого на виселицу… Ему-то, Ламберу, по простоте происхождения, сразу верёвку намылят.

Бежать!

Даже не оглянувшись на шум срывающегося с места возка, матушка Аглая, гневно выдохнув, откинула с дороги носком туфли особо крупный осколок стекла, упёрла руки в бока и внятно и доходчиво разъяснила подоспевшему, наконец, дозору в количестве пяти человек всё, что думает о расторопности и смышлёности стражей порядка. А заодно и о тех, кто подбирает на ответственные должности молодых неоперившихся сосунков и любителей дарового пива, коим животы уже мешают бегать достаточно быстро. Не дослушав возражений, затребовала имена, звания и номер развода и заверила, что разбираться с ними окончательно будет уже не она. Резво обернулась на скрип приоткрывающейся двери мастерской.

— А вы тоже хороши, милая, — напустилась на побелевшую от страха Бланш. — Женщина должна уметь защищаться! У вас на окнах полно горшков с цветами, почему они до сих пор на месте? Один метко пущенный горшок — минус один мерзавец! Всему-то вас надо учить…

Бланш присела в глубочайшем реверансе. Не только из благодарности, а просто — подогнулись ноги. Хоть нервы у неё были железные, но переволновалась она изрядно. Ей пришлось собраться с силами, чтобы достойно ответить.

— Завтра же заставлю своих девочек упражняться, сударыня. Не соизволите войти? Чем я могу вас отблагодарить?

— Можете, — великодушно отозвалась матушка Аглая. — Очень даже можете, милая. Мне позарез нужен этот ваш… кофевар-шоколадник. Одолжите мне его дня на три… нет, пожалуй, на недельку. Его светлости вздумалось иногда баловать себя чашкой кофия по утрам, а мои оболтусы не справляются: то зёрна пережарят, то сварят какую-то бурду… А уж о цене мы с вами договоримся.

— О цене? — Бланш схватилась за сердце. — Ни в коем случае! Пьер! Где ты? Отыщите Пьера, немедленно, бездельницы! — рявкнула сунувшимся в дверь хорошеньким девичьим мордашкам. — А вы, сударыня, проходите же, мы обо всём поговорим в доме, на втором этаже стёкла почти целы, там не будет сквозить… Пьер, где же ты, остолоп!

Вот уж никогда не подумаешь, в какую личину обернётся ангел-хранитель!

… Больше Ламбер на неё не замахивался. Так, жалил иногда по мелочам. То партию настоящего китайского шёлка перекупит из-под носа, то разнюхает, что в её мастерской пользуются успехом расшитые бисером кошельки, да и скупит весь бисер вкупе со стеклярусом и бусинами — для своих швей… Пару раз Леро выгоняла затесавшихся среди прислуги шпионок. Одним словом, приходилось держать ухо востро. Это всё были мелочи, булавочные уколы, а вот если бы не дружба с госпожой Аглаей — неизвестно ещё, чем дело кончилось бы. Дружба — не из меркантильных соображений, а по схожим душевным качествам, напористости, энергичному характеру. Женщины редко сходятся по-настоящему, выходя за рамки простого, ни к чему не обязывающего приятельства, но уж если так вышло — дорогу им лучше не перебегать. И не раз окрепшая и морально, и финансово госпожа Леро ловила себя на мысли, что, несмотря на перешёптывания за спиной и понимающие взгляды новых заказчиц — мол, конечно, может себе позволить многое, у неё такая покровительница, случись что с Аглаей — мало ли, переворот, война, бедствие, не приведи Господь… Она, Бланш, не задумываясь, предложит кров и защиту. И отдаст всё, что у неё есть. Не жалко. Добро наживётся. А вот другой настоящей подруги она уже не встретит.

