Глава 3

Марта настолько разволновалась, что поначалу даже не глянула — куда это они приехали? Она боялась оказаться слишком неуклюжей, зацепиться юбкой за ручку дверцы, стукнуться головой о свод… Оказывается, это целая наука — выйти из кареты правильно. Поэтому всё, что она видела — надёжную руку герцога и его глаза, не суровые и требовательные, как тогда, на тюремном дворе, а таящие добрую усмешку. Он не только поддержал «жёнушку», но и совершил невообразимое: вдруг ловко прихватил её за талию и, сняв со ступеньки, бережно поставил на землю. Девушка только пискнула. Его светлость улыбнулся и, продолжая одной рукой обнимать хрупкий стан, другой повёл гостеприимно вокруг.

— Добро пожаловать домой…

И добавил тихо:

— …Марта. Прости, милая, но я не смогу называть тебя этим именем слишком часто.

— Хорошо, ваша св… м-м…

— Жильберт, — шепнул он ей на ухо, и его дыхание щекотало Марте кожу. — Повторяй хотя бы мысленно — Жиль-берт. Хорошо?

Она кивнула. Господи боже, а обязательно идти у всех на виду вот так-то, обнявшись? У них в Саре подобных нежностей не водилось, но, может, здесь так принято? Марта, наконец, осмелилась поднять взгляд от дорожки, вымощенной белыми плитами, от носков сапог его светлости, глянула перед собой — и обомлела. Назвать обитель сиятельного герцога скромным городским домом не повернулся бы язык. Да хоть бы и не совсем скромным… В полном ошеломлении она уставилась на белоснежный замок, что, как лебедь, раскинул два больших крыла, утопающих в зелени. Густая бархатистая листва каштановых крон была щедро окроплена золотыми брызгами приближающейся осени, подножья башен в торце каждого крыла скрывались под сплошным ковром плетистых роз. Громадные окна сверкали цельными стёклами — редкостью небывалой, с высокого крыльца прямо под ноги прибывшим сбегала, обтекая ступени мраморной лестницы, бесконечная ковровая дорожка, на которую и ступить-то было страшно. Однако его светлость шагнул, не дрогнув, да ещё и Марту за собой повёл. Что ж, видно, так и надо. Да, не забыть подобрать юбки, и не слишком высоко… Невольно Марта вновь потупилась, следя за тем, чтобы не навернуться, а когда подняла голову — они уже стояли перед высокими, почти как в соборе, дверьми. Однако те врата были тяжёлые даже с виду, из морёного дуба, и открывали их по два человека за каждую створку; здешние, застеклённые до половины, великан, разодетый не хуже бриттского посла распахнул с лёгкостью И замер в поклоне, пропуская прибывших.

— Здравствуй, Андреа, — кивнул на ходу герцог. — Франсуа ко мне и матушку Аглаю, быстро.

И повлёк Марту за собой, а та ещё успела заметить, что дюжий молодец кинулся в огороженный закуток неподалёку от входа и изо всех сил задёргал два витых шнура, вделанных, как поначалу показалось, прямо в стену. Большего Марте не удалось разглядеть, потому что герцог уже тащил её дальше — через весь необъятный холл, по мозаичному полу, по очередной ковровой дорожке, наверх, по широкой лестнице с широкими белыми перилами, с белыми фигурными столбиками-балясинами, с мраморными голыми ребятишками и мраморными вазами с мраморным виноградом… Капитан не отставал, и по его виду можно было подумать, что всё ему здесь знакомо и привычно.

Во втором холле — уже меньшем, но зато сплошь в зеркалах, они остановились. Марта перевела дух.

— Нравится? — с гордостью спросил герцог. Она только кивнула, жалея, что не хватает нужных слов. Ах, чего этой Анне не сиделось на месте? Да Марта в простые служанки пощла бы, в прачки, в посудомойки, лишь бы каждый день видеть этакую красоту. Ей теперь казался убожеством грозный замок барона де Бирса, потрескавшийся от времени, неухоженный, со рвом загнивающей воды, со сломанным подъёмным мостом, с осыпающей черепицей. А здесь… Неужели в этом белом великолепии ещё и живут?

— Там гостиная и столовая, — его светлость махнул на широкие двустворчатые двери, щедро отделанные резьбой и позолотой. — Туда ты ещё успеешь заглянуть, и не раз, а сейчас нам нужно тебя официально представить.

Офиц… что?

Из двери слева, не менее парадной, чем центральная, появились запыхавшиеся мужчина и женщина. Он — седовласый, величавый господин, в богатом камзоле, отделанном серебром, в туфлях с пряжками… И женщина, пожалуй, чуть помоложе, одетая хоть и не по-господски, но и не просто: в платье с бархатным лифом и белоснежным воротничком, в нарядном чепчике, отделанном кружевом; полная, статная, несмотря на возраст, красивая. И кого-то неуловимо напоминающая. Оба уставились на Марту так, будто увидели привидение.

— Ну вот, милая, — сказал герцог ей ласково, — это и есть твой дом. Н а ш дом, ты поняла?

И Марте страстно захотелось, чтобы эти слова были для неё, а не для бывшей блудной Анны.

Его светлость повернулся к новым действующим лицам.

— Рад, что вы не заставили себя долго ждать, друзья мои. Догадываюсь, что вы надеялись увидеть меня здесь одного, но…

Его светлость расправил внушительные и без того плечи и добавил в голос повелительные обертона.

— Та женщина, которую я терпел в своём доме только из-за того, что она называлась моей супругой, на самом деле оказалась подменой, — сообщил он. — Мою жену, — обнял Марту за плечи, — похитили ещё год назад, подставив вместо неё двойника, лицом настолько похожего, что я не заметил разницы. Сейчас, когда обман раскрылся, самозванку ждёт заслуженное наказание. Настоящая Анна, моя истинная супруга вот она, перед вами, и… я рад, что всё обернулось именно так. — Он порывисто вздохнул, словно от волнения. — Мэтр Франсуа!

Мужественный старик, отмерев, выступил вперёд. Сдержанно поклонился. Печать недоверия и скорби на его лице не поддавалась описанию.

— Препоручаю вам мою законную супругу, чудом найденную лишь недавно. И поставьте в известность всех в этом доме: она никоим образом не отвечает за поступки женщины, гнусную сущность которой даже я не смог разгадать. Вы поняли? И прошу вас об особом внимании…

Прервавшись, он погладил Марту по голове, как ребёнка.

— Её держали в плену, в кошмарных условиях, у бедняжки из-за этого нелады с памятью. Она забыла многое из своей прошлой жизни и может на первых порах делать что-то не так; нам всем нужно помочь ей стать преж… нет, просто обычной доброй Анной Предупреждаю…

На последнем слове он слегка рыкнул. Марта испуганно покосилась на него снизу вверх.

— … если услышу хоть слово жалобы от моей супруги, увижу хоть тень недовольства на её личике; если кто-то из прислуги позволит себе малейший намёк на её прошлое, которое на самом деле не её, и на нынешнее состояние — пощады не ждите. Не прощу никому.

Посмотрел на вытянувшиеся лица и несколько смягчился.

— Дорогая, — сказал ласково, — позволь тебе представить: Франсуа Гийом, мой дворецкий, мои здешние голова и руки, а также сбережённые нервы и неразлитая желчь. Матушка Аглая… не удивляйся, она была когда-то моей кормилицей, а потому я не стыжусь так её называть. Моя домоправительница, хранитель очага, уюта, порядка, к тому же держит под особым присмотром всю женскую половину прислуги. Если тебе чем-то не понравится камеристка или горничная — сообщай ей напрямую, меня не дожидайся, я бываю дома лишь к вечеру. — Умолк, обвел взглядом присутствующих, до сих пор застывших соляными столпами. — Всем всё ясно?

