Глава 4

Красавица Аннет, которой к лицу было даже будничное платье госпожи комендантши, так и оставшееся на ней после известных событий на улице Оружейников, вяло, больше машинально, огрызалась на скабрезные шуточки и недвусмысленные предложения, то и дело сыплющиеся от разнокалиберных посетителей таверны. А то! Самая пора, вечерняя, разгульная, честным и получестным труженикам в охотку развеяться, скоротать час-другой, а то и ночку, в приятной компании, а тут — дамочка, чистенькая, смазливая, одинокая… Да к тому же, за кружкой эля, не рома — значит, надираться не хочет, так, до лёгкой приятности себя довести, значит — на работе… Как не предложить скоротать? Ах, не хочет?

И почему-то только после беззлобного посыла в места, неинтересные для честных и получестных тружеников, обращали внимание, что свой ростбиф с кровью дамочка режет деликатно, по-господски, да не ножиком, которые в «Смачном Петухе» все тупые и с закруглёнными концами — во избежание лишнего вреда посетителям при поножовщинах. Не-ет, паршивый кусок мяса пластался острым небольшим кинжалом с подозрительным камушком в рукоятке, по виду — цены неимоверной. Чёрт его знает, что за камушек, но… охота познакомиться с барышней отпадала. По неписаному закону местных трущоб, ежели деваха ест с мужского ножа — она занята тем самым типом, что ей тот нож подарил, а потому ты её не трожь! А камушек драгоценный в рукоятку имел право втиснуть далеко не каждый, лишь тот, кто в свите или в охране Самого. Не трожь трижды, если не хочешь сгнить на городской стене, зацепленный острым крюком под ребро.

Так-то.

Она потягивала горьковатое пиво, даже очень неплохое для заведения такого пошиба, поигрывала ручкой одолженного у Сабрины ножа, маялась головной болью и решала для себя мучительную дилемму: помогла она герцогине Марте или, напротив, утопила?

Боже ж ты мой, куда она опять влипла? Ну почему нельзя было просто удрать из ведьминского дома, как-нибудь найти эти Врата и…

Впрочем, глупости всё это. Про Врата ей уже рассказали. Клейма на Аннет не проставлено, чужачку они не выпустят. Оттого и стражников там нет, они без надобности — Врата заговорены. А найдётся способ их пройти, если повезёт разжиться амулетом или разрешением на выход от Самого — за ними канал с морской водой, где живут древние гидры. Ступишь на мост — он заверещит, перебудит гидр, эти сволочи выскочат и начнут плеваться огнём. Никто не пройдёт. Тела у них так и остаются в воде, неуязвимы, наружу высовываются лишь головы на длинных шеях. Срубишь одну — за пять минут вырастают две. Воины и колдуны — и те ни один не сбежал, а что уж говорить о человеке… Много там скелетов валяется, на мосту-то, в назидание другим, наивным, что решатся покинуть славный город Некрополис.

Ещё прошлой ночью, в тихой уютной комнатке Дюмонов, подобия которой у неё никогда не будет, ей всего-то и хотелось сбежать, скрыться с глаз долой. От Анри, вновь решившего, не спросясь, её судьбу, от этого проклятого дамоклова меча обречённости, от беспамятства — хоть и благого, как все вокруг твердили. Больше всего она боялась, что Генрих, у которого слово с делом не расходится, вызовет менталиста в домик на Оружейной улице прямо сейчас. Если уже не вызвал. И что уже приказал бравым рейтарам, что стояли в оцеплении вокруг дома, ни в коем случае не выпускать крошку Ани, если ей вздумается упорхнуть в ночную темень. Проверять верность своих предположений не хотелось. Зеркальце-амулет жгло карман. Вот она и решилась на побег.

Спасибо его преосвященству. Как же славно, по-доброму он с ней поговорил… Как благословил.

А главное — сказал, что они с Анри ещё встретятся. Хоть и не сразу, лет через несколько.

И ещё сказал: надейся. Три добродетели христианских помянул: веру, любовь и надежду эту самую. Такие люди, как Бенедикт Эстрейский, словами не бросаются.

А потому — шагнула она в открытую зеркальцем портальную арку со спокойной душой, без страха и сомнений. Оставляя за спиной колебания, тягомотину рутинной жизни, жажду приключений, тоску и разочарование — и унося с собой лишь три добродетели, что не в тягость, а, в общем-то, напротив, в облегчение.

…Открытие портала сопровождалось настолько яркой вспышкой, что ей пришлось шагнуть в проём вслепую, торопливо, боясь, что проход недолговечен. Полуослепшая, она перенесла через угадываемый каким-то чутьём порог вторую ногу и прошла несколько шагов. Но едва пятна в глазах поубавились и на смену им начали прорисовываться контуры чего-то массивного — за спиной полыхнуло вторично. Пришлось зажмуриться.

— Вот черти зелёные! — в сердцах воскликнул девчачий голос где-то за спиной и… снизу? Аннет, приоткрыв глаза, так и завертелась на месте, пытаясь сориентироваться. — Да что ж вас так и норовит не по-людски сюда заявиться! Дамочка! Тебе говорю! Cтой, чудная, не крутись, а то загремишь с лестницы, костей потом не соберёшь!

Аннет замерла, и, наконец, сообразив, что к чему, прикрыла глаза ладонью, чтобы побыстрее привыкли к темноте. Всё ясно. В Эстре сейчас ночь, тут тоже, а ослепило её знатно, не хуже, чем если перед глазами порох для шутихи случайно бабахнет…

— Явилась на мою голову, — проворчал тот же голос. — А ну, покажь, что у тебя там? С чем ты сюда перенеслась?

Аннет выразительно повертела в руке портальное зеркальце, ставшее вдруг на ощупь ледяным. Заодно проморгалась. Впереди была пустота… Ах, нет. Просто почти у ног пол обрывался, и виднелись первые ступени вниз. Она обернулась — на всякий случай, мало ли кто там может оказаться… За спиной обнаружились массивные стеллажи, заставленные книгами в потрёпанных переплётах, дверной проём, ещё один стеллаж. Потолок с мощными балками угадывался, хоть и в темноте, но рядом, низко. Судя по всему, её занесло в мансарду или антресоль, вроде тех, что во флигелях для прислуги в Гайярде… Узкая лестница с вытертыми посредине ступенями начиналась буквально в полушаге, а у самого её основания, воинственно уперев руки в боки, какая-то белобрысая малявка зыркала на непрошенную гостью.

— У-у, взялась тут на мою голову, да ещё с этой цацкой… Ты, что ли, и есть та самая сучка Диана?

— А ты, что ли, и есть старая карга-отравительница? — тотчас нашлась Аннет, сообразив, за кого её приняли.

— Я не карга! — возмутилось юное создание. — И бабка моя сроду каргой не была, а уж отравительницей и подавно! Сами упьются микстурой, меры не зная, а потом всё на честную ведьму сваливают. Извинись сейчас же!

— Ну и ты извинись. — Бывшая трактирщица не намеревалась давать спуску какому-то там недоразумению. — Никакая я тебе не Диана, и уж тем более не сучка.

Белобрысое создание неожиданно хмыкнуло.

— Что не Диана — теперь вижу. Таких, как она, тут немало к бабке хаживало, брезгливых, аж тошнит. Всё носы платочком затыкали, делали вид, что вонь тут у нас несусветная…

Аннет невольно принюхалась. В воздухе сладко-горчаще пахло травами — их пучками были щедро завешены продольные перегородки в шкафах, стенные просветы, дверной косяк, что-то свешивалось и с потолка… Тянуло ветхостью — запахом, свойственным домам-долгожителям; да ещё тем самым специфичным душком старости, который долго не выветривается, когда одряхлевший владелец умирает, но вещи, скарб всё ещё тут, доживают за хозяина. Но какой-то особой вони, возможно, присущей зельеварению и ядотворению, не ощущалось. Хоть тресни.

Аннет пожала плечами.

— Вот я и говорю, — совсем уже нормальным голосом продолжила девчушка, поправляя громадные круглые очки, то и дело сваливающиеся с хорошенького носика. — Не сучка. Прости уж, чего уж там. Обозналась. К бабке редко кто из нормальных людей заходил. Да ты давай, спускайся, что ли, нам, как ни крути, говорить-разговаривать теперь нужно.

— И ты… извини, — медленно сказала Аннет.

Начинать знакомство со скандала не хотелось, но и безнаказанно, да ещё незаслуженно быть оскорблённой — тоже. Однако хорошо, что всё обернулось недоразумением. Выяснили — и ладно, давайте дальше жить дружно.

