Глава 11

После моего занятия девушки, еще возбужденные необычным уроком, разошлись — сначала на изощренные хитрости светского этикета к мадемуазель Люмерсан, потом — на оттачивание плавности движений на танцах и, наконец, на постижение тайн небесных светил к старому Торбину. У них выдался относительно свободный от моих предметов день. Я почти не сомневалась, что Ричард Альдор, верный своей тактике тотального контроля, захочет присутствовать и там, и там, выискивая изъяны в каждой детали. И, конечно, я не могла ему в этом препятствовать — любая попытка ограничить его перемещения была бы расценена как попытка скрыть недостатки.

Сама же я, с трудом переведя дух, отправилась в свой кабинет — писать подробную лекцию к завтрашней паре по географии, пытаясь хоть ненадолго отвлечься от гнетущего чувства постоянного наблюдения.

Я углубилась в конспект по географии торговых путей эльфийских кланов, пытаясь выстроить сложный материал так, чтобы он был одинаково понятен и впечатлительной драконице Ингитре, и прагматичной орчихе Борге. В воздухе неподвижно витала знакомая, почти успокаивающая смесь запахов старой бумаги, расплавленного воска для печатей и давно остывшего, забытого чая в моей фарфоровой чашке. Я уже мысленно отмечала про себя, что пора бы пополнить запасы чайных листьев у странствующих торговцев, как в дверь резко, без всякой предварительной осторожности, постучали. Стук был не просто громким, а отрывистым, властным, исполненным нетерпения и явного, не скрываемого раздражения.

— Войдите! — крикнула я, с обреченной тоской откладывая перо и чувствуя, как по спине пробегают мурашки предчувствия новой беды.

Дверь распахнулась с такой силой, что ее массивное дубовое полотно едва не стукнулось о стену, и в кабинет вплыла, словно величественный и гневный корабль под алым парусом негодования, Изабель горт Люмерсан. Ее обычно безупречная, скульптурная осанка была еще прямее, если это вообще было возможно, а на бледных, как истонченный фарфор, щеках горели два ярких, неестественных пятна гнева, словно ее укусили за лицо. Ее длинные, тонкие пальцы, сжатые в белые от напряжения кулаки, так сильно впивались в складки безупречно гладкого платья графитового цвета, что ткань грозила порваться.

— Профессор, — ее голос, обычно холодный и ровный, как отполированная поверхность замерзшего озера, сейчас звенел, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. В нем слышались вибрации ярости и оскорбленного достоинства. — Я вынуждена заявить вам самый решительный и безоговорочный протест!

Она замолчала, грудь высоко вздымалась под строгим фасоном платья, словно ей не хватало воздуха. Она стояла, словно ожидая немедленной и безоговорочной капитуляции с моей стороны. Я молча указала ей на кожаное кресло для посетителей, но она с презрением проигнорировала жест, продолжая стоять посреди кабинета, как живой монумент оскорбленному профессионализму и попранному этикету.

— Этот… этот человек! — она выдохнула слово с таким леденящим презрением, будто это была неприличная уличная кличка, а не официальная должность. — Этот советник! Он присутствовал на моем занятии по этикету! Сидел сзади, в тени. И не просто сидел, изображая мебель. Он наблюдал. Его взгляд… его пристальный, невыносимо анализирующий, бесчувственный взгляд висел у меня за спиной все занятие, словно лезвие гильотины! Я не могу, я не в состоянии работать в таких унизительных условиях! Это грубейшим образом нарушает все педагогические принципы и разрушает саму суть учебного процесса! Девушки нервничали, сбивались, путали поклоны, а я… я чувствовала себя дрессированной обезьяной в зверинце, которую разглядывают сквозь прутья клетки!

Она сделала резкую паузу, чтобы перевести дух, ее ноздри трепетали. От нее исходил едва уловимый, но резкий запах дорогих духов, смешанный с запахом адреналина.

— Я преподаю тончайшие нюансы поклонов, идеальное положение рук за столом, модуляции голоса, способные усмирить разгневанного герцога! Это высочайшее искусство, требующее предельной концентрации, утонченности и доверительной, почти интимной атмосферы! А не… циркового представления для скучающего столичного чиновника! Я требую гарантий, что на моих дальнейших занятиях его не будет! Или я не ручаюсь за качество обучения и за сохранность репутации этого заведения!