Молчание грозило затянуться. Герцог уже нетерпеливо приподнял бровь, когда женщина, словно очнувшись ото сна, присела в книксене.

— Ясно, ваша светлость; всего-навсего отправились за одной супругой, привезли другую. — Голос у неё был низкий, приятный. Но взгляд, коим она окинула Марту с головы до ног, суров и внимателен. — Где соизволите разместить… — заминка была совсем крохотной, — … госпожу Анну?

— То есть — как это где? — сердито сказал герцог. — В её…

И осёкся. После побега нерадивой супруги в покоях был устроен самый настоящий обыск. Вплоть до вспарывания обивки на мебели, до отвинчивания ножек, до простукивания и взламывания половиц. Надо сказать, трудились мастера сыска не зря: нашли несколько тайничков, в том числе и с черновыми письмами его светлости. Письма-то оказались пустяшные, беглянка не сочла их слишком ценными, чтобы брать с собой, либо просто забыла или махнула на них рукой. А в гардеробной её светлости обнаружили, помимо обычных дамских нарядов, два мужских костюма и верёвочную лестницу. Юная дама совершала по ночам вылазки невесть куда, не ставя при этом в известность дражайшего супруга.

Само собой разумеется, что после обыска, а в особенности после выражения его светлостью сильного неудовольствия тайными пристрастиями сбежавшей — спальня и гостиная преступной герцогини приобрели вид совсем уж непотребный. Поселить туда чудом обретённую законную супругу не представлялось никакой возможности.

— …В моих покоях, — выдохнул он, подумав, что вот сейчас-то Марта и заартачится. — Не ютиться же ей в гостевых комнатах! Матушка Аглая, живо подберите её светлости двух девушек, ей нужно привести себя в порядок и как следует отдохнуть. — Заботливо взял Марту под руку. — Пойдём, дорогая, я провожу тебя сам. Ты же здесь не была ни разу.

— Ваша светлость, — окликнул дворецкий, — осмелюсь спросить…

— Да?

— Мы не успеем привести комнаты госпожи в порядок к вечеру, это… невозможно! Вы сами знаете, в каком они состоянии!

— Дорогой мой, — снисходительно отозвался герцог. — Я когда-нибудь требовал от вас невозможного? И сейчас не прошу. Делайте спокойно своё дело. Не вижу ничего особенного в том, что несколько дней жена поживёт на половине мужа. Не суетитесь с ремонтом, мэтр Франсуа, вы же знаете, как я придирчив.

Старик сдержал вздох облегчения. Ох уж этот хозяин! То громит мебель и не разрешает даже ступить на половину же… жены? Или и впрямь — самозванки? Нет, наше дело маленькое, как его светлость обозначил, так и будем прозывать… То требует всё привести в порядок и в то же время — не торопиться. А ты крутись как уж на сковороде, угадывай…

По кивку герцога лакей распахнул перед ним с Мартой дверь, ведущую в правую половину дома, и торопливо побежал вперёд. Дворецкий на цыпочках подошёл к двери, прислушался, осторожно прикрыт створку и только теперь позволил себе величаво возмутиться.

— Что вы на это скажете, сударыня Аглая? — воззвал он к женщине. — Я не верю ни единому слову! И мы должны…

Капитан, про которого все забыли, решительно напомнил о своём существовании.

— Т-с-с! — Приложил палец к губам. — Спокойно, мэтр. Уж не намекаете ли вы, что наш сиятельный герцог говорит неправду? Закон об оскорблении его светлости всё ещё действует, и кому, как не мне, отслеживать его соблюдение!

Дворецкий сконфуженно умолк. Не то чтобы он опасался капитана — нет, он достаточно его знал; но только что ему намекнули на существенный служебный промах: слова и действия хозяев не обсуждаются. Какой пример он подаёт! Вот матушка Аглая — та молодчина…

Капитан мирно добавил:

— Должно быть, мне показалось. Советую и впредь воздержаться в высказываниях по этому поводу. Помните: никаких разговоров и пересудов, никаких сплетен — ни здесь, ни на кухне, ни в людской. — Посмотрел дворецкому в глаза, как бы закрепляя рекомендацию, и повернулся к женщине. — Пойдёмте, матушка, я вам сейчас всё объясню. Да, мэтр Гийом, учтите: с вами его светлость собирался поговорить особо.

— Винсент!

Женский голос грозно прервал капитана. Дворецкий украдкой перекрестился. Куда только подевались спокойствие и благожелательность матушки Аглаи! Уперев руки в бока, она сверкнула синими глазами.

— Паршивец этакий, отвечай, что здесь происходит? Что вы опять натворили?

— Матушка, ничего такого, чего можно было бы стыдиться. Прошу вас… — Капитан указал глазами на вернувшегося и замершего на посту у дверей лакея. — Не здесь.

— Ах ты… — Домоправительница гневно задышала, взметнула юбками и ринулась к лестнице на третий этаж, где находились комнаты прислуги. Бросила через плечо:

— Марш за мной, негодник, и я заставлю тебя выложить всю правду!

Она даже не оглянулась проверить, спешит ли за ней мужественный капитан рейтаров. Не сомневалась. Дворецкий успел зацепиться и повиснуть на локте военного.

— Господин Винсент! Умоляю! Можно и мне с вами, послушать? Если уж его светлость желает со мной побеседовать особо, я должен знать, что ещё свалится мне на голову! О, мои седины…

— Они в безопасности, клянусь вам. Поспешим, мэтр, ибо моя матушка в подобные минуты представляет большую угрозу, нежели гнев нашей светлости.

— Винс! — донеслось сверху. — Я жду!

Капитан Винсент Модильяни, молочный брат герцога д'Эстре, непревзойдённый фехтовальщик, блестящий офицер, отмеченный наградами Его Величества Генриха, только вздохнул.

— Иду, матушка!

* * *

Марте было неловко так громко стучать башмаками по паркету. Видимо, герцогу это тоже не нравилось, потому что, едва за ними притворилась дверь опочивальни, он споро усадил девушку на низенькую кушетку, опустился на пол и собственноручно разул. Невольно придержал в руках женскую ножку, словно маленького дрожащего зверька. Ступня девушки была чуть меньше его ладони, узкая, изящная, и вид её не портился даже поношенным чулком. Одеть бы её как следует, подумал с внезапной нежностью герцог, обуть, причесать… и запереть, чтобы никто не видел. Только он один. Погладил тонкую щиколотку, оценил узость приятной глазу лодыжки… впрочем, дальнейших исследований не затевал. Всё увиденное и услышанное, касаемое Марты, само по себе давало почву для размышлений.

Брезгливо подхватив двумя пальцами грубые сабо, его светлость соизволил отправить их в незажжённый камин. Марта проводила обувь растерянным взглядом.

— А в чём же мне ходить?

— Найдём в чём, не волнуйся. Босой не останешься.

Герцог оглянулся в некотором раздражении: куда запропастились новые горничные! Впрочем, хорошо, что пока никто не явился, ему нужно будет кое-что объяснить, чтобы впоследствии между ним и Мартой не было недоразумений. Подсел к девушке. Прокашлялся, не зная, как осветить столь деликатный вопрос.

— Послушай, Марта… Не так давно я слегка… разошёлся в комнатах Анны; там сейчас невозможный беспорядок, подождём, пока всё обновят. Тебе какое-то время придётся пожить вместе со мной. Видишь ли, будет подозрительно, если я, столь обрадовавшись возвращённой супруге, поселю её в комнате для гостей. Ты… не возражаешь?

Марта уже привычно изумилась. Всё у него не как у людей. У кого он спрашивает согласия, у простолюдинки?

— Я? Возражаю? Ваша светлость, так ведь супруги и должны спать вместе, как и полагается!

Она даже не подозревала, какую бурю в стакане воды вызвала её простодушная логика. Одна половинка души герцога, более плотоядная, возликовала; другая застыдилась собственной радости.