Тем более, на ночь глядя. Где-то ей надо перекантоваться, в незнакомом-то месте, а уж с утра — думать, в какую сторону идти к новой жизни.

— Тебя как зовут-то, не-ведьма?

Девчонка фыркнула. При ближайшем рассмотрении оказалась она щуплой девицей лет четырнадцати, с серыми глазищами, и без того громадными, а тут ещё и увеличенными очками, в ветхой драной одежонке вроде балахона… Аннет вдруг вспомнился приснопамятный недоучка Лир в его засаленной мантии. Впрочем, возможно, девчонке просто-напросто надеть больше нечего. Беглого взгляда на единственную комнату, служащую одновременно и кухней, и прихожей, и вроде как гостиной, хватало, чтобы понять: в этом домишке царит бедность. Она проглядывала во всём: и в линялых домотканых ковриках, вытертых кое-где до нитей основы, и в древнем, с виду столетнем, столе и трёх стульях, щелястых, еле-еле держащихся на ножках, и в выщербленных оловянных тарелках на единственной кухонной полке, и в перекосившихся ободках светильника под самым потолком… Впрочем, три единственных свечи в нём горели относительно ярко, а сама комната была чистейшей, словно ежедневно отдраивались половицы, оттирались пыль и очаговая копоть и менялись, как в лучших трактирах, полотенца рядом с рукомойником. Пусть и посеревшие от времени.

— Сабрина я, — стараясь выглядеть солидно, отозвалась юница. — Ведьма, как есть, но не карга. Вот. Я тут теперь вместо бабки. Давай, проходи, садись. А ты сама-то кто есть?

Аннет осторожно опустилась на стул, на удивление крепкий, даже не покачнувшийся. И вдруг почувствовала, насколько устала. Груз двух бессонных ночей и хлопот над больными, и близость Анри, и смерть Дианы, и стремление начать жизнь сызнова — всё вдруг опустилось на спину.

— Попить не найдётся?

Помедлив, будто отчего-то заколебавшись, девчонка черпанула ковшом воды из бадейки, пристроенной на скамье рядом с очагом и плитой. Налила в большую глиняную кружку. Буркнула:

— Серебра не держим-с, не обессудьте.

Тут только Аннет поняла, насколько иссохла и проголодалась. Одним махом осушив кружку, протянула хозяйке:

— Ещё.

— С похмелья, что ли? — проворчала та, хоть и беззлобно, чувствуется, больше для порядка. Налила, но поторопила: — Ты, давай, пей-пей, но особо не засиживайся. Говори желание да выметайся. Нечего мне тут…

Аннет вытерла ладонью рот, перевела дыхание. Глянула на белобрысую. Та сердито нахмурилась, поправила очки. Левый заушник прикреплялся к оправе толстой медной проволокой, а сам раритет, похоже, достался Сабрине от той самой бабки, которую она то и дело поминала, и был явно большеват, потому что то и дело сползал.

— Желание?

— Ну да. — Поддев рукава балахона и сверкнув тощими мослами, ведьмочка уселась, облокотившись на столешницу, глянула сурово. — Зеркальный портал оплачивается вместе с желанием. Пришла — загадывай, получай по мере моих сил и убирайся на все четыре стороны. И живей, а то у меня к твоему зеркалу привязка: если не исполню, чего попросишь — плохо мне будет. Черти зелёные, придумали порядочки… При Дианку мне бабка успела пересказать, но тебе того, что ей, уже не нужно… Давай, загадывай, раз явилась. Но только держи в уме, что я не всё могу. Бабка три недели как померла. Силу мне отдать успела, но я с ней ещё не того… Не освоилась. Могу и переборщить.

Глаза её хитро и торжествующе блеснули.

— Везёт мне на недоучек, — беззлобно отозвалась Аннет. Щёки хозяйки так и вспыхнули он негодования, но… Промолчала Сабриночка. Видать, и впрямь, с бабкиной силой пока не очень дружила. — Ты вот что, дитя природы… Приюти меня на ночь, да поесть что-нибудь сообрази. А завтра расскажешь мне, что и как тут у вас устроено — и свободна. Вернее сказать, я — свободна, потому что уйду на все четыре стороны, как ты и просишь. Вот тебе моё желание. Как раз по силам. Справишься.

Юное создание растерялось. Почесало в затылке.

— Э-э… Как-то… Чужие мне тут не нужны…

— Желание, — твёрдо повторила Аннет.

И, кое-что вспомнив, запустила руку в карман. Наугад нащупала монету из тех, коими щедро одарил её на дорогу его преосвященство архиепископ. Брякнула об стол полновесным золотым.

Девчонка не сводила глаз с жёлтого кружочка с точёным королевским профилем.

— Какое же это желание? — промямлила нехотя. — Это ж просто… постой. Ночлег. Ты же платишь. Оставайся, так и быть, только насчёт поесть — особо не рассчитывай, мало у меня… Желание давай говори.

Аннет глянула в голодные жадные глаза.

— Это не плата. Подарок. Поняла? Что загадала, на том стою. По правилам это?

Девчонка, поколебавшись, потянула руку к монете… Отдёрнула. Прислушалась к себе.

— Вроде по правилам, — сказала неуверенно. — Ну, раз так…

Золотой растворился в недрах грубого балахона.

И вскоре Аннет заполучила миску чечевичной похлёбки, хоть и пустой, на воде, но зато согретой над очагом. И четверть подчерствевшей краюхи серого хлеба, показавшегося необыкновенно вкусным. Бывшая возлюбленная короля, чувствуя всё разгорающийся голод, не чинясь, отламывала жёсткие куски и макала в похлёбку, размягчить, и отмечала взглядом почерневшую вязь на черенке ложки, как и старинную солонку с чьим-то, почти затёртым от чистки, гербом, в которой-то соли была щепотка, видать, дорогая соль-то… Странно. В ведьминском доме — и серебро с солью… А ещё — Сабрина, сидящая напротив, вдруг глянула ей за спину, сделала большие глаза и что-то зашипела сквозь зубы, и дёрнула рукой, будто отгоняя.

Аннет едва не поперхнулась горбушкой.

На соседний стул вспрыгнули две крысы. Нет, крыс был один! Но двухголовый. Белый. Небольшой, с котёнка величиной, гладкий, хорошенький, красноглазый… Нет, правда, хорошенький. Ведьмочка застонала от досады, видать, ожидая визга и крику, но её гостья, ничуть не испугавшись, обмакнула в похлёбку очередной кус хлеба, разломила на две половинки и протянула белому чудику.

То ли она была ещё малость заторможена после бурного дня, то ли насмотрелась на крыс ещё в трюмах отцовского корабля. Зрелище, от которого у настоящей Дианы случилась бы истерика, её не напугало. По сравнению с голохвостыми и клыкастыми омерзительными созданиями, жирующими среди бочонков солонины и мешков с сухарями, этот двухголовый и двуххвостый смотрелся ангелочком.

Головы принюхались, уморительно подёргали розовыми усатыми носами, ловко выхватили угощение. И стали торопливо жрать, поглядывая друг на друга с опаской.

…Это был крыс Янус, единственный друг ведьмочки-сироты. Пока что не фамильяр, нет, но мог вполне им стать. Если Сабрина сможет-таки освоить бабкину силу…

Та же Сабрина потом, увы, её и сдала. Доложилась местной страже. Но честно предупредила, что иначе — никак. А что делать, пересечение магического барьера, хоть и косвенное, хоть и посредством портала, не могло быть не замечено где-то там, на охранном посту, куда стекались сигналы со всего защитного контура, проложенного по периметру городских стен. Как пояснила ведьмочка, отводя глаза, уже наверняка по всему Некрополису улицы прочёсываются патрулями в поисках чужака. И, неровен час, стукнут к ней в дом и обнаружат неклеймёную чужую…

Заметив недоумевающий взгляд гостьи, вздохнула, и, покраснев, ослабила шнуровку на лифе. Прямо меж острых грудок был пропечатан знак — три кольца, одно в другом.

— И такой на всех, кто живёт к Некрополисе, — пояснила, стыдясь и поспешно запахиваясь. — А у Самого другой, главный, который с нас силу тянет. Но ты не бойся, тебе такой не поставят, пока сама не решишь остаться. Зеркальце, главное, не потеряй, оно — знак, что ты здесь с разрешения.