Именно Аглая послала за ней, чтобы пристроить к новой, чудом найденной герцогине-девочке. Похоже, она дала Леро шанс — не только на богатый заказ, но и на то, чтобы турнуть с пьедестала мсьё Ламбера. Смещать его никто не собирается, но… места на портняжном Олимпе достаточно. Авось подвинется, цел будет.

И очень хорошо, что душка Винсент привёз к ней эту странную женщину, на первый взгляд очень уж напоминающую ворону в едва приглаженных перьях — так неудачно сидел на ней этот старомодный наряд, бывший, очевидно, когда-то траурным, но сейчас побуревший местами, как это часто бывает с дешёвыми тканями, покрашенными дешёвым красителем. Дама была высока, дородна, величава, но порядком измучена, и не только тряской в карете. Бланш хорошо знала подобное выражение глаз, как у её гостьи — казалось, в них накопилась бесконечная усталость от вечной работы, безденежья, безнадёжности и прочих многих «без-«… Такие же глаза были у её покойной матери — женщины, в одиночку поднявшей пятерых детей и всех выведшей «в люди», жаль, не успевшей за всех порадоваться… Досталось приезжей даме, досталось. Впрочем, не её, Бланшетты, дело. Её задача — изобразить из почтенной матроны красавицу на покое, бывшую графиню, ожидающую возврата привилегий, в ожидании высочайших решений покамест приставленную к молоденькой герцогине в качестве компаньонки… И незачем гадать, откуда и зачем капитан откопал этакое чудо.

Графиня на покое… Н-да, работёнка ещё та.

Много вы понимаете, господин капитан, душка Винс, которому так безуспешно строили и строят глазки все её девочки без исключения, да и она сама не прочь бы… Останавливает, что — мезальянс, не такая нужна невестка её подруге, а в любовницы Бланш идти не хотела. Мужа бы ей, мужа…

Итак, женщину делает Прекрасной Дамой отнюдь не нарядное платье, вернее сказать — не только оно, продолжила мысленно владелица модного дома, стремительно набирающего популярность. А то, что, большей частью, скрывается п о д платьем. Изящная обувь, сжимающая ножку не сильно, а в самый раз, как вторая кожа, невесомые чулочки, ажурные или плотные, телесного цвета, белые, цветные, в тонкую полосочку… Ох уж эти маленькие друзья женских щиколоток, лодыжек, голеней, выставляющие их в ещё более выгодном свете, особенно при усаживании в карету или восхождении по лестнице, либо в танце, когда при изящном подбирании юбок ножка приоткрывается для любопытных мужских взоров! Не меньший друг женщины, дарящий ей чудесный настрой на весь день — невесомое бельё, нежно прилегающее к телу и дарящее ласки шёлковых прикосновений. И нижние юбки, льнущие к бёдрам и коленям, согревающие в холод и дарящие чувство защищённости — попробуй, справься-ка с ними со всеми, начти тебя домогаться кто-то против воли, запутается… И корсажи с хитроумной шнуровкой, которые красиво приподнимают грудь, обрисовывают талию, позволяя выгодно контрастировать с пышными бёдрами…

А руки? Оттого, в порядке ли они, зависит иной раз душевное равновесие. Да что там: если у дамы ноготки отполированы или покрыты перламутровой краской, пальчики ухожены, без заусенец, без траурной каймы, которой грешат некоторые безалаберные особы — стоит ей протянуть хорошенькую ручку по направлению к ближайшему кавалеру, как тот немедленно поспешит на помощь. Что ещё? Не должны быть обделены вниманием и волосы, это уж безусловно. Чистые, блестящие, здоровые, уложенные в самую простую причёску, без изысков, они прекрасны сами по себе, без сонма гребней и булавок, без хитроумных начёсов, подушечек под шиньоны и прочих приспособлений…

А ещё у дамы должна быть чистая шея, и никаких грязных подтёков от воды с мылом и катышков застарелой пудры, обновляемой ежеутренне вместо нормального мытья… Да-да, были и такие неряхи, которые по привычке, укоренившейся с тех времён, когда в Эстре не открылись ещё общественные бани и не пошло веянье среди аристократии принимать ванны хотя бы раз в неделю, считали чистоту греховной и соблазнительной. На самом-то деле — просто экономили, воду-то греть было дороговато, дровишки в цене кусались, пока из Лотарингии не стали привозить дешёвый уголь.