— Вы что, и впрямь жили раздельно? — поразилась вдруг Марта. — А простите, ваша светлость, этак только у вас в доме заведено, из-за того, что не ладили, или вообще у всех господ?

— Э-э…Видишь ли… Скажем так: это заведено у людей, достаточно обеспеченных, чтобы содержать большой дом со множеством комнат. Это удобно — иметь собственную спальню и собственную кровать, в которой никто не пихается, не толкает в бок. — Герцог задумался. Объяснение показалось ему несколько натянутым. — Марта, в высшем обществе несколько… м-м-м… иное отношение к браку. Понимаешь, женятся и выходят замуж за связи, приданое, будущее наследство, ради хорошей партии, наконец. Кому-то нужно пробиться в свет, а титула нет; зато есть большие деньги, за которые можно сосватать дочь обедневшего дворянина, без гроша, зато с родословной. В таких условиях редко пылают друг к другу искренними чувствами. Иногда мужу и жене лучше всё-таки жить обособленно… раздельно. Меньше склок.

Она кивнула.

— Ты действительно поняла? — недоверчиво уточнил герцог.

— Можно подумать, только господа по расчёту женятся. У нас ведь то же самое: богатый да невзрачный себе всегда молодую невесту купит, а потом каждый выходной пороть будет, за то, что на молодых поглядывает. — Пока его высочество приходил в себя, изумляясь столь оригинальной трактовке, Марта спросила о наболевшем: — А что, и впрямь, каждому-каждому свой угол? Может, и детишкам тоже?

— Для них выделяется особая комната, детская, — медленно сказал герцог. Он вдруг вспомнил крестьянские избы, в которые ему приходилось заглядывать: теснота, скученность… Какая всё-таки пропасть разделяет их миры! — Или несколько, потому что вместе с малышами живут их няни и кормилицы. Когда подрастают — ребёнку выделяется собственная спальня.

Марте всё не верилось. Она хотела узнать, а для чего нужны кормилицы, но постеснялась. Переспросила только:

— Каждому?

— Иногда одна общая для мальчиков, одна для девочек. В зависимости от достатка родителей. У меня, например…

«У нас, например», — вдруг захотелось ему сказать. У нас будет прелестная детская, полная света, игрушек, цветов, книжек, зайдя в которую, можно будет оглохнуть от радостного ребячьего вопля. Чтобы было не меньше трёх… нет, четырёх… неважно, мальчиков или девочек, лишь бы были. Даже если родятся одни дочери — он уговорит Его Величество Генриха пересмотреть закон, дабы возможно было наследовать первенцу, независимо от пола. Он…

Лёгкий дробный топот за дверью прервал его грандиозные замыслы. Две перепуганные горничные протиснулись в полуоткрытую дверь. Герцога всегда раздражала эта манера прислуги — входить боком, через еле видимую глазом щёлочку. С досадой он сделал девушкам знак подойти.

Встал. Бросил коротко:

— Ванну госпоже. Приготовьте постель — она отдохнёт с дороги. Завтрак. И далее не беспокоить, пока не позовёт.

Поспешно присев в книксене, девушки прыснули в стороны. Одна скрылась за дверью, ведущей в ванную комнату, другая резво принялась взбивать подушки и перестилать простыни на… Марта проморгалась. Это вот на этой кровати, что ли, герцогу тесно спать с кем-то вдвоём? Да там десятерых уложить можно! Но всё-таки герцог, не замухрышка какой-нибудь… Украдкой покосилась на тахту. Ничего, она, Марта, маленькая, ей места совсем немного нужно, она как-нибудь и здесь поспит. Дождётся, когда все уйдут — чтобы не судачили потом — и перейдёт…

— Иди-ка сюда, — герцог поднялся, потянув её за собой. — Кое-что объясню. Вот смотри — шнурок над кроватью в изголовье, дёргаешь — и к тебе приходит кто-нибудь из этих милых девушек. Проси всё, что тебе заблагорассудится, делай, что пожелаешь, а если в чём-то сомневаешься или хочешь узнать — спрашивай, не стесняйся, тут везде полно людей. Ты, — он выделил это слово, — ты, Анна, здесь госпожа. И пусть только кто посмеет…

Горничная за его спиной побелела, прижав к груди подушку.

— Не надо, ваша светлость, — Марта робко тронула его за рукав. — Если все здесь так же добры, как и вы… Всё будет хорошо.

У герцога дёрнулась щека.

«Так же добры, как и вы…»

Вошла, наконец, и матушка Аглая, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и заметно умягчённая. Уж это-то не стеснялась открыть дверь нараспашку, и недаром: была она тут некоронованной королевой собственного государства — со своими подданными, маленьким войском, дознавателями… и даже, порой, палачами. Нет — экзекуторами, потому как до смертоубийства, конечно, не доходило, боже упаси, но спуску нерадивым и болтливым здесь не давали.

— Ваши светлости? — вопросительно наклонила голову. — Вас устроят эти девушки?

— Они не прислуживали… той?.. — герцог был в явном затруднении с определением, но Аглая понятливо кивнула.

— Близко не подходили. Вы же знаете, она терпеть не могла рядом с собой хорошеньких.

И посмотрела украдкой на Марту. Та лишь сделала большие глаза, не понимая намёков.

— Отлично. — Герцог не заметил переглядываний. — Вот что, матушка Аглая, мне пора ехать. Оставляю Анну на вашем попечении, надеюсь… — выразительно приподнял бровь.

— У неё не будет повода жаловаться, ваша светлость, будьте уверены. — Взгляд домоправительницы ещё раз прошёлся по чересчур утончённой фигурке в белом атласном платье, изрядно помятом и потерявшим былую пышность; отметил и сабо, сиротливо осевшие в каминной золе… — Раз уж вы распорядились насчёт ремонта, может, заодно снимете печати с комнат ваш… той женщины, что считалась вашей супругой? Мы бы подобрали госпоже что-нибудь из её гардероба.

— Н-нет, — процедил герцог и вдруг побледнел, как всегда было в последнее время при упоминании об Анне. — Моя жена не будет в этом ходить. Ни лоскута, ни пуговицы от той обманщицы не должно её коснуться. Вы поняли? Всё сжечь.

— Конечно, ваша светлость, — помедлив самую малость, отозвалась домоправительница. — Как скажете.

— Никаких упоминаний. Никаких сравнений, сожалений и тому подобного, как это бывает у вас, женщин, слышите?

— Конечно, ваша светлость.

Герцог вдруг улыбнулся.

— Спасибо, матушка Аглая. Я всегда знал, что на вас можно положиться.

И, несмотря на то, что в душе у матушки творилось чёрт знает что, она улыбнулась в ответ своему молочному сыну.

— На кого же ещё, ваша светлость… Разве что на моего оболтуса да того старого франта, что каждый день так трясётся над своими сединами? Езжайте спокойно по своим делам, ничего тут с вашей душечкой не случится.

Герцог от души чмокнул Аглаю в румяную крепкую щёку и получил незаметный, но чувствительный тычок в грудь. И это он ещё дёшево отделался; бедняге Винсенту наверняка досталось, как всегда, за двоих.

«Марта!» — едва не позвал он, но вовремя спохватился. Демоны… Не хочется даже называть её этим именем, но приходится. Нежно обнял затрепетавшую девушку.

— Анна, я уезжаю. Постарайся не скучать без меня. Жди к вечеру.

Марта вспомнила, куда и зачем необходимо вернуться герцогу, и побледнела.

— Будьте милосердны, ваша светлость, — шепнула. Не потому, что жалко ей было ту, другую — вот уж чего не хватало! — а не хотелось, чтобы запятнал он себя излишней жестокостью.

— Я буду творить суд, Анна, — тихо ответил он. — Не проси о том, кого не знаешь.

— Тогда судите праведно, Жиль… Жиль-берт.

Сердце герцога задвоило удары.