— С чьего разрешения? — спросила ошарашенная Аннет. Они что же, людей здесь как скот клеймят, сволочи? В рабстве держат?

— С разрешения Самого. Такие портальные штучки только в его Службе делают. Говорят, они наперечёт, все записаны, кому какую отдали. Но только всё равно боятся, как бы во враждебные руки не попали, чтобы шпионы сюда не забрели, поэтому всех чужих отлавливают и проверяют. Прости. Если бы ты нормальное желание загадала — волшебство какое, или зелье, я бы колданула — и отправила бы тебя назад, на то же место, откуда пришла. Не хочешь? Тогда… Ладно, сейчас не пойду никуда, спи до утра. А потом всё одно придётся страже доложиться, порядок такой. Ты вообще здесь зачем? Ищешь кого или убегаешь?

— Убегаю.

— А-а… Тогда тебя просто поспрошают — имя там, то, сё… и предложат остаться. Тут всех беглых принимают, даже всякую шваль. Ой, прости, я не о тебе, а так… И всех стараются к делу пристроить, потому что живых мало, всё больше умертвия, а Сам и его люди — тоже живые, на них надо кому-то работать. Вот нас и используют, всякого по умениям. — Сабрина вздохнула как-то очень по-взрослому. — Бабку вот заставляли с заказами из большого мира работать, да чтоб по мелочи не разменивалась, чтоб непременно что-нибудь скверное и дорогое творила. Ей из оплаты — серебрушка, а в казну — золотой. Да ещё магию оттянут, что сверх установленного предела… Попробуй эту прорву прокорми. Меня пока не трогают, месяц дали, чтобы силу приняла, а дальше — надо работать. Или… — погрустнела. — Тоже работать, но совсем в другом месте… Фиг им. Я уже почти все бабкины книги нашла про зелья, читаю да варю потихоньку, Янус вон пытается помогать…

…Она постелила Аннет, ошалевшую от новых, вывалившихся на её голову, сведений, на маленьком чердаке, сухом и тёплом, и совсем без сквозняков. Магией были заделаны все щели. Ведьмочка сама тут спала много лет, до бабкиной смерти, и уж как могла, так и латала крышу, так что и в зной, и в зимнюю стужу тут можно было жить… пусть не в уюте, но хотя бы без риска промёрзнуть, свариться от жары или вымокнуть насквозь от первого же ливня.

Аннет тогда не удержалась, выглянула в круглое окошко.

Город как город. Не столица, конечно… Впрочем, с таким-то «достатком» бабка-ведьма вряд ли жила в одном квартале со знатью. Но и не в трущобах, нет. Чистенькая улочка, булыжники мостовой под лунным светом блестят, будто маслом намазаны, в окнах напротив застыли или плывут свечные огоньки. Аннет опустила глаза — и содрогнулась. Вдоль сросшихся боковыми стенами домов скользила вереница тёмных фигур в балахонах, из-под провалов капюшонов светились красные точки, словно непогасшие угольки… Умертвия. Сабринка про них уже сболтнула, что бояться их нечего…пока дома сидишь, за закрытой дверью. Днём-то караул несут живые стражники, вот те — могут и пошалить, и поиздеваться, а эти просто высосут жизненные силы и не заметят, пройдут себе мимо. Идеальный дозор. С десяти часов вечера и до шести часов утра — их время. Стражники успевают выспаться и отдохнуть. Их, профессионалов, мало…

Аннет пришлось с ними познакомиться весьма скоро. На следующий же день.

Профессионалы, «черти зелёные», как ругалась на них втихаря Сабрина, дело своё и впрямь знали хорошо. Все в железе, даром, что день выдался жаркий, оружием бряцают, будто не к двум маленьким женщинам в дом шли, а в логово заговорщиков. В дверь ввалились вроде бы гурьбой, но один оставался у входа и многозначительно поглядывал на крышку погреба, второй сразу перегородил собой лестницу наверх. С чужачкой разговаривал сам капрал, тёмный с лица, словно мавр, а может, и впрямь мавр, но болтающий по галльски вполне сносно. Над пришелицей, вопреки её опасениям, не глумились, не пытались полапать: как увидели портальное зеркальце (Сабрина надоумила, сразу, мол, покрути перед ними этой цацкой) — сделались любезными-прелюбезными. На лице старшего так и светилось: ещё неизвестно, дамочка, кто у тебя там в родне или в покровителях числится, поскольку такими артефактами не разбрасываются, и кому ты можешь пожаловаться, ежели мы вдруг руки распустим — Бог весть… А будем-ка мы паки херувимы… до поры, до времени. Пока с тобой те, кто повыше, не разберутся.

Спросили, как зовут, с какой целью явилась, надолго ли… Не вдаваясь в подробности, Аннет с ходу придумала, что сбежала, боясь мести одного нехорошего человека, который пытался заставить её шпионить за хорошими хозяевами. А что, в сущности, так и было! И так уж, дескать, сложились обстоятельства, что краем уха она услышала разговор об амулете перехода, а потом тот амулет ей сам в руки и приплыл, так ведь грех не воспользоваться… На последний вопрос ответила честно, что пока не знает, остаться тут или просить, чтобы из города выпустили, надо подумать. Присмотреться к местной жизни.

Бывалый капрал кивнул понимающе и тут же разъяснил, что, ежели прелестная Аннет надумает покинуть сии пределы — то, соответственно, должна отработать разрешение на выход через Врата. Ничего непосильного в таких случаях не требуют, открыть ворота и утихомирить Гидр — работа непыльная, и занимается ею даже не Сам, а дежурный при караулах некромант, потому и плата невелика. Ну, попросят оказать какую-то услугу — здесь или снаружи, в большом мире. Сперва проверят, правду ли сударыня Аннет о себе сказала, узнают, на что годна, заключат чин чином магический договор, чтоб было видно: ничего лишнего с неё не затребуют, расплатится единожды — и всё. Даже поверят и под честное слово выпустят, если в качестве платы будет оговорено какое-то деяние во внешнем мире. Тут всем верят. Магический договор не нарушишь.

А прямо сейчас — ей лучше подождать здесь, не покидая дома. Пока она не жительница Некрополиса и без клейма — любой патруль вправе остановить и задержать её для выяснения личности. И хоть всё потом образуется — процедура выяснения может быть неприятной. (Аннет так и передёрнуло. Она слишком хорошо поняла улыбчивого белозубого мавра). А уж он, как начальник караула, приложит все усилия, чтобы несвобода новой будущей горожанки продлилась как можно меньше. Он, капрал Вуд, прямо-таки надеется, что вновь прибывшая украсит своей особой их город. Тотчас, освободившись от дежурства, капрал передаст о ней сведения к у д а н а д о. А с ответом о т т у д а не задерживаются.

Вот только дойдёт до казарм — и сразу же надиктует местному писарю докладную для начальства…

…Ответ прислали только через три дня. С каретой. В которую нужно было незамедлительно усесться и поехать т у д а.

Трое суток вынужденного безделья дались ожившей и энергичной Аннет нелегко.

За это время, пожертвовав ведьмочке ещё пару монет, она наготовила из закупленных продуктов снеди на неделю вперёд. Двухголовый Янус чудесным образом округлился, как поросёнок, и спал уже не в подполе, но рядом со своей миской, подкарауливая каждый новый кусок, а когда не спал — ходил за постоялицей, виляя хвостами, как верный пёс. За что Сабринка шипела на него: «У-у, предатель…», время от времени сама втихаря шаря по горшкам и чугункам с ложкой, и однажды едва не утопив в котелке с супом свалившиеся невовремя очки. Главным открытием для неё стало, что, оказывается, мяту, чабрец, зверобой и душицу, эстрагон и базилик, горчицу и майоран, и все виды перцев и пряностей можно, оказывается, добавлять в еду, а не только в зелья.

Похоже, с постоялицей ей жилось не только сытнее, но и спокойней. Одной, без бабки, обитать в слишком большом для девочки-подростка доме — страшновато. И словом перемолвиться не с кем. Потому она и отрабатывала, в свою очередь — рассказами. О здешних порядках и нравах, об обычаях и традициях… Тогда-то и вытащила из потайного ларца, и подарила жилице старинный кинжальчик: «У бабки завалялся вроде как аж от её бабки, а что мне с ним делать? Я с ним всё равно обращаться не умею. Бери, пригодится. Меня, как ведьму и здешнюю, на улицах не трогают, а тебе — без клейма опасно. Вот, будет при тебе вроде как знак, что ты чья-то…»

Аннет одного не смогла узнать толком: кто такой загадочный Сам, который оттягивает на себя толику магии или просто жизненной силы от каждого живого и неживого обитателя Некрополиса, создавая себе, по сути, постоянно пополняемый резерв. При любом вопросе о Самом девочка замыкалась. Уходила в себя. И глаза её в такие моменты становились пустыми. После нескольких попыток Аннет сдалась. В конце концов, она рано или поздно окажется на свободе, найдёт с кем поговорить, и всё выяснит. Может, ведьмам запрещается обсуждать своего наиглавнейшего господина, да ещё шарахнет в ответ наказание. А что? Если магия оттягивается в одну сторону, то может и в обратную двинуть.