Пока гостья пила предложенный кофе, Бланш успела оценить и благородную осанку, и отсутствие жеманства — некоторые клиентки, дабы показать утончённость воспитания, держали крошечную чашечку еле-еле, двумя пальчиками, оттопырив мизинец и едва смачивая губы горячим экзотичным напитком. Морщились, лицемерки, но сахар не клали — в моде было наслаждаться природным вкусом, сиречь горечью. Госпожа Доротея завоевала сердце модистки тем, что, не поведя бровью, щипчиками подхватила из сахарницы и отправила в свою чашку три кусочка желтоватого тростникового сахара, и без колебаний разбавила кофе горячими густыми сливками. И выражение лица при первом же глотке у неё было такое…

Господи-боже, будто она этого кофе уже лет сто не пила. Откуда Винсент её откопал?

Перво-наперво распорядиться приготовить ванну, определилась Бланш. Гостья с дороги, пропылённая до макушки своего дурацкого вдовьего чепца, ей-богу. Мало того, что предложением освежиться она завоюет её сердце, но и… гкхм… Примерку всё же лучше делать на чистое тело, не так ли? В перечень их дополнительных услуг омовение клиентов не входило, но Бланш решила ради такого случая уступить гостье собственную деревянную объёмистую лохань. В горячей воде недостатка не было. По примеру многих мастерских, рабочие помещения и зал для приёма клиентов располагались на первом этажа, на втором — жилые комнаты, её и девочек, прислуга же неплохо расположилась в мансарде: там зимой было, как ни странно, теплее, чем на остальных этажах — из-за большой бочки с водой, под которой постоянно поддерживался огонь. Это Бланш собезьянничала с того устройства горячего водоснабжения, что внимательно изучила в доме его светлости. У неё, конечно, было всё намного проще, и воду на верхотуру таскала прислуга, а не качали ручными насосами, как в Гайярде, но всё же… Такую роскошь, как ежедневная горячая ванная, не каждый горожанин средней руки мог себе позволить.

— Вот что я вам скажу, господин Винсент, — с некоей фамильярностью, позволительной для закадычной подруги матери, обратилась к капитану Бланш. — Даже не думайте сидеть здесь и дожидаться результата, за полчаса мы не управимся. Помните, сколько пришлось потрудиться над вашей маркизой? А тут у нас случай потруднее будет… Езжайте-ка по своим делам и возвращайтесь не раньше вечера. Госпоже Доротее, помимо всего прочего, нужно будет немного отдохнуть после дороги, это освежит и улучшит цвет лица. Никакое платье не отбелит кожу и не заставит глаза сиять лучше, чем полноценные два часа сна после обеда. Так что — ступайте себе, капитан, и ни о чём не беспокойтесь: за результат я вам ручаюсь.

* * *

Джеймс Вильям Гордон, посол бриттской империи, пребывал… испытывал…э-э… несколько смешанные чувства.

— Так ты говоришь…

С натугой поднял грузное тело из недр обширного кресла. Ножки жалобно скрипнули. Посол тяжело прошёлся по кабинету, утапливая каждый шаг в густом ворсе персидского ковра. Остановился у камина. Поморщился от кислой отрыжки… ох уж это пиво по утрам, до сих пор вспоминается, пора бы уж переходить на милый его соотечественникам чай… Потёр над пламенем руки. Последние два дня его то и дело бил изнурительный озноб, но теперь-то Гордон доподлинно знал — отчего.