— Обещаю, дорогая.

Отстранившись, он попрощался с Мартой взглядом. Показалось, что поцелуй он её, даже невинно, в щёку, как Аглаю — и осыплется тот мостик, который она сама — сама! — попыталась сейчас построить между ними. «Жиль-берт!» — звучало в ушах. Его имя отчего-то давалось ей с трудом; да уж, рабскую сущность трудно из себя выцедить, придётся капля по капле… Впрочем, рабского в ней нет, одёрнул себя герцог.

Он шёл по широкому коридору крыла, не замечая ни кланяющихся лакеев, ни того, как обернулись несколько человек, столпившихся перед комнатой бывшей супруги… впрочем, последних отметил боковым зрением и замедлил шаг. Машинально провёл камнем обручального кольца по заговорённой печати на косяке. Та исчезла.

В ней ещё остаётся вбитая с младенчества привычка почитать тех, кто выше — по происхождению, по достатку… господ, одним словом, продолжал он мысленно. И ничего с этим не поделать, таков порядок вещей. Каждому своё, и неизвестно, кому хуже: им — бесправным, но имеющим единственную заботу о хлебе насущном, или ему, сиятельному, изо дня в день разгребающему дерь… Почему-то даже мысленно он не смог выразиться крепко. Ему вспомнились несколько словечек, сказанных в запале при Марте — и стало невероятно стыдно. Никогда больше, хотя бы при ней… никогда.

— Ваша светлость! — его догнал задыхающийся дворецкий. Герцог сдержал шаг. Что ж, удачный момент отыграть ещё одну сцену.

— Вот что, метр Франсуа… — Силком усадил старика в ближайшее кресло, коих на случай наплыва гостей было расставлено вдоль стены широкого коридора преизрядно. — Да вы отдохните, не в вашем-то возрасте прыгать, как зайчику…

Подтащил кресло и для себя и уселся рядом. Продолжил, понизив голос:

— Я хотел бы поговорить с вами об Анне — теперешней Анне, которую вчера привезли из-за забытой богом приграничной деревушки, приняв за ту, что ловко навела на её след. Франсуа, — он намеренно опустил обращение «мэтр», справедливо полагая, что в данном случае это лишь подчеркнёт доверие. — Я знаю, каково всем вам пришлось в последний год и благодарю за терпение и выдержку. Но прошу: не позволяйте прошлым обидам излиться на мою настоящую жену. Тем более что сейчас она…

Герцог намеренно затянул паузу. Мэтр, точно знающий, когда нужно вставить словечко, осторожно уточнил:

— Её светлость немного… не в себе?

— Не то чтобы немного, очень даже не в себе, друг мой. Похоже, поработал хороший менталист, может, и не один, девочке упорно внушали, что она не герцогиня в браке и не баронесса в девичестве, а простая деревенская глупышка. И вбивали это знание не только внушением. — Он горько усмехнулся. Надо же как-то оправдать следы от розог на теле чудом спасенной супруги. Боже, прости, что взваливаю на неё напраслину, это для моего же с ней блага… — Думаю, что со временем она поправится, понадобятся только терпение и такт, такт и терпение. Остались ли они у вас после общения с прежней Анной?

— Ваша светлость! — на глазах пожилого дворецкого выступили слёзы.

— Вижу, что остались. Надеюсь на вас, друг мой. И помните, о чём я вас предупреждал.

— Ни единого лишнего слова, ваша светлость. Лично рты позашиваю, если что дурное услышу. Конечно, — замялся преданный слуга, — трудно будет… после всего, что госпожа вытворяла…

— Мягче, мягче с людьми, Франсуа. Думаю, суровые меры не понадобятся: совсем скоро все увидят разницу между прежней госпожой и этой. Прощайте, старина. — Герцог поднялся, дружески потрепал мэтра по плечу. — До вечера.

— Да благословит вас бог, ваша светлость… — пробормотал управляющий. — Никто из тех, кто осуждает вас за глаза, не знает вашей истиной доброты.

— Да вы что, сговорились? — герцог так растерялся, что едва не вышел из тщательно продуманного образа. Спохватившись, отвернулся в показном смущении. Надо уходить, пока кто-нибудь ещё не заикнулся о его доброте.

Но вдруг кое-что вспомнил.

— Вот что, — сказал замедленно — Теперь о другом. Ты, конечно, покажешь ей дом, осветишь здешние порядки, расскажешь, куда можно ходить, а куда… не рекомендуется. И госпожа Анна, естественно, будет задавать вопросы, она ведь любопытна, как все женщины. Ничему не удивляйся, помни, что не она здесь жила всё это время. Ничего не замалчивай, кроме одного: если даже случайно речь зайдёт обо мне — не говори, кто я такой. Понял?

Мэтр посерьёзнел.

— Да, ваша светлость. Неужели вы так и не…

— Я собирался открыться, когда отправлял её год назад в этот дом. Но сюда приехала вздорная женщина с резко испортившимся характером, и мне расхотелось откровенничать. Она уже не внушала доверия. А этой — я сам скажу, когда придёт время.

— Всё понял. Ни слова. Ни полслова. Ни намёка. Будьте уверены.

* * *

Откинувшись на спинку дивана, его светлость уставился невидящим взором в окно кареты.

«Будь милосерден…»

Хвала тебе, девочка. Но ты своим чистым умишком ещё не понимаешь, что миру нужны не только святые, но и золотари.

— Винс, — Герцог, наконец, перевёл взгляд на капитана. — Как тебе удалось отделаться столь малым? Я думал, тебя ждёт выволочка за двоих, как всегда, однако матушка освободилась достаточно быстро, а ты, погляжу, всё ещё жив. Чем ты её обезоружил?

Синеглазый усмехнулся краешком рта.

— Я и не пытался. Изложил кратко всё, что мы обговаривали, и, не давая опомниться, посоветовал — нет, крайне настоял — ближайшие три-четыре дня не давать новой герцогине слишком много еды. Кормить понемногу, но чаще, и желательно — самой простой пищей. Похоже, что девочка хронически голодала… Когда матушка это осознала — поверь, это был самый убедительный довод.

Капитан умолк. В глазах его стоял невысказанный упрёк.

Демоны, дьяволы и все вместе взятые… Герцог даже зажмурился. Как он об этом не подумал? Видел же трогательно торчащие — нездорово торчащие — лопатки, выпирающие позвонки, острые ключицы… У неё даже кольцо на пальце болталось, а не сидело прочно. Уже тогда можно было понять, что малышка недоедала. А если бы ей принесли на завтрак то же, что и Анне? Та по деревенской привычке вставала с рассветом, выезжала верхом часа на два-три, и, вернувшись, сметала со стола всё — и омлеты с грудинкой и грибами, и жареные колбаски, истекающие жиром, и цыплят в остро-сладком соусе и… Страшно представить, что всё это сейчас упало бы на непривычный к изобилию желудок.

— Спасибо, что позаботился, Винс. Я как-то не подумал.

— Просто я чаще бываю в деревнях, Жиль.

Лишь один на один, как сейчас, капитан позволял себе обращаться к молочному брату просто по имени. Годы, когда они вместе росли, учились, совершали набеги — сперва на местные сады, а затем и на местных дев — давно миновали. Братство осталось, но было глубоко захоронено от посторонних, дабы не давать никому лишнего повода усомниться в боевых заслугах одного и непредвзятости другого.

Его светлость немного помолчал, скользя взглядом по проплывающим мимо знакомым улочкам. Всё как всегда. Печётся хлеб, открываются и закрываются двери лавочек, шумит неподалёку рынок. На площади пустует помост. Давно пустует. И сегодня… он не будет занят. Нынешнее разбирательство — не для толпы.

— Винс, может статься, после того, что скоро произойдёт, я долго буду не в себе. Ты понимаешь, да? Уйду от всех, просто чтобы не натворить беды. А потому — хотел бы заранее дать тебе поручение.