…И вот за ней явились.

В чёрной золочёной карете с затемнёнными окнами.

Глаза у Сабринки враз стали несчастными, словно она винила себя во всех смертных грехах. Подводить под монастырь гостью, сделавшую столько хорошего, за счёт которой в доме не переводились хлеб и молоко, гречка и даже мясо, казалось настоящим свинством. А вдруг… не вернётся? Но у Аннет такого скверного предчувствия не было. Её уже невозможно было чем-то пронять. Поработав на капитана Винсента, душку Винсента, натаскавшего её на многие хитрости тайной службы, она каким-то чутьём поняла, что карета со слепыми окнами — из о с о б о г о ведомства, а если знаешь повадки одного — считай, знаешь обо всех. Она не пропадёт.

Её везли не торопясь, долго, собираясь, по-видимому, измотать ожиданием. Но просчитались. Она больше тряслась, вспоминая неподвижно застывшие фигуры на запятках, и очень уж её нервировал звероподобный кучер, кнут в зелёных лапищах которого казался игрушечным. А невысокого росточка угрюмый человек в чёрном, сидевший с ней в карете и всю дорогу не промолвивший ни слова, оставил равнодушным. Даже когда он глухим, неожиданным для своего сложения басом, объявил мрачно: «Дворец правосудия!» — она лишь пожала плечами. Очень хорошо. Перед правосудием она чиста.

В светлом просторном кабинете, со светлой мебелью, светлыми кленовыми панелями на стенах, украшенными деревянными масками идолов или божков — батюшка Аннет, затейник, привозил такие из дальних странствий — её усадили в кресло, обтянутое атласом, как важную даму. И с улыбочками, поклонами и комплиментами сперва расспросили про неё самоё, а затем быстренько перевели разговор на… Она сперва ушам не поверила. На герцогиню Эстрейскую. Если Аннет служила какое-то время в Гайярде — значит ли это, что она виделась с самой герцогиней? Разумеется, кто та, и кто Аннет, но всё же? И потом, слуги ведь… они всё порой знают про своих господ, всё! Насколько, по её мнению, правдивы слухи о подмене герцогини? И если впрямь вернули ту, настоящую — то куда дели самозванку? А сама Аннет эту самозванку не видела? Как ведёт себя теперешняя её светлость? Ладит ли она с герцогом, со слугами? Часто ли выезжает, и есть ли у неё излюбленные места посещения в Эстре или за городом? И всё же, куда подевалась так называемая самозванка?

Памятуя о советах капитана Винсента, она вдохновенно фантазировала, исходя из правила: легенда должна быть приближена к правде максимально. Тогда не запутаешься в деталях, если начнут гонять вопросы по кругу, без конца повторяясь.

Вы правы, господа, кто герцогиня — и кто я? Но раза два мы с ней сталкивались, даже перекинулись парой слов. Нет, не знаю, беременна или нет, но бледна и худа, словно недавно болела. А с чего вы вообще это взяли? Да, выезжает. Откуда я знаю, где именно любит останавливаться? Ах, что люди говорят? Говорят — в Университет любит ездить, где много молодых людей и ухажёров, в Собор и монастырь, где святость и благолепие, а за город — нет, не любит, и уединения не любит. По парку почти не гуляет. И вроде ничего не помнит о том, что с ней было раньше. Почему она Марта, а не Анна? Потому, что там, откуда привезли, её так называли, внушая, что она простая деревенщина, вот она в Гайярде только на это имя и откликалась.

Маски на стенах мерцали провалами глаз и скалились как-то озадаченно. И тот, кто Аннет допрашивал, всё косился на них с недоумением. С его точки зрения — что-то шло не так. Или идолы должны были дружно завыть, почуяв враньё? Ну, нет, ребята, шалите. Над ней недавно измывался с подачи Гордона сам Лир, менталист. Пусть и недоучка, парень был силён, но она сопротивлялась, и небезуспешно, а эти деревянные рожи её и подавно не раскусят. Главное — сохранять спокойствие. Как учил её душка-капитан: амулеты, видящие обман, срабатывают на тех, кто боится собственной лжи, а если ты в себе уверена, если истово веришь в то, что болтаешь — сумеешь отвести глаза.

Похоже, у неё получилось убедить важного господина, что новая герцогиня слегка не в своём уме, прикидывается безобидной и тихой, но, говорят, иногда буянит; что муж до сих пор её терпеть не может; что никакого влияния на него супруга не имеет, но постоянно бесит. В общем, постаралась вывести полную противоположность того, что было на самом деле. Зачем?

Не хотела выставлять герцогиню Марту, «душеньку Марту», как её за глаза называли в Гайярде, доброй, справедливой и… беззащитной. Хотелось сбить дознавателей с толку, запутать, чтобы не использовали услышанное как-то во вред.

…И вот теперь, день спустя после допроса, получив-таки разрешение шататься по городу, где захочет, она сидела в этой дрянной таверне, потягивая дрянное пиво… на самом-то деле — неплохое, просто всё сейчас казалось скверным. И ломала голову: что же такого она сотворила? Повредит её болтовня Марте — или, наоборот, поможет?

Эх, был бы рядом капитан Модильяни… Отругал бы, наказал, но она хотя бы знала, что ошиблась. А тут — сиди и терзайся.

Краем глаза она заметила, как оконный просвет пересекла чья-то массивная фигура. Двинулась явно к её столу, значит, придётся опять отбрёхиваться от непристойных предложений. Так и есть. Здоровяк с вонючей дымящейся трубкой в зубах, придвинув стул, уселся напротив Аннет, за её маленький шаткий круглый столик, которых здесь была уйма — специально для посетителей, желающих провести час-другой в компании одинокой кружки, без собутыльников. Бывшая трактирщица хмуро перехватила кинжал. Уже не для того, чтобы мясо порезать, а в метательном захвате. Надоели все. Придётся двинуть хотя бы рукояткой в лоб, а там — звать местного вышибалу.

— Эх, детка, разве так я тебя когда-то учил?

Аннет сморгнула — и только сейчас разглядела морду громилы. Чуть припухшую от пития, но в меру, со знакомым до боли глубоким шрамом через всю скулу — памяти об одной небольшой поножовщине на Тортуге, когда пришлось выручать глупую капитанскую дочку, не умеющую пить и чуть было не продавшую себя с потрохами в местный бордель. Огненная когда-то шевелюра стала нынче пегой с проседью; веснушки на корявых щеках и громадных ручищах, заросших рыжим волосом, поблёкли. Лишь глаза были прежними: цвета штормового моря, с характерными вертикальными зрачками, ибо были в каком-то там колене у боцмана Вальжана в родне ирландские русалы…

— Ху-уберт, — не веря глазам, выдохнула она. — Ты? Это ты?

— Кроха, — заулыбался тот, обнажив изрядно выщербленный оскал. — Чтоб меня… да под килем… да вместе с этими самыми… Эй, Кро, это и впрямь ты! А это я.

И сгрёб её в объятья прямо через стол, не обращая внимания на грохот опрокинутой кружки и разбившейся глиняной трубки-носогрейки.

Через час боцман разбивал столешницу третьим по счёту вяленым заморским карпом, потом громадными, но до жути ловкими пальцами счищал чешую и, перехватив кинжал прекрасной дамы, ловко вспарывал рыбье брюхо и драл оттуда вкуснейший твёрдый монолит солёной жёлтой икры. Это Крохе, полакомиться, как в старые добрые времена…

— Так что, детка, все наши тут, все, кто выжили: и одноглазый Хью, и хромой Джон, и эти братья-славяне Бисер и Матиуш, и рыжий Кнут, и старина Йорек. И даже юнга, паршивец Дик, ты его сейчас не узнаешь, вымахал, что твоя оглобля, чтоб меня под килем протащило… Все, кто выжил. И я вот… выплыл как-то, или уж меня рыбо-люди на берег вытащили, своего почуяв… Как волной смыло — шарахнуло меня сверху чем-то, должно мачта упала. И всё, амба, дальше не помню. Глаза продрал — меня уже несут куда-то. Знал бы, куда волокут — отбиваться бы начал, да не соображал тогда ничего. А теперь уж просто так отсюда не выйдешь, чтоб меня, да через киль… Эх, жалко «Красотку Энн», вечная ей память, даже щепок не осталось.