— Так ты говоришь… — повторил он, обернувшись к маленькому человечку, что почтительно замер в полупоклоне, да так до сих пор и не выпрямился. Очаровательная субретка лет двадцати, стоявшая рядом, свеженькая, как бутон английской розы, помедлив самую малость, присела в изящном реверансе, как будто всю жизнь только этим и занималась, несмотря на то, что платьишко на ней было не ахти какое роскошное. Впрочем, старый толстый интриган повидал на своём веку всяких — и принцесс в лохмотьях, и епископов в кирасах, и девок в горностаевых мантиях. Эта же… м-м-м… особа была на редкость интересной. И с весьма богатым потенциалом. Многообещающим, как и её лукавые взгляды.

— Сара больше нет, — быстро прошептал маленький Джон Клеменс, он же — Жан Клеман, он же — шпион по особым поручениям секретного ведомства Бриттской внешней разведки при посольстве в Эстре. — Сар стёрт с лица земли. Сара больше нет…

Лёгкая ладонь его спутницы отвесила Клеменсу подзатыльник.

— Не обращайте внимания, ваше сиятельство, — снисходительно извинилась за убогого красотка Аннет. — Он с тех пор, как с того местечка приехал, ведёт себя, словно пришибленный, только одно и твердит: Сара больше нет.

— Сара больше нет, — согласился шпиончик. — Сар стёрт… — И вдруг словно что-то оборвалось в его груди. — Орки. Зелень. Растерзанные женщины, — забормотал он. — Сгорело, всё сгорело… Люди умирали в муках, без покаяния, но господь всё равно принял их на небесах, потому что — в муках… Сара больше нет…

И замолчал, склонив голову. Две крупных слезы покатились по худым щекам.

— Только это и талдычит, — огорчённо сообщила бывшая трактирщица. — Иной раз его отпустит — тогда говорит понятно, только редко. Но ничего, я всё-таки выпытала, куда его привести. Вот перед ваши очи и доставила, ваше сиятельство, господин Гордон. Что, будет ли бедной хозяйке гостиницы какая-то награда за труды?

Джеймс Вильям почувствовал вдруг приятное волнение.

— Чего же ты хочешь? — спросил игриво, буравя взглядом. А сам уже непроизвольно втянул живот и расправил плечи, стараясь придать фигуре больше величия и значимости. Малыш Клеменс был ему уже неинтересен. Всё было ясно, как день. Герцог наверняка послал к старому барону своих людей за дополнительными сведениями о беглой жене, те взяли Бирса в оборот и барон, не выдержав, схватился за артефакт, который до этого посол Бриттанской империи лично передал Анне. Это было сделано ещё перед началом акции с похищением документов — на всякий случай, дабы, если псы Троегубого побегут по следу, начнут вынюхивать в Саре — тут-то их и накрыть… Собственно, аналогичное нападение в Анжи проводилось в рамках прикрытия, чтобы подумали, будто зеленокожие время от времени прорываются вдоль всей границы. Что ж… Портал открылся несколько запоздало, однако всё пошло на пользу делу. Хоть сколько-то, да удалось подгадить герцогу: запугать страшными слухами население и подорвать доверие к правителю, рассеять часть армии на дополнительные кордоны вдоль рубежей, спровоцировать конфликт с Моравией — ведь наверняка его светлость разозлится и полезет разбираться в соседнее королевство за то, что упустили неклеймёных орков…

Артефакт для открытия портала был замкнут на Гордоне, вернее сказать — на массивных перстнях с сапфиритами на толстых пальцах, холёных, белых, слово баварские сосиски… Маг из Джеймса Вильяма был никудышный, но частичку силы он в себе всё же носил. Вот её-то и оттянуло портальное яйцо: выпив энергетику камней, закусило хозяйской. Оттого-то в тёплые августовские дни в бриттском посольстве жарко топились все камины.

— Ах, ваше сиятельство, — Аннет кокетливо сощурилась. — Много ли надо такой бедной женщине, как я!