— Только не говори, что тебе больше не на кого надеяться, знаю я твои подходы. — Синеглазый прищурился. — Нужно куда-то наведаться?

Герцог шумно вздохнул.

— Сдаётся, ты и без меня надумал съездить в Сар. Так?

— Угадал.

— Узнай всю подноготную нашей девочки, а главное — родословную, поскольку кажется мне, что с ней всё не так просто. Ты обратил внимание, какая у неё почти правильная речь? Никаких «чё», «тово-этово»… говорит немного простенько, но при общении с развитыми людьми очень быстро их догонит. Опять-таки, обучали её… Это всё из семьи, Винсент. В простой деревенской избе, где разговоры лишь о том, как вздорожал хлеб и будет ли завтра война, и пора ли сеять репу, самородки не родятся. Они растут там, где им есть от чего набираться ума.

Капитан одобрительно кивнул.

— Согласен. Если не отец, то дед был каким-нибудь мелким дворянином, судьбой или войной занесённым в глухомань. Не думаю, что пра- или прапрадед или ещё дальше, за такое время семья бы уже деградировала. В этой же, видимо, ещё помнили о лучших временах и пытались сохранить остатки былого. — Винсент отметил краем глаза, что карета минует квартал, изобилующий коваными вывесками со знаками цехов, и кое-что вспомнил. — Помнишь, она проговорилась, что её дядя был в какой-то гильдии?

— Точно. И ушёл оттуда. Выведай, где он был, из-за чего вышел. Могли выгнать за неуплату взносов, могли и за неуживчивый характер: отголоски бывшей дворянской чести, если она есть, долго остаются в крови. Да хоть бы это и мои фантазии — разузнать не помешает.

— Я столько поездил по твоим поручениям, что убеждался неоднократно: жизнь оказывается куда удивительнее фантазий. А если всё гораздо проще? — Капитан скептически заломил бровь. — Если у них с Анной просто-напросто один отец?

— Исключено. Анна родилась через полгода после отъезда своего батюшки на войну, где тот благополучно сложил голову. Марта моложе на два года, откуда бы…

Винсент насмешливо фыркнул.

— И что? Представь, что твоя бывшая унаследовала свои худшие привычки от матери. Как ты думаешь, что помешает знатной даме с бурным темпераментом родить от любовника, будучи замужем? Вот тебе пример: наш славный покойный король Филипп весьма любил порезвиться на природе и не скрывал этого. Причём награждал своим вниманием не только жён и дочерей баронов, у которых располагался, но прихватывал и окрестности. Это у него называлось: «подёргать репку из огорода». И говорят, иногда попадались на редкость хорошенькие и крепкие «репки». Учитывая, что её величество, светлая ей память, была субтильна, болезненна и набожна — можно понять здоровые пристрастия супруга.

— Всё может быть.

Герцог задумался.

— Мы даже не знаем, известно ли ей что-то о собственном отце. Послушай, Винс, я не хотел бы тревожить Марту подобными вопросами. Постарайся узнать всё на месте — от соседей, от этого дяди… Она крещена, не так ли? Проверь записи в церковной книге. Кто там… — его светлость, вспомнив шрамы на узкой девичьей спине, внезапно ощерился. — Кто там пастор? И его проверь. Надо будет — устрой обыск, переверни там всё вверх дном!

Капитан глянул на гневно раздувающие ноздри брата — и смолчал. Сочтёт нужным — скажет, что его так завело. А нет — он, Винсент, умеет вытягивать правду из собеседников. Пастора они прошлый раз немного зашибли — так, вытянули палашом по темечку, чтобы не лез под колёса, но боже сохрани — не насмерть, не хватало потом с архиепископом объясняться. Вот и нанесёт визит вежливости. Начнёт с извинений и предложения компенсации, закончит…

Там поглядим, не загадывая.

А герцог думал об оставленной девушке. Хорошо, что он отвёз и устроил её сам. Нет, друг и брат справился бы не хуже, но… Добровольно взятые на себя обязательства невольно отвлекли его от главной цели последних трёх дней, приглушили неуёмную жажду убийства. Эта девочка каким-то образом смягчила его сердце. Не так чтобы уж очень сильно, но в меру.

— Мне нужен менталист, — неожиданно сказал его светлость. — Тот самый, что привёз депешу из Анжи. Комендант проговорился, что курьер был расстроен… значит ли это, что он видел всё сам? Отыщи. Знаю, он истощён, подобные донесения даром не даются, но передай ему мою личную просьбу — слышишь, просьбу! — приехать. Когда всё закончится, он, помимо компенсации, получит неограниченный отпуск на восстановление. Привези его.

— Ты что задумал? — Винсент настороженно глянул на брата. Суровая складка меж бровей, потемневшие глаза, сжимающие кулаки… явный признак бушующего внутри гнева. Как он справляется с этими приступами, особенно после потери способностей? Винс колебался. Не опасно ли будет оставить герцога без его присмотра? Может, ну его, этот Сар, придумать причину, задержаться дня на два, проконтролировать…

— Я в порядке, — произнёс его светлость условную фразу. Это означало, что вторая сущность, сбросив пар, угомонилась до следующего раза. — Мне бы только довести это дело до конца — и ты можешь ехать спокойно.

Капитан не стал докучать вопросами вроде: Ты уверен? Может, мне всё же остаться? Вместо этого он лишь переспросил:

— Что ты задумал?

— Суд, Винсент. И суд праведный.

* * *

Кто бы мог подумать, что обычное мытьё принесёт столько мучений!

Нет, Марта не была слишком уж грязной. Мать приучила её к чистоплотности, не допуская ещё девчонкой ложиться спать, пока не помоет хотя бы руки до локтей и ноги до колен. С весны до осени Марта целыми днями бегала в короткой юбке и лёгкой рубашонке, и понятно, что руки и ноги страдали-то больше всего. Несмотря на неодобрительные взгляды тётки — добро, мол, только расходуется — Марти́на смазывала дочке цыпки мазью, которой обычно перед дойкой обрабатывали коровам вымя; и ничего, хоть и щипало, но цыпки сходили, ранки заживали, и ручки у Марты становились белее и красивее, чем у её одногодок. И мягче… А уж чтобы перед трапезой все как следует умылись и привели себя в порядок — то и сам Жан-кузнец следил строго. Люди — не свиньи, а божьи создания. Еда — божий дар и требует уважения. И хоть на столе порой одна наструганная брюква, сбрызнутая постным маслом и уксусом, да четверть краюхи хлеба на восьмерых — спасибо и на том, а вкушать всё это нужно достойно. Так уж повелось.

У них даже миски были по праздникам у каждого своя.

Нет, Марта была чистая… Незадолго до поимки — как раз дня три тому — искупалась в речке, да оттёрла себя, как могла, пучками травы, и даже помыла голову. Купалась не одна — с подружками, по очереди караулили, чтобы никто не подкрался да не подглядел. Марте тогда досталось от щедрот дяди Жана полплошки мыла, хоть и чересчур пахучего — вонючего, прямо скажем — но для неё это было как подарок. Расходовали бережно, досталось всем. Больше всего Марте нравилось сушить волосы, так уж хорошо они на солнце искрились… Но перед подругами стесняться было нечего — спины-то разрисованы были у всех, у кого больше, у кого меньше, а вот перед нарядными девушками-горничными вдруг стало стыдно до слёз. Не к месту вспомнилось, как герцог спросил, увидев шрамы — а за что это тебя наказывали?

Что о ней сейчас подумают?

— Госпожа, — робко сказала одна из девушек, видя, что Марта судорожно вцепилась в коротенькую сорочку, — если пожелаете — можете мыться в рубашке, так многие делают, я знаю. Вы только потом её снимите и нам отдайте, а мы смотреть не станем, отвернёмся и сразу вас в простыню завернём. Так тоже делается, ничего, вы не стесняйтесь.