Боцман с остервенением зажевал окаменевший рыбий бок. И сам застыл лицом, упорно отводя глаза от своей Крохи. Ни её отца, ни мужа в числе выживших после крушения брига он так и не назвал. Всё было ясно.

А она-то, оказывается, уже год как сирота. И вдова.

Хоть замужней себя особо и не считала…

Помянули погибших молча, не чокаясь, огненным ямайским ромом. Потом одновременно попытались прикрыть горлышко бутылки в знак того, что хватит надираться. Тяжёлая, задубевшая от морских ветров лапища легла на нежную белую ручку.

— Эх, Кро, лапка-то у тебя почище прежней, чем когда по вантам лазила. А глаза всё те же, бедовые. Ну, сказывай, чего там у тебя стряслось? От хорошей-то жизни сюда не попадают…

Ещё через час они ввалились в домик Сабрины. Виновато глянув на ведьмочку, разинувшую от негодования рот, хрупкая трактирщица сгрузила тяжеленное, хоть не бесчувственное, но осоловевшее тело боцмана на коврик у очага. Лоскутный половичок, ни разу в жизни не работавший тюфяком для нетрезвых моряков, сжурился, и полностью исчез под массивным телом.

— Только до утра, — пояснила Аннет. — Я возмещу, не беспокойся. Это старый товарищ с отцовского корабля…

Увернулась от летящей поварёшки.

— Да будет тебе! — закричала свирепо. — Или, по-твоему, его этим страхолюдам отдать, что уже по улицам шляются? Мы и так едва не напоролись! Ну не успевал он домой, сюда оказалось ближе…

Ещё через полчаса она гладила по плечу плачущую Сабринку, умудряясь одновременно оттаскивать за хвосты Януса от боцманских сапог, вкусно пахнущих свиной кожей. Крысёныш с таким раскладом не соглашался, и всё норовил отъесть кусок от просоленной обувки, пока, наконец, Аннет не догадалась пожертвовать ему сухой рыбий хвост, из сердобольных побуждений оставленный Хуберту на утро. Сапог был спасён, но боцман остался без закуски.

Как впрочем, и без опохмелки. Сейчас ведьмочка успокоится — и надо будет попросить её состряпать какое-никакое подходящее в этих случаях зелье. Вот и будет девчонке первый заказ.

— Тише, тише, — ворковала она, поглаживая тощее плечико. — Он не буйный, сама видишь, и если напьётся, то не до горячки. Чертей не ловит, не блюёт, и за девками не гоняет. Проспится — ещё извиняться будет по-своему. Дров вон тебе наколет, балку в погребе подправит… Никто тебя из дома не выгоняет, с чего ты взяла? И за человека держат, и за хозяйку. И уважают… Он, знаешь, какой хороший парень? Мне, девчонке сопливой, свой гамак отдавал, а сам на холодной палубе спал, когда папаша мой, светлая ему память, чертей-то по каюте и гонял. Зелёных…

Девчонка заинтересованно подняла голову. Сняла и энергично протёрла запотевшие от плача очки.

— Зелёных? — переспросила с интересом. — Что, правда?

Аннет вдруг на миг позабыла, о чём речь. Без громадной черепаховой оправы чистое девичье личико с аккуратным прямым носиком, с чуть большеватым, но чётко очерченным ртом, с миндалевидными серыми глазами вдруг показалось ей до странности знакомым. Но вот окуляры вернулись на место — и наваждение пропало.

— Да возьми ты этого обжору на руки, он же ему сапог так и прогрызёт, — невпопад брякнула Аннет. И вдруг почти поняла, кого ей так напомнила Сабрина.

* * *

Старый Герцог глядел на Марту откуда-то из туманного пятна, что по-прежнему клубилось в месте, где на холсте должно было обозначено лицо, и улыбался. С чего она взяла, что смотрел, да ещё лукаво — сама не могла объяснить. Просто не проходило стойкое ощущение ласково-насмешливого взгляда.

Вздохнув, она отошла от портрета, не желавшего раскрыть свои тайны. Гийом уже не раз пояснял, что здесь, в Галерее предков, действуют какие-то свои законы, и происходят порой странные события… Нет, приведений и духов не наблюдалось, но иногда «портрэты», как выражался мэтр, начинали чудить. Капризничать. Будто и в самом деле к ним слетались души умерших, стараясь обратить к себе внимании живых.

В снопах солнечного света, косо падающих из окон под высоким потолком галереи, кружились пылинки, опускаясь в тишину и покой. Ниже лучей царил полумрак, из которого навстречу посетителю словно выплывали фигуры живущих когда-то герцогов д'Эстре, по-прежнему улыбающихся, задумчивых, суровых, мечтательных, стариков и младенцев, дам и их рыцарей. С противоположной стены — и Марта не была уверена, во всех ли дворцах аристократов этак заведено — взирали их верные слуги: управляющие, помощники, сенешали и коннетабли старинных времён. Смотрели они несколько смущённо, как бы не веря, что оказались в такой великосветской компании. Встречались среди лиц и узнаваемые черты Гийомов и Модильяни.

Герцогиня обернулась к пожилому дворецкому.

— Как вы думаете, мэтр Франсуа, Жильберт скоро вернётся?

Старик благоговейно, едва касаясь, сметал метёлочкой из пышных перьев воображаемую пыль с завитков позолоченной резной рамы очередного холста. Делал он это с такой осторожностью, будто боялся ненароком пощекотать пятки тех, кто красовался на полотнах в полный рост.

— Не могу сказать, сударыня Марта. Вы же сами слышали…

Сдержал вздох. Видимо, и ему не терпелось увидеть хозяина. Мэтр Фуке, конечно, весьма деятельный молодой человек, хоть и эльф, и прекрасно справляется с делами, но никогда не хлопнет его по плечу и не скажет: «Присядьте, дружище. Не в вашем возрасте самолично бегать по этажам, для этого есть посыльные». А душеч… герцогиня слишком уж рьяно подошла к изучению новых обязанностей, и всех в округе успела загонять: и его, и Аглаю, и прислугу. Одна Дениза довольна безмерно. Оно понятно, каждой кухарке лестно, когда хозяюшка по полдня не вылезает из кухни и всё выпытывает о её секретах.

— Мэтр Фуке при вас зачитывал послание: нам надо обождать ещё три-четыре дня, это самая малость, чтобы его светлости со свитой проехаться в Аваллон и Дижон. Да прибавьте сюда время на обратный путь. Неделя на всё, не меньше. Если только он не надумает…

Метёлочка выпала из ослабевших пальцев. Мэтр Франсуа охнул, попытался согнуться, но, как на грех, был сражён прострелом в поясницу. Подскочив, Марта ловко подхватила с мозаичных плит пёстрое опахальце.

— Вот, держите. А давайте, я закончу за вас, дело-то нехитрое!

С благодарностью, не чинясь, дворецкий вручил ей метёлочку.

— Что ж, ваша светлость, извольте. Но примите от старика совет на будущее: при гостях и посторонних такими вот делами самой герцогине заниматься не положено, никак. Дабы не нанести урон чести и своему высокому статусу… Погодите, вон там, в уголках пройдитесь, багет, изволите видеть, широкий да двойной, в самых углах пыли больше всего забивается… О чём это я? Да, к тому, что прежняя хозяйка тоже простой работой не брезговала, и всегда со своего любимого фарфора пыль смахивала самолично, а после того любила переставлять фигурки, с тем, чтобы вроде как сцены из жизни устраивать. Да вы же видели этих пастушек и пастушков, и богинек всяких, они у его светлости на каминной полке так до сих пор и стоят. Как память…

Сморгнув, Марта растерянно опустила метёлочку.

— Видела, но как-то не думала… Я что-то не поняла: это кто же любил пыль с них стирать? Неужели… прошлая Анна?

Старик Гийом аж руками замахал от такого недоразумения.

— И-и, сударыня, Господь с вами! Её тут за хозяйку всерьёз никто не считал, просто светлостью называли и побаивались… Я про госпожу Эстер, светлая ей память.