— Сколько? — теряя интерес, бросил Гордон. Похоже, он ошибся, и девица всего лишь жадная до денег мещаночка. Жаль, если так… Провести с ней приятно четверть часа, кошелёк в зубы — и пусть идёт на все четыре стороны.

— Ах, господин посол! — На смуглых щёчках трактирщицы заиграли соблазнительные ямочки, одна — прямо под очаровательной родинкой, натуральной, ни чета какой-то пластырной мушке. — Что — деньги, ветер! долго ли они у меня задержатся? Да и не бедствую я, сударь, это так, для красного словца сболтнула, а Жано сюда привела по расположению, больно жалко стало человечка. Нет, денег мне не нужно, могу и сама одолжить…

И засмеялась, бесстыдница, сощуривши ресницы, настолько густые, что тени от них казались нарисованы углем на щеках.

— Чего же ты хочешь? — Гордон подпустил в голос суровости. Ситуация начала ему нравиться.

— Чего… — Аннет словно невзначай отпихнула от себя Джона Клеменса, развернув к ближайшему стулу, и несчастный рухнул на сиденье, закрыв лицо руками. Всё. Бедолага спёкся. Некоторые… лично наблюдаемые сцены операций ломают хороших сотрудников навсегда.

— Ваше сиятельство, — смуглянка взмахнула чудо-ресницами и устремила на посла взгляд томный и загадочный. — Я ведь впервые в большом городе, у меня нет здесь ни друзей, ни знакомых, а одинокой женщине тяжело и опасно. И очень страшно, — прошептала быстро и вроде бы смущённо. — Ах, если бы я осмелилась просить вас о…

И запнулась, искусно изобразив приступ стыдливости.

— О… — многозначительно подхватил бриттский посол, тонко усмехнувшись и пошевелив пальцами, отчего опустившиеся было кружевные манжеты зашевелились, как живые. — О чём, дитя моё?

— О покровительстве… — чуть слышно отозвалась скромница Аннет, присев в очередном реверансе и продемонстрировав посредством двух случайно расстёгнутых перламутровых пуговок на корсаже прелестную ложбинку между совершенных грудей. — Уповаю на ваше милосердие и припадаю к вашим стопам. Ах, ваше сиятельство, я так одинока в этом большом и шумном городе! Но мне совсем не хочется возвращаться назад, к мужу-тирану, я уже почувствовала вкус свободы…

Поднимать почти с колен хорошенькую женщину было весьма приятно. Поддерживая Аннет за талию, Джеймс Вильям подвёл её к окну, ближе к свету, и… осмотрев внимательно, остался доволен. Глянул ещё раз в бесстыже-скромные глаза.

— Дитя моё… — Голосом посол мог играть виртуозно, и сейчас в нём зазвучали взволнованные нотки, свидетельствующие о непритворном сочувствии. — Помочь слабой женщине — долг каждого мужчины… особенно состоятельного. Ибо заповедано нам — по мере сил и средств оказывать благо своим ближним, особенно обездоленным. — Ты говоришь, — добавил участливо, — муж-тиран? И ты, дорогая…

— Аннет О» Малли, ваше сиятельство, просто Аннет, к вашим услугам.

— К моим, конечно, — усмехнулся посол, становясь всё больше похожим на толстого кота в кружевах, добравшегося до кувшинчика со сливками. — Мила, очень мила… А что, Аннет, не хотела бы ты уехать от постылого муженька подальше, а то ведь мало ли — вздумает искать, пригрозит судом, инквизицией… Я мог бы увезти тебя в Бриттанию, пристроить на тёплое местечко. Разумеется, за небольшое одолжение. — Глаза его вспыхнули. — Скажем так: несколько небольших одолжений… Как, согласна?

И многозначительно заглянул в глаза.

Дыхание юной дамы участилось. С треском отлетела от корсажа ещё одна пуговка.