— Точно, — подтвердила другая. — Мы уже не первый год в услужении, и до этого места ещё в нескольких бывали, порядки знаем. Матушка Аглая велела всё вам рассказывать, что знаем, только мы не знаем…

Она запуталась и смутилась.

— Вы просто спрашивайте, ладно? Мы всё-всё расскажем, — подхватила первая.

Марта сразу стало легче. Никто её не загонял силком в горячую воду, никто не заставлял раздеваться… Напротив: все тряслись перед ней, как овечьи хвостики. Во всяком случае, уж эти двое точно тряслись, аж губы побелели у обеих. Чего они боятся? Неужто их тут наказывать могут?

Мысль о том, что в доме герцога кого-то порют, была неприятной, и Марта решительно её перечеркнула. Посмотрела на круглую чашу мраморной купели, из-под которой торчали опять-таки мраморные толстые когтистые лапы какого-то невиданного зверя, на края простыни, свешивающиеся с боков — чтобы госпожа не поскользнулась, как объяснили девочки. Невольно глянула под потолок. Туда, наверх, на неведомый пока чердак, вели трубы, по которым горячая вода поступала прямо сюда, для омовения его светлости. Ну, и ещё в несколько помещений замка. Откуда уж она бралась на чердаке — горничные и сами не знали. Задумавшись, Марта собралась наклониться — снять чулки, но девушки успели первыми. Действовали они так шустро, что ей осталось лишь переступить ногами. Оттого, что её раздевали, как маленькую или больную, было неловко.

Чтобы влезть в купель, стояла специальная скамеечка, и ещё одна — внутри чаши, чтобы сидеть. Эту последнюю девушки потихоньку утащили из разорённой Анниной спальни. Обдали кипятком, опрыскали святой водицей, чтобы ни одна скверна от прошлой хозяйки не перебежала. Потом госпоже доставят новую, а сейчас — нужно же на чём-то сидеть, чтобы не утонуть, ванна-то большая, под господина подогнана, а он — ого-го какой… он-то спокойно тут размещается. Марта представила герцога… ну, не голым, а хотя бы по грудь в воде, и ей внезапно стало жарко.

Девочки тёрли её чудесной, в меру жёсткой мочалкой, поливали мылом — не таким, какое по случаю приходилось покупать дяде Жану — а душистым, пахнущим цветами. Они уже успели назваться: одну, чуть постарше, со смешными белыми косичками, звали Бертой, а рыженькую, конопатенькую и зеленоглазую — Гердой. Потихоньку они перестали стесняться и уже минут через десять весело щебетали, развлекая новую госпожу. Но вот Берта взялась за чудесные Мартины волосы…

— Ой! — невольно сказала Марта. — Осторожнее, пожалуйста! Там не надо!

— Ох! — сказали девушки с испугом.

Ещё в тюрьме, клюя носом перед камином, Марта, чтобы не заснуть, переплела, как могла, косу на две — чтобы под второй хоть как-то скрыть шишку. Та поджила, да и за всеми делами, что вокруг Марты закрутились, думать о ней было некогда. Но вот сейчас — довольно существенный бугорок под девичьими пальцами отозвался болью.

— Кто же это вас… — начала Герда, но беленькая на неё шикнула, округлив глаза. Ты что, не помнишь? Спрашивает только госпожа, её же — ни о чём не спрашивать, так наказывала строго настрого матушка Аглая. Судорожно глотнув, Гердочка закивала.

— Простите, госпожа Анна, мы аккуратненько… Так не больно?

— Ничего, я потерплю. Да не бойся меня задеть, я же не рассыплюсь!

Девушки удивлённо переглянулись.

Да, видать, точно госпожу подменили. По рассказам несчастливиц, приставленных к той, прошлой — она редко когда удостаивала прислугу разговором, а уж так деликатно обращаться… Та, скорее всего, сейчас всем бы уже оплеух понадавала, хоть коснись её не так пальчиком. Может, Берте и Герде повезёт в услужении больше?

Марта зажмурилась, чтобы пена не попала в глаза. Всё было хорошо: вода, в меру горячая — много воды! — душистое мыло, ласковые руки горничных… Одно плохо: спину защипало немилосердно, а сказать об этом девушка постеснялась. И без того напугала девчонок, а жалко, они только-только бояться перестали. Ничего, Марта потерпит.

Ей закутали голову мягким пушистым полотенцем — и это тоже было чудо как хорошо. Дома приходилось вытираться старенькой тряпицей, а уж волосы сушить — просто на ветру, заплетая полусырыми, потому, что вечно надо было торопиться, работа, работа, не сидеть же на берегу до ночи… Затем горничные, как и обещали, отвернулись, встали по обе стороны от приставной скамеечки и растянули меж собой простыню, поджидая Марту. Та спехом стащила сорочку и привычно сжалась — голышом было не слишком-то хорошо, напоминало о многом постыдном. Но тело тотчас охватил горячий ароматный воздух, и впервые Марте в своей наготе стало… приятно. Никто на неё не смотрел масляно, никто не орал и не хлестал, и не пытался потискать. Странное и новое это было ощущение. Голая — и в то же время в безопасности…

Порывисто вздохнув, она перешагнула бортик купели. И тотчас её спеленали в тёплый мягкий кокон.

Потом переодели в новенькую батистовую ночную рубашку — кто бы мог подумать, что на ночь господа переодеваются? Это сколько ж ткани на то, чтобы под одеялом полежать, и никто такую красоту не увидит! Потом усадили в мягкое кресло, и Берта насухо вытерла ей волосы ещё одним полотенцем, что, по мнению Марты было уж совсем расточительством. А ещё — прошлись по волосам куском шёлка, чтобы лучше блестели.

— Ух! — сказала Герда, отступая. — Чистое золото!

— Сказка! — прошептала Берта. — Ей-богу!

А когда на низенький столик прямо перед Мартой поставили удивительной красоты тарелку, прикрытую сияющим серебряным колпаком, и положили собственную ложку… но это было ещё не всё!.. а на колени постелили хрустящую салфетку, о которой Марта только слыхивала, но не видела…

А потом — сняли серебряный колпак, и в ноздри ударил невообразимо вкусный аромат пшённой каши, упаренной, томлёной, нежной…

— С пенками, — прошептала Марта, не веря своим глазам.

И поняла: да, сказка.

Она разве что не урчала, как голодный котёнок, дорвавшийся до миски с мясной похлёбкой. Хоть и старалась сдерживаться — всю жизнь её учили, что накидываться на еду нехорошо, как бы ты ни был голоден; есть надо аккуратно, с уважением к хлебу насущному, подбирая всё до крошечки. Она и подобрала: не удержалась, и кусочком сладкой булочки подчистила тарелку до зеркального блеска. Не замечая всё более округляющихся глаз девушек.

— Вкусно, — сказала, блаженно щурясь. — Просто необыкновенно вкусно! Спасибо!

А потом было ещё чудеснее: она улеглась в собственную (забудем временно, что герцога!) большущую кровать — не в тёмный закуток за печью, не на жёсткий топчан, еле-еле прикрытый лоскутным ковриком, после которых к утру ломило бока — а на дивные свежие простыни из тонкого полотна, на мягкую перину, в которую чуть не провалилась; и накрыли сверху невесомым пуховым одеялом.

— Спасибо, Берта. Спасибо, Герда!

Ей очень хотелось сделать девочкам приятное. Но всё, что она могла — поблагодарить.

— Хорошего отдыха, госпожа! — ответили они нестройно и поспешили удалиться.