Оба, не сговариваясь, оглянулись на изображение невысокой улыбающейся женщины в ало-чёрном бархатном платье, с косами цвета воронова крыла, уложенными короной вокруг головы, с огненным взором бархатно-чёрных очей, собольими бровями, и трогательной ямочкой на щеке. Смуглая кожа, не испорченная ни белилами, ни пудрой, была нежной, как у младенца, несмотря на угадывающийся истинный возраст герцогини, запечатленной художником уже далеко не юной девушкой.

— Какая красавица, — с восхищением, и уже не в первый раз, прошептала Марта. — Расскажите мне о ней, мэтр! Вы всё обещаете, а потом переводите разговор на другое.

Гийом отвернулся, скрывая непрошеные слёзы, позорные для мужчины.

— Эх, сударыня… Ежели посудить, это она вам — свекровь, а я-то её знал, считай, девочкой, когда она только-только сюда приехала, сам молодой был, да неравнодушный, каюсь… Всё норовил лишний раз на глаза попасться. Оттого и не женился-то. Изменой своим чувствам счёл… Простите, сударыня. Не могу…

Он замолк, пытаясь побороть волнение.

Её светлость только вздохнула. Вот так всегда. Стоит завести речь о родителях Жильберта — дворецкий тайно рыдает, теряя при этом слова. Если сейчас не прекратить расспросы — у него заболит голова, он будет с видом мученика полулежать в любимом библиотечном кресле, а пожилая горничная Далила, давно и безнадёжно влюблённая в немолодого ловеласа, станет менять ему примочки на лбу. Бедняги оба…

А поговорит-ка она с матушкой Аглаей, вот что. Или с Бертой и Гердой, эти милые болтушки всё про всех знают. Не будет больше терзать дедушку.

Но с этим позже. О чём там ещё писал Жиль в своём «Домашнем задании»?

— Простите, мэтр Франсуа. Не буду вас больше тревожить. У нас на сегодня остались из всех дел осмотр больнички и аптеки при ней. Пойдёмте, проводите меня к лекарям — и отдыхайте. Обратно я доберусь сама. Всё-таки… — Марта заулыбалась. — … я тут дома.

… «Дома», — думала она, осматривая чистенький лазарет на дюжину коек, из которых занята была только одна, и то не больной, а недавно родившей женщиной, местной прачкой. Её курировал сам мастер Поль Вайсман, оставив строгое указание: ежели родит в его отсутствие, чтоб непременно отлежалась дня три, да не в своей комнате, ещё с пятью товарками, а здесь, под присмотром лекаря и аптекаря.

… «Дома», — думала, подкармливая лошадку, которую подобрали лично для неё, маленькой герцогини, и совсем скоро приедет Жиль, и начнёт учить Марту ездить верхом. Уже пошито специальное платье, в котором, правда, и шагу ступить нельзя, не споткнувшись о подол, приходится его высоко подбирать, зато, говорят, когда ты в седле — из-под юбок видны лишь носки сапожек, как и допускается приличиями.

… «Дома», — думала, расхваливая стряпню тётушки Денизы, и раздавая сладкий рахат-лукум поварятам, и целуя в мохнатые лобики щенят на псарне, и окидывая взором с Той Самой Башни весь Эстре, с соборами и колокольнями, крышами и шпилями, улицами и площадями, мачтами отдалённого речного порта на севере и зелёными монастырскими лугами на юге… Вот он, мой дом теперь. Спасибо, Жильберт.

* * *

… А потом она всё же решилась доделать то, что задумала.

Домоправительницу, по подсказке одного из лакеев, она застала спускающейся с верхних этажей, только что проверившей, как идёт подготовка комнат к размещению возможных гостей. Здраво рассудив, что женщина, держащая в ежовых рукавицах самого капитана Винсента, вряд ли страдает излишней чувствительностью, а потому не начнёт проливать слёзы и мучиться мигренью от одной невинной просьбы, Марта так и заявила в лоб, смягчив, впрочем, прямоту вопроса просительным тоном:

— Матушка Аглая, хоть вы-то мне расскажете о господине Старом Герцоге?

Домоправительница от неожиданности уронила платок, которым проверяла чистоту отполированных перил.

— Господи Боже мой! А с чего это вы про него вдруг вспомнили? — Лёгкое облачко пробежало по её лицу. Она задумалась. Покачала головой. — Много чего можно было бы рассказать, не знаю только, получится ли… Да не ради красного словца говорю, и не ломаюсь. Вы ж не ко мне первой с таким пришли? Сами, должно быть, поняли, что непонятное это дело… Вот что я вам скажу, голубушка: лучше бы вам об отце поговорить с сыночком. Вот приедет наша светлость — и поспрошайте-ка вы его сами.

Марта даже растерялась.

Впервые с момента появления в Гайярде ей отказали в просьбе, и вроде бы — простейшей. Что такого, если она всего-навсего хочет побольше узнать о родителях мужа?

— Но как же так? Почему?

Госпожа Модильяни тяжело вздохнула.

— Да потому, что на всех нас лежит запрет, голубушка. Обет вынужденного молчания. Заклятье, можно сказать, чтобы не болтали и лишний раз душу хозяину не выматывали.

Юная герцогиня широко открыла глаза. Краем уха она слышала о подобных вещах, но не могла и представить, что здесь, в чудесном замке, кого-то к чему-то принуждают. Да ещё с помощью… магии?

— Постойте. Погодите. Это что же выходит — об отце Жильберта никому нельзя говорить? Почему? И отчего, например, вот она я — спрашиваю, а вы отвечаете, хоть и…как это выразиться? Ах, да. Не напрямую, но всё же…

Матушка Аглая оглянулась — не бродит ли кто поблизости? — и подхватила юную герцогиню под руку.

— Пойдёмте ко мне, голубушка. Там и побеседуем.

В своей комнате она вроде бы успокоилась. И впрямь, железная женщина, со стороны и не подумаешь, что волнуется или расстроена, лишь носик заварочного чайника у неё в руках иногда подрагивал, звенел о край чашки, когда домоправительница разливала чай. Но, видимо, сама церемония приготовления кипятка на крохотной жаровне, заваривание, самоличное накрытие на стол, действовали благотворно и помогли собраться с мыслями.

В предчувствии того, что услышит нечто важное, Марта притихла. К тому же, её тронуло и обрадовало это обращение — «голубушка», вырвавшееся вдруг у матери капитана. Эта властная гордая женщина, казавшая здесь, в стенах Гайярда, всемогущей, едва ли не выше самого герцога, назвала её так просто, по-домашнему, будто давно приняла за с в о ю, настолько легко простое ласковое слово сорвалось с языка. И теперь Марте хотелось подольше растянуть удовольствие от принятия в «свой» круг.

— Очень уж тяжело тосковал его светлость, когда остался один, — вдруг промолвила матушка Аглая. — Очень уж… Оттого и наложил заклятье молчания на всех. Он же тогда в силе был, магия в нём бурлила ух как… Да с горя-то и сплёл такое кружево, что даже мы, кто бок о бок с ним жили, и то со временем стали забывать. А уж чтоб поговорить об этом… Язык вяжет, и лишнего слова не скажешь. Так-то. И ведь до сих подействует, заклятье-то, даром, что Жиль три года силы был лишён.

Дрогнув, едва не расплескав чай на платье, Марта кое-как поставила чашку на столик.

— Жиль? Магия? Он что… Я не понимаю! — добавила жалобно. — Он ведь обычный человек, хоть и герцог, откуда же… Нет, при мне он никогда…

И закрыла лицо руками.

— Пугать не хотел, должно быть, — мягко сказала матушка Аглая. — Не все спокойно этакое-то узнают… Прошлой-то супруге, уж простите, что о ней напоминаю, так за два года-то и не открылся. Или не хотел, или недостойной счёл.

У Марты вдруг так и брызнули слёзы.

— А я? Он что же… — Всхлипнула. — И меня… недостойной?

— Господь с вами, голубушка. — Ласковый голос матушки Аглаи успокаивал и согревал. В руках у юной герцогини невесть как оказалась большая мягкая салфетка, в которую девушка ткнулась носом, стыдливо высмаркиваясь. — Говорю же — пугать вас не желал. Он же над вами трясётся, как над божьим яичком, не надышится-то…

— И про родителей… — прогундосила Марта всё ещё расстроено из-под салфетки. — Ничего…

— Будто бы? — сощурилась Аглая. — А с чего это вдруг её светлости загорелось в галерею к предкам заглянуть, когда вы до этого слыхом о ней не слыхивали? Гийом-то, пока его не спросят, сам о ней не вспомнит!