— О-о, — севшим голосом проворковала хозяйка «Индюка и кастрюли». — О-о… Думала ли я о т а к о м? А вы умеете говорить с женщинами, господин посол…

— Джеймс, — мурлыкнул Гордон. — Для тебя, дорогая… Джеймс. Но только наедине, — добавил строго, спохватившись.

— Конечно, ваше сият… О-о, Джеймс, — с придыханием протянула Аннет. — Всё, что угодно. Я всё сделаю…

— Прелестно.

Посол провёл тыльной стороной ладони по бархатной щёчке. Вот так не знаешь, где найдёшь, где потеряешь… Похоже, он таки нашёл кандидатку в Летучий отряд своей будущей королевы. До своего отъезда он как раз успеет испытать её в деле… Он усмехнулся. И в теле.

В мыслях Джеймс Вильям бывал далеко не таким утончённым, как на светских приёмах.

— Вот что мы сделаем, дорогуша… — Он сделал вид, что задумался. Нельзя накидываться на женщину сразу, даже если видишь её готовность, следует «подогреть» интерес ожиданием. Да и намёками на аванс, чтобы лучше старалась. — Сама понимаешь, я — человек заметный, и ы со мной рядом открыто быть не можешь…

— Что же я, не понимаю? Кто вы — и кто я… Не волнуйтесь, ваше сиятельство, я своё место знаю.

И улыбнулась, чертовка. Гордон даже с мысли сбился от её улыбки.

— Э-э… О чём я… Ах, да. Устрою-ка я тебя горничной — или девушкой по поручениям, как повезёт — в один очень важный для меня дом… Не бойся, работой мучить там не будут, но, конечно, надо зарекомендовать себя хорошо, чтобы тебе доверяли и свободно выпускали из замка. Я составлю для тебя подробные инструкции: кем представиться, как себя вести. Есть одно дельце, которое надо довести до конца, и чем лучше ты с ним справишься, тем быстрее я отсюда уеду… с тобой, естественно.

Аннет молитвенно сложила руки:

— Всё сделаю, ваше сиятельство, будьте уверены! А… — словно случайно скосила взгляд на притихшего Клеменса. — А с этим болезным как? Жалко ведь…

Первым желанием посла было схватить ополоумевшего шпиона за шиворот и вытолкнуть вон. Не мешкал бы, дурак, поспешил — глядишь, поспел бы в Сар раньше, успел бы хоть что-то разузнать. Убил бы этого тряпку, если бы не брезговал. Но… рядом с ним в ожидании хлопала чудными ресницами хорошенькая женщина, к тому же — только что завербованная, и показывать при ней, к а к Джеймс Вильям обходится с отработанным материалом, было, по меньшей мере, неразумно.

Подойдя к письменному столу, он собственноручно, не вызывая секретаря, начертал на особом бланке несколько слов. Иногда можно было поиграть в великодушие.

— Бедняга, — сказал скорбно. — Твоя преданность не останется без награды. Джон, слышишь меня? Я к тебе обращаюсь, Джон Клеменс. Встань. Вот так… Держи эту бумагу. Иди к моему казначею и получи расчёт и хорошее вознаграждение. Здесь распоряжение оформить тебе пенсию за заслуги перед империей. Иди, да пребудет с тобой Бог!

Кажется, Клеменс его понял. Во всяком случае, распоряжение на гербовой бумаге он взял почти недрожащей рукой. И вышел на почти сгибающихся ногах. И — словно кто его за руку вёл — дошёл до казначея, до канцелярии, получил наградные, расчётные, грамоту об освобождении от государственной службы, кою бумажку следовало обменять на свидетельство о выходе на пенсию уже в Лондоне…

Он обратил внимание на несколько равнодушных лиц чиновников при канцелярии посольства и сообщил им:

— Сара больше нет. Сар стёрт с лица земли. Сара больше нет…

И добившись, чтобы на него глянули с ужасом, добавил еле слышно:

— Бегите, несчастные! Этот человек — дьявол!