И ещё был чёрный лохматый кот. То ли откуда-то спрыгнул, то ли в дверь просочился, между ног у выходящих проскочив… Он мягкими неслышными шагами прошёлся по постели — Марта смотрела без страха, с интересом — принюхался и прыгнул ей на живот, тоже мягко. Заурчал, утаптываясь, впиваясь когтями в пододеяльник, закружился, приминая себе местечко, пуша мохнатый толстый хвост… Марта засмеялась и, потянувшись, взяла его на руки. Кот был малость растрёпан, с боевым шрамом над верхней губой, темноглазый — и до того похожий на его светлость, что Марте вдруг стало хорошо. Будто сам герцог потёрся сейчас о её подбородок макушкой и шепнул: «Не бойся, Марта!»

Так они и заснули вместе. Хоть и был на дворе белый день — но после еды Марту разморило почище, чем от вина. Страшная штука — голод, и хорошо, если она когда-то заканчивается…

* * *

— А кожа-то белая-белая, девочки, как у русалки, аж прозрачная… Только шея загорела, и личико, и ручки, а на носу — конопушечки, ну в точности, как у нашей Герды, чесслово! А волосы-то, волосы… как у королевы, чистое золото!

Берта, выдохнувшись, жадно припала к кружке с морсом. Тётушка Дениза, старшая кухарка, внимая каждому слову, подвинулась ближе, навалившись выдающимся бюстом на столешницу, уже заранее приготовившись ахать и вздыхать. Почитай, вся женская половина штата, да и кое-кто из мужчин собрались за обширным общим столом в специально отведённом для прислуги уголке на кухне, где частенько по вечерам устраивались посиделки с обсуждением местных новостей. Под руководством дворецкого и матушки Аглаи даже самому младшему поваренку, самой скромной посудомойке не оставалось времени не то что для сплетен, а просто для досужих разговоров, ибо праздность вполне справедливо считалась причиной многих бед. А поговорить хотелось, особенно женщинам, да и куда деваться от натуры и страстного желания перемыть косточки ближнему!

А где обсуждать самые свежие новости? Где — обдумать стратегию «войны» против слишком уж наглых ухажёров, обсудить рецепт нового пирога тётушки Денизы да заодно его и попробовать? Где узнать, кто у нас новенький, и неважно при этом, кухарка это или герцогиня? Одинаково достанется и той и той, разве что к последней отнесутся более пристрастно да за языком следить будут.

Конечно, всем было строго-настрого сказано: не болтать! Никаких сплетеон новой герцогине. Но разве правда — это сплетни? Ничего дурного в том, что две новеньких расскажут в подробностях о новом месте работы, не было. Надо же и остальным знать: чего ожидать от новой жены? Господа — они вообще с закидонами, к каждому свой подходец нужен, вот и надо бы выведать, чего опасаться, чего не делать, а какими обязанностями ни в коем случае пренебрегать нельзя. Камердинер Мишель, например, знал, что на половине его светлости недопустимо оставлять плотно прикрытые двери — чтобы Маркиз, хозяйский любимец, всегда мог беспрепятственно бродить, где ему вздумается. Согнать спящего кота с раскрытой книги или хозяйской постели приравнивалось к преступлению. Прикрыть окно, в которое выпрыгнул разбойник — серьёзным проступком, ибо Маркизу непременно нужно было возвращаться в дом тем же путём, каким он и вышел, и ежели такой возможности не было — он душераздирающе орал до тех пор, пока его не впускали с извинениями.

Привычки его светлости были изучены не менее тщательно. Все знали, что герцог терпеть не может остывшего кофе, ему непременно нужно было подавать раскалённый, такой, чтобы аж кофейник дымился. Остыл — неси новый, и так хоть десять раз, если его светлость изволил задуматься или слишком долго беседовал с кем-то из приглашённых к завтраку. Замени без напоминаний, а то напомнят позже и надолго! Не герцог напомнит, есть для того другие люди…Или вот ещё причуда: после памятного события, в результате которого хозяин обзавёлся шрамом над губой, в его покоях напрочь исчезли зеркала; остались лишь в зеркальном холле, да и то потому, что место это давно стало притчей во языцех во всём городе: такого количества зеркал, собранных в одном месте, да ещё и цельных, не составных, никто не мог себе позволить.

Да и много чего приходилось прислуге знать. Как расставлены безделушки на каминной полочке и в каком порядке лежат бумаги на хозяйском столе: чтобы, смахивая пыль, безошибочно водворять всё на место. Какие полотенца любит его светлость — утром жёсткие, вечером мягкие; с чем предпочитает булочки на завтрак — ведь как хозяина с утра покормишь, так он день и проведёт! Предлагать ли ужин, если изволит пребывать в сильном гневе, или выждать, а потом уже соваться… а оставить его голодным — себе дороже: совсем распалится! Ох, много чего нужно было держать в уме. А если случались гости — с их слугами носились, как с детьми дабы выведать подноготную хозяев. С исключительно благородной целью: чтобы никто не заявил потом, скрививши губы, что у герцога д'Эстре, мол, плохо принимают…

Узнать, какая из себя новая герцогиня, было просто насущной необходимостью. Нельзя упоминать о прежней? Ну и ладно. А эта-то какова? Чего ждать, к чему готовиться, и вообще — можно ли хотя бы говорить в её присутствии? При бывшей — там слова не скажи, даже случайно, хоть она тебя и в упор не замечает. А рот откроешь — глянет, будто это стул заговорил или стол. Чуть что не так — по щекам налупит, да ещё и ручку брезгливо вытрет, будто к гадине какой прикоснулась… Правда, при его светлости никогда такого себе не позволяла. Хитрая была.

— Ножка махонькая, прямо точёная, талия — во! — продолжала меж тем Герда, сменив подружку. Сложила большие и указательные пальцы в кольцо, показывая, сколь тонок стан у госпожи. Все, конечно, понимали, что девушка приукрашает, но… слушать о достоинствах новой хозяйки хотелось ещё и ещё. — А глаза — добрые да ласковые, словно лучики из них какие расходятся.

— Ну, это уж ты… — недоверчиво крякнул конюх Петер. — Лучики, скажешь тоже…

— А вот поглядишь. Будет господин Гийом наше хозяйство показывать — наверняка и в конюшни сведёт, вот сам и увидишь.

В том, что хозяйке покажут лучших в провинции лошадей, никто и не сомневался. Даже Его Величество Генрих изволили восхищаться. Только вот оценит новая госпожа? Она ведь, говорят, не совсем хороша умом да памятью после пленения-то. Конюх поджал губы. Следи за собой, Петер, целее будешь!

— А ещё я вам скажу… — Герда понизила голос до шёпота и даже оглянулась: нет ли поблизости дворецкого. — Спина-то у её светлости…

— Ой-ой-ой! — тихонько подхватила Берта, спешно вытерев ладонью «усики» после морса. Не могла она допустить, чтобы т а к о е сказали раньше неё. — Не буду говорить, раз нельзя, но у нашего садовника Ганса, где я раньше служила, тоже такая была… отполированная. Но его-то — за дело, сами понимаете, за пьянство, а её — за что?

Все вокруг так и ахнули. И толстушка Дениза, и Петер с помощником, и поварята, и оба лакея с половины его светлости, и сестрички Мишель и Жанна, что раньше были приставлены к хозяйке и незаслуженно обвинены в воровстве… Ох, им тогда досталось… А пропавшее ожерелье герцогини было найдено при обыске в мышиной норке неподалёку от хозяйского тайничка. Никто и не сомневался, что оно найдётся!

— Неужто и вправду — в заточении держали? — как бы ни к кому не обращаясь, сказала Дениза. — Ой, что делается… А я-то вам что скажу… Приходит ко мне госпожа Аглая, строгая такая, хужей обычного, но я же чую — что-то с ней не то, не в себе малость. И говорит: так мол, и так, приблуда-то… — тётушка неохотно поправилась: — Герцогинюшка-то наша объявилась! Привёл его светлость самолично за руку, да и объяви на весь дом: та, что воровка и на каждом углу меня позорила — самозванка, а вот эта, душечка, и есть моя жёнушка.