Ох… Юная герцогиня ошеломлённо раскрыла глаза. А ведь и впрямь…

В списке Жильберта так и было сказано: «Познакомиться с нашими предками и родителями в портретной галерее».

И добавлено, добавлено, чему она тогда не то, что не придала значения… нет, д о л ж н о г о значения, но, кажется, поняла только сейчас:

«Вернусь — я тебе о них расскажу. Непременно».

Ой, какая же она всё-таки дурочка непамятная… Обидела человека таким подозрением! Надо быть внимательней. И обязательно перечитать «Домашнее задание» снова.

Но то, что её Жильберт д'Эстре, великий и могучий герцог всея Галлии, ещё и… маг? Это ошеломляло.

— У них в роду все такие, — словно откликаясь на её мысли, продолжала домоправительница. — Только знают об этом лишь свои. Да ещё так случилось… Шрам-то помните? Он им три года назад обзавёлся, когда нашего Генриха собой прикрыл, и такую защиту поставил, что сам выгорел. А оправиться толком потом не смог. Заговорщики тоже не лыком шиты, знали, против кого шли, вот и выставили против него с королём Мастера… Вот этот шрам-то у него и остался, так и напоминал каждый раз, что он теперь просто человек. Вот почему он до сих пор зеркал на нюх не выносит.

Матушка Аглая аж кулаки сжала, вспоминая чёрную полосу в жизни герцога. Потом усмехнулась.

— А вот недавно… — Глянула на Марту ласково. — И шрам отчего-то сошёл, и силы прибыло. Уже в своём кабинете какими-то опытами занимается. Недаром этот шельмец Макс вылетел от него перед самым отъездом, аж светящийся. Вдвоём что-то хороводили. Он же эльф, Фуке, а эльфы с магией дружат, только она у них своя, особая. И Гайярд вот тоже…

— А что Гайярд? — жалобно пролепетала Марта, уже готовая ко всему.

Матушка улыбнулась.

— Говорят, — сообщила таинственным шёпотом, — наш замок стал оживать. Перила в старой башне никто не подправлял, они сами наросли. Он ведь после старых хозяев никому не откликался, стал камень камнем. А ведь он живой, у него и Сердце своё есть, глубоко под землёй. Рассказывают, что Гайярд раньше стоял в горах, но один из герцогов, ещё в седьмом или шестом поколении назад, так полюбил Эстре, что договорился с Сердцем — и оно само перешло под землёй вслед за ним, сюда. И выбрало место — вот этот остров, и построило новые стены, и старалось, чтобы все тут жили счастливо. До тех пор, пока…

Аглая вздохнула.

— Пока голубку нашу Эстер не извели. Старый Герцог был тогда в отъезде, а ей — прислал кто-то корзину свежих персиков, до того прекрасных… и написал, что будто от супруга. А те — отравлены.

Марта ахнула.

— Его светлость только и успел примчаться, да в забытье её погрузить, чтобы, значит, во сне скончалась, не мучилась. Но зато уж отравителям, как нашёл, лёгкой-то смерти не дал. Весь Эстре содрогнулся от той казни.

Домоправительница долго молчала, прикусив губу.

— Так им и надо, — сказала жёстко. — На кого покусились, мерзавцы… Да какая разница, кто это был, — махнула рукой, перехватив испуганно-вопросительный взгляд герцогини. — Недругов у любого правителя хватает. А потом, когда старик лютость свою утолил, так и передал власть сыну. Чтобы, говорит, с таким тяжёлым сердцем, как сейчас, не натворить лишнего и ненужного. А сам голубку Эстер так и не смог пережить. Все они, здешние герцоги, такие, уж любят, так любят. На всю жизнь.

У Марты задрожали губы.

Вот почему Жиль над ней так трясётся. Журит за всякое отступление от требований охраны, выговаривает, если она отмахивается: «Да кому я нужна? Что может случиться?» И Макс Фуке недавно целых полчаса пробирал её за то, что поднялась на башню одна, хотя там-то, под открытым небом, кто к ней подберётся? Он потом показал — кто. Марту едва не стошнило при виде обугленного уродливого скелета с пастью-пилой.

— Так мы и потеряли Старого герцога. Хоть был он и не старик, прозвали его так, чтоб не путать с новым, А Жиль очень уж тосковал по ним обоим, — добавила Аглая, и глаза её затуманись грустью. — Оттого и заклятье сплёл. Говорит: на мне вся Галлия, нельзя мне сильно горевать, так пусть лишний раз никто не напоминает о моих потерях. Иначе начну или лютовать, как отец, или сопьюсь. А на кого провинцию оставить? Бедный мальчик мой… Я ж его с Винсентом обоих к груди прикладывала, вместе сосали, друг друга отпихивали, потом спали в одной колыбели, обнявшись; как мне его сыном-то не считать? Так что, — вытерла глаза. — Берегите себя, ваша светлость. Ради муженька своего дорогого, который, не ровён час, если с вами что случится — может и не пережить, как и его отец.

Они долго молчали, вглядываясь в исходящие паром чашки чая, постепенно остывающие.

— Вот и всё что я могу сказать, — закончила Аглая. — Никто вам большего не откроет. Из слуг разве что самые старшие, вроде нашего Франсуа, кое-что сохранили в памяти, но те хорошо если слово в слово за мной повторят, а то и меньше. А остальной народ, почитай, прежнего хозяина совсем забыл…

…Вернувшись к себе, Марта уселась за письменный столик и долго думала, подперев щёку рукой. Затем достала из сек-ре-те-ра объёмистый свиток. Развернула.

«Задание моей разлюбезной жёнушке на время моего отсутствия».

Слабо улыбнулась.

Придвинула чернильницу, окунула пёрышко, и твёрдой рукой дописала к длинному списку.

«25. Его светлость Старый Герцог. Её светлость Эстер. Непременно расспросить супруга о его родителях. Пусть мы познакомимся хотя бы по его рассказам».

И ещё написала, подумав:

«26. Живой замок. Сердце Гайярда. Так хочется узнать побольше»!

Маркиз, внимательно следящий за ней со шкафа, одобрительно минул жёлтыми глазищами. Пррравильная хозяйка, пррравильная…

* * *

Они встретились в библиотеке, в отдалённом уголке, у большого углового окна с видом на парковый фонтан. Максимилиан предпочитал это рабочее место любому другому кабинету, своему ли, хозяйскому — из-за бесконечного моря зелёных макушек дикого леса, колышущегося невдалеке, из-за звонких певучих струй, журчание которых позволяло ему «привести себя в должное состояние и собраться с мыслями». Доротея подозревала, что на самом-то деле тёмного эльфа сюда приманивает его собственная природа, не позволяющая прожить ни дня без насыщенного свежестью и влагой лесного воздуха.

— Господин Фуке!

На лице его отразилась досада. Всем своим видом его чёрная, в преувеличенном усердии согбенная над бумагами фигура демонстрировала: Вы мне мешаете! Тем не менее, как истинный галл, а, значит, и рыцарь, при приближении дамы он встал и покланялся.

Доротее очень хотелось назвать угрюмого секретаря по имени. Но плотно сжатые губы и выражение чрезвычайной занятости, застывшей на физиономии суровее обычного, как-то… не располагали к сердечности обращения

— Вы не могли бы мне помочь? — упавшим тоном добавила она. И совсем уже тихо завершила: — Советом…

А в её утомлённом бессонницей взгляде он прочитал: «Что изменилось между нами?»

— Я весь к услугам вашим, — ответил сухо. «А между нами что-то было?» — сверкнули его бездонные чёрные глазищи. — Однако прошу вас…

Одной рукой, легко, как пёрышко, подхватил кресло из дальнего угла и приставил ближе к столу. С такой торжественностью, будто это был, по меньшей мере, трон.

— Я в растерянности, — призналась компаньонка герцогини, опускаясь на сиденье, обитое атласом. — Это наследство, что свалилось мне, как снег на голову… Я даже хотела от него отказаться, но вдруг поняла, что не смогу, ради памяти Алекса, который жил в этом доме, ради…

На мгновение она сбилась и подняла на Фуке вопросительный взгляд:

«Вас не смущает, что я упоминаю о своём муже? Достаточно ли это… тактично?»

— Вы правильно потупили, сударыня. Здраво и благоразумно.

«Вы вольны говорить о нём и о ком-либо другом сколько угодно. Это ваше дело. Мне безразлично».