— Так и сказал? — недоверчиво переспросила Мишель.

— Лопни мои глаза! Спроси вот у Николя!

Пожилой лакей, приставленный обычно к дверям на хозяйскую половину, важно кивнул.

— Собственными ушами слышал!

— Вот я и говорю! — тётушка Дениза победно взмахнула рукой, но никто и не сомневался в её правдивости. — И обсказывает мне, значит, госпожа Аглая, про то, что госпожу Анну похитили, в плену держали… голодом морили, мол… — Полное лицо старшая кухарка вдруг сморщилось, губы покривились от сдерживаемых чувств. — А я-то, бессердечная, не поверила. Думаю: ах, так? Поменьше тебе да попроще надо, раз от нормальной пищи отвыкла? Так вот на тебе нашей каши, самой что ни на есть простецкой, крестьянской. Но вы ж знаете, — добавила, словно оправдываясь, — я плохо варить не умею…

— Знаем, — загудели вокруг дружно, мужские голоса даже перекрыли женские. — Знатная у тебя каша, тётушка, одно слово — мёд! Ну, а хозяйка что?

— А то, — не сдержавшись, Дениза всхлипнула и махнула в сторону Герды. — Пусть вот она расскажет, я не могу, как вспомню, так реву коровой…

Герда важно разгладила передничек на коленях.

— А она, — помедлила, сгущая страсти, — как увидела — ручки этак свела, — горничная молитвенно сложила ладошки, — заулыбалась… лучики-то, лучики в глазах! И шепчет: с пенкой! Понимаете? С пенкой!

Дениза разрыдалась.

— Наго… наголодалась, бедняжечка, — приговаривала, сморкаясь в большой носовой платок. — А скажи, Герда, что дальше было!

— Дениза ей ещё морсу налила в кувшин — не чаю, не кофе, а вот этого самого морсу, правда-правда! Так она его пила, будто ничего слаще в жизни не пробовала!

— А тарелку-то, тарелку, — поспешила подхватить Берта, — хлебушком-то всю и подчистила, чтоб, значит, ни крошечки ни упустить… Да будет вам, тётушка Дениза, мы вам уже пятый раз пересказываем, а вы всё плачете!

— Ох, голубушки, — вздыхая, кухарка вытерла глаза. — Да как же не плакать, когда у меня в Нанте семья чуть с голоду не померла, было дело… Ежели б сюда не приехали за хлебом, да не встретила меня на рынке госпожа Аглая, да не сжалься… я ж помню, как корочки в карман собирала, под подушку прятала, пока она меня не отругала: ты что, говорит, сама не видишь — еды полно, полки в погребах ломятся? Весь город прокормить можно! Вот ты, Берта, говорила давеча — кожица прозрачная… Так такая и бывает, когда долго не ешь досыта, я помню!

Слуги угрюмо помолчали.

Новую герцогиню было жалко. Прежняя — как-то быстро забылась, да и то сказать: с глаз долой — из сердца вон, обиды ворошить ни к чему. Их дело такое: прислуживать и сносить барскую блажь. Господа всегда казались существами высшими, по рождению своему — тонкими и возвышенными, и уж обращение между ними было куда как деликатное, иногда просто смотреть противно было на их рассусоливания. А тут вдруг… на белую кость и голубую кровь — с розгами? И, значит, пороли её не хуже нашего брата?

— То-то, — вздохнул один из лакеев. — Теперь сама поймёт, каково оно…

— Типун тебе на язык, — сердито ткнула его локтём Жанна. — Забыл, что она — не она?

— Да и впрямь… Не сердись, Жаннет, запамятовал.

— А ведь ей тяжелее нашего пришлось, — неожиданно подал голос пристроившийся у очага садовник. — Мы-то — что, у нас шкуры привычные…

И опять замолчал.

— Не верю я, — вдруг дерзко сказала молодая девушка, стоявшая особнячком у окошка и сердито хмурившаяся с самого начала обсуждения. — Даже если и так, и украли… Что-то не помню я, чтобы вдруг она сильно переменилась, пока мы из Фуа сюда ехали. Я одна здесь осталась из тех, кто с ней в замке был, я-то помню! Она ещё там норов свой показывала. Вот была настоящая госпожа! Вас, ничтожеств, в узде держала и правильно делала! А то ишь — взяли моду господ обсуждать! Не ваше это собачье дело!

Наступило молчание.

— Злая ты, Флора, — сказал Петер. — Сама, чай из простых, а нас презираешь.

— Я вам ни чета! — огрызнулась девушка. — И папаша мой не просто так в дворецких в замке служил, и я навидалась; уж какие бывают господа, я знаю!

Возмущённый конюх даже привстал чтобы урезонить зарвавшуюся девчонку, но вдруг грузно осел на лавку. В кухню быстро вошла матушка Аглая. Посмотрела в упор на бывшую доверенную горничную.

— Знаешь — и помалкивай. И следи за языком, у мэтра Карра такие живо укорачивают!

— Донесёте? — насмешливо фыркнула девица. И получила полновесную оплеуху. И ещё одну.

— Доложу, — кротко ответила матушка Аглая. — Уж тебя выгораживать не стану. Давно ты у меня за спиной имя хозяйское треплешь… Ещё раз услышу подобное — вылетишь.

Девушка в показном смирении опустила глаза. На щеках горели пунцовые пятна.

— Больше не повторится, матуш… госпожа Аглая.

И бочком, бочком протиснулась мимо, засеменила к двери. У самого выхода обернулась.

— Всё равно правда выплывет, вот увидите! А коли нет…На каждый роток не накинешь платок! Завтра все будут знать, что жена-то у нашего господина — блаженная!

— Зато не воровка, — отрезала домоправительница. И так посмотрела на бунтарку, что та аж голову в плечи втянула. И вышла, пятясь, будто боялась спиной повернуться. Знает кошка, чьё мясо съела…

Тётушка Аглая загасила яростные огоньки в глазах. Негоже на стальных-то злость вымещать из-за одной паршивой овцы.

— Приглядывайте за ней, — только и бросила коротко. Всем. — Да и сами-то… Чтобы я подобной болтовни больше не слышала!

Аглая прекрасно понимала, что разговоры будут. Но хоть под должным её присмотром, дабы направлять слухи и сплетни в нужное русло. Обвела взглядом притихшую компанию.

— Девочки, платье для госпожи готово?

Его светлость, конечно, распорядился сжечь все наряды постылой супруги, а заботу, в чём ей ходить, пока не пошьют новые, скинул на Аглаю. Ночную рубашку для её светлости подобрали быстро, такого добра хватало. Одной из статей расходов личной казны его светлости было содержание прислуги, и входило в него не только жалование. Слуги герцога одевались куда лучше лакеев некоторых господ, у которых, по выражению тётушки Денизы, «на брюхе-то шёлк, а в брюхе-то — щёлк!», и кладовые с новым ненадёванным платьем периодически пополнялись. И уж само собой разумеется, что была у слуг и повседневная одежда, и праздничная. Из такой-то и выбрали для герцогини несколько подходящих по размеру нарядных платьиц, подогнали на одной из девушек схожего телосложения, продумали, как украсить — широким воротником, лентами, дополнительными оборками… Ничего, день-другой походит, а за это время и первые обновки подоспеют: уж она, Аглая, потребует от госпожи Бланш, лучшей портнихи в городе, чтобы та всех своих мастериц усадила за работу! Ничего, подождут остальные клиенты, не рассыплются…

Жаннет поспешно встала.

— Первое как раз готово, матушка Аглая, осталось намётку снять да отутюжить. Простите, уж забежали сюда водицы испить, сидели ведь полдня, не разгибаясь…

— Знаю-знаю. — Домоправительница махнула рукой, давая понять, что больше не гневается, и подсела за общий стол. — Плесните-ка и мне вашей «водицы», больно хороша, раз даже её светлости понравилась…