— Но это означает, что рано или поздно я должна буду покинуть Гайярд, а я так привязалась к Марте…то есть к её светлости…

«… и ещё…»

— Только к ней?

«Неужели только к ней, сударыня?» В глубине тёмных глаз зажглись крохотные огоньки. «Ну же! Подарите мне хоть тень надежды!»

— … и к девочкам, моим новым ученицам из монастыря святой Урсулы…

«Надежды! Да вы в последнее время меня даже не замечаете! Я уже забыла…»

— Тем более, сударыня, — торопливо заговорил секретарь, отводя взгляд и лихорадочно перебирая бумаги на столе, не замечая, что трижды хватает и кладёт на место один тот же документ. — Вы поступили здраво. При вашей бескорыстности и великодушном сердце, обладая столь значительными средствами, вы теперь в состоянии взять под патронаж не только этот монастырь, но и…

«Что? Что вы забыли»?

— Как… У меня нет ни малейшего опыта в обращении с такими громадными деньгами, в управлении замком. Я не знаю, с чего начать. Посоветуйте же, сударь, что мне делать?

«Как выглядят ваши глаза, Максимилиан. Вы постоянно их отводите. Что же мне делать?»

Секретарь неосознанным жестом положил руку на грудь. Можно было подумать, что у бесчувственного сухаря вдруг ожило и заколотилось о рёбра сердце.

— Мой вам совет… — Он опустил в смятении веки, но вдруг открыто глянул в лицо измученной женщины. Так прямо, упорно смотрят, когда, наконец, на что-то решились. — Начните со знакомства с управляющим. Спишитесь, затребуйте отчёт о состоянии дел на последнюю дату, о состоянии земель и замка, о необходимости каких-то срочных работ, о количестве людей, в том числе работоспособных, о… Впрочем… — Решительно встал. Помертвев, поднялась и Доротея. — С непривычки вам недолго и запутаться. Я вот тут подумал: а не заняться ли этим…

«Вместе» — твёрдо добавил.

Она неожиданно зарделась.

— Я… могу рассчитывать на вас, не так ли? Говоря откровенно, мне так не хочется уезжать…

«… от вас».

— Не надо торопиться. Вы не хуже меня знаете, какие сейчас напряжённые отношения между Галлией и Бриттанией. Что с вами? Вам нехорошо? Пройдите ближе к окну, тут легче дышится. — Рука Макса Фуке словно сама собой оказалась на женской талии и увлекла даму к окну. И не спешила убраться. — Вот какая у меня идея, — продолжал он, отчего-то понизив голос. — Пока не вернулся наш капитан и не согнал магов на исследование портала в имении господина Суммира — попробуем его опередить. Уверен, я сумею разобраться в его управлении и настроить на выход в подвалы вашего замка. Но для этого желательно и ваше присутствие. Здесь. Рядом.

— Я так боюсь… — И сказанное относилось вовсе не к предстоящим экспериментам мэтра Фуке.

— За меня, госпожа Вербена? — шепнул он, склоняясь к её губам.

— За нас, господин Ворон, — успела ответить она.

…Ровно в полночь в окно Доротеи стукнул камушек.

Это было бы не столь странно, если бы балконное окно не находилось на втором этаже, а этажи у Гайярда высокие, замок есть замок… И добросить голыш, да столь аккуратно и метко, могла, пожалуй, только очень сильная и ловкая рука, а тот, кто это сделал, умел свои силы рассчитывать…

Доротея вздрогнула.

Ей не спалось. Поцелуй в библиотеке до сих пор будоражил и заставлял кипеть кровь в жилах. Как он понимал, понимал её с полуслова, с полувзгляда! Неужели так бывает? Совсем как у них с Алексом… Она зарылась лицом в подушки. Прости, милый. Прости, мой дорогой, покинувший этот мир. Я больше не буду сравнивать тебя с другим и другого с тобой, вы совсем разные… И с облегчением вздохнула, поняв, что, наконец, отпустила прошлое. Сейчас. Навсегда. Она будет вспоминать его с благодарностью — но жить, жить — настоящим.

Сейчас ей было досадно, что тогда, в библиотеке, их прервали. Хотя, едва опомнившись от головокружения после поцелуя, она даже возликовала, когда хлопнула дверь, зазвучали лёгкие шажки Марты и её голос, окликавший «тётушку Дору». Знала бы воспитанница, чем только что занималась «престарелая», в её понимании, тётушка… Интересно, пала бы она в глазах невинной марты, или возвысилась бы? Подумать только: целовалась с мужчиной, к которому, собственно, пришла недавно сама, надеясь вызвать на решительное на объяснение… Руки Максимилиана Фуке с явной неохотой соскользнули с её талии, красиво очерченные губы, к которым он приложил палец в знак молчания, дрогнули в улыбке… Боже мой, она никогда ещё не видела его улыбающимся! Разве что… тогда… в паване…

Сейчас, ночью, при одном воспоминании о тех минутах у Доротеи кружилась голова. Как у девочки, впервые получившей признание в любви.

Она и впрямь боялась. Очень хотелось любить. Быть любимой. Но сможет ли она? Не разучилось ли её сердце, столько лет бьющееся в одиночестве, не слыша ответного стука?

И именно на этой мысли застал её звук попадания камушка в стекло. «Стук…» А за ним второй.

Подхватившись с постели, она торопливо нашарила на кресле халат. Заворачиваясь на ходу, поспешила к балкону. Разбуженное сердце трепыхалось в радостном ожидании. Конечно, это мог быть только Макс!

Стоило открыть балкон, как её приняла в свои объятья необычайно тёплая для сентября ночь. Ласково дохнул в лицо южный ветер. Качнулись кроны олеандров, украшающих собой фасад замка. Луна, выглянув из-за тучи, подмигнула лукаво — и скрылась.

— Моя Вербена! — послышался шёпот снизу. — Что значит поцелуй?

С облегчением выдохнув, она рассмеялась. Это и впрямь он, Макс!

Дори успела заметить лишь смазанное движение где-то у подножья деревьев. Дрогнули плети мощного плюща, обвившего стены замка от цоколя почти до самой крыши, изрядно расцвеченного начинающейся осенью, но крепкого в плетях, как железо.

— Что значит поцелуй? — негромко засмеявшись в ответ, продолжил мужчина. И продолжил:

— Непрочный, легкий знак,

Что подкрепляет нам признанья, клятвы, слезы…

Голос его приближался. Доротея в восхищении замерла, прижав руки к груди. Этот смельчак лез прямо по стене, цепляясь за плющ, он рвался к ней! К своей… Вербене.

— …соединенье душ, дыханье нежной розы…

Ещё несколько рывков малахитово-багряных плетей, дрожаний листьев, и гулких ударов в груди.

— … от сердца к сердцу путь, таинственный цветок…

Уцепившись за перила, Максимилиан Фуке подтянулся на руках и одним рывком перебросил себя на балкон. Видел бы сейчас своего «сухаря» герцог д’Эстре!

— Что наполняет нам всю душу ароматом…

У него даже не сбилось дыхание. О, эти эльфы умеют залезать в окна любимых женщин!

— Что значит поцелуй? — продолжил он, шагнув к женщине, и глаза его искрились и сияли во тьме, а лицо отсвечивало таинственно и прекрасно.

— …Один лишь лепесток

в живом венке любви, роскошном и богатом…

Он опустился на одно колено перед Доротеей и осторожно потянул к себе её руку. Глянул снизу вверх.

— …Воздушный мотылек, спустившийся легко

Припал губами к запястью…

— …на розовый бутон, раскрывшийся с улыбкой…

Обнял её колени, прижавшись лицом, и глухо продолжал:

— Секрет, который принял за ушко

Твои уста прелестною ошибкой…

Легко поднялся на ноги. Обхватив за талию, потянул к себе. Прошептал, склоняясь:

— Что значит поцелуй? Ничто, одна мечта,

К нам залетевшая нечаянно из рая…

Миг бесконечности, который, замирая…

Нагнулся ближе, так, что Дори почувствовала его дыхание.

— …подарят мне твои уста… *

И дальше было уже не с чем и не с кем сравнивать, ибо то, что происходило, происходило впервые для этой женщины и этого мужчины. Ночь, южный ветер, строки, рождённые не памятью, но сердцем, бьющим в унисон с другим, тем, что рядом, что ждёт и любит…

Макс цитирует Сирано де Бержерака из пьесы Ростана.

​​​​​​​

…Шли последние спокойные часы Гайярда.