Она умолкла, сверкнув на меня глазами, в которых бушевала настоящая буря из гнева, оскорбленной гордости и паники. Я смотрела на нее, понимая каждую ее эмоцию, каждую прожилку ее ярости лучше, чем кто-либо другой. Ведь всего пару часов назад я сама, стоя у доски, ощущала на себе тот же самый пронизывающий, обезличивающий взгляд. Но я также, к своему собственному сожалению, понимала всю тщетность и опасность ее «требований». «Требовать» что-либо от проверяющего, наделенного всей властью столичного Департамента, было не просто легкомыслием — это было самоубийством для всего института. Мне предстояло найти слова, чтобы усмирить этот ураган, не позволив ему разрушить все, что мы с таким трудом строили.

— Найра Изабель, — начала я как можно спокойнее, чувствуя, как от ее гнева в воздухе буквально трещат молекулы, — я прекрасно понимаю ваши чувства. Поверьте, я сама сегодня утром, стоя у доски, испытывала нечто подобное. Казалось, его взгляд прожигает затылок насквозь. Но советник Альдор действует в рамках своих полномочий. Он имеет полное и неоспоримое право присутствовать на любом занятии, в любое время. Это входит в суть его инспекционной проверки. И наша с вами общая задача — не поддаваться этому давлению, а, наоборот, демонстрировать наш высочайший профессионализм именно в таких, стрессовых условиях. Показать, что истинное качество нашего образования — это не показной фасад, а прочный фундамент, который не колеблется от того, смотрит на нас кто-то со стороны или нет.

Она фыркнула, резко скрестив руки на груди в таком изящном жесте, что это выглядело как оскорбление.

— О, легко вам говорить «не поддаваться давлению», когда ты ведешь отстраненную лекцию о стихах и метафорах! Возвышенные материи! А я учу их, как правильно подносить чайную ложку ко рту, не задев зубов! Как класть нож и вилку после трапезы! Под его ледяным, всевидящим взглядом каждая крошечная, простительная для новичка ошибка любой из девиц кажется мне чудовищным, фатальным провалом, пятном на моей репутации!

— Именно поэтому они и должны ошибаться сейчас, здесь, — парировала я, стараясь вложить в голос непоколебимую уверенность. — Чтобы не ошибиться потом, на настоящем балу в столице, под взглядами куда более критичных, язвительных и безжалостных аристократов. Считайте это… генеральной репетицией перед самым строгим зрителем. Не просто уроком этикета, а уроком преодоления стресса и самоконтроля. И вашего в том числе.

Изабель смерила меня долгим, холодным, оценивающим взглядом, но я заметила, как некоторое напряжение с ее идеально прямых плеч все-таки ушло. Она молча обдумывала мои слова, ее пальцы разжались и снова сомкнулись, но уже менее судорожно.

— Генеральная репетиция, — повторила она скептически, растягивая слова. — Что ж, профессор, возможно, в вашей странной логике есть своя правота. Но это отнюдь не делает присутствие этого невыносимого господина менее… невыносимым. Я искренне надеюсь, его визит не затянется на долгие дни.

— Я всей душой разделяю вашу надежду, найра Изабель, — искренне и с той же усталостью вздохнула я. — А теперь, если вы позволите, мне необходимо закончить конспект к завтрашнему дню. И, поверьте, завтра на географии найр советник будет так же неподвижно сидеть у меня за спиной, впиваясь взглядом в затылок.

Она кивнула с видом великомученицы, возведшей очи к небесам, развернулась с идеальной плавностью и вышла из кабинета с таким же гордым, не сломленным видом, с каким и вошла, оставив за собой шлейф дорогих духов и неразрешенного напряжения.

Я откинулась на высокую спинку кресла, закрыв глаза, и провела рукой по лицу. Одна локальная проблема была временно решена. Но этот разговор ясно дал понять — общее напряжение в замке нарастает, как гроза перед бурей. И следующий эмоциональный срыв, взрыв или тихая истерика могут произойти у кого-то другого. У вспыльчивого звездочета Торбина, который не терпел посторонних в своем святилище-обсерватории. Или, не дай боги, у одной из учениц, чьи нервы и без того были натянуты до предела. Мы все ходили по лезвию бритвы.

Выйдя к обеденной трапезе, я мысленно готовилась застать ту же гнетущую, безрадостную картину, что и утром: одинокую, молчаливую фигуру советника, погруженного в изучение узора на своей тарелке за полупустым общим столом. Однако действительность, как это часто бывает, преподнесла неожиданный и многозначительный сюрприз.

Войдя в обеденный зал, я вместо привычной гнетущей тишины услышала оживленные, хоть и приглуженные правилами приличия, голоса. За длинным столом, напротив друг друга, как два полководца на карте сражения, сидели Ричард Альдор и… Торбин. Мой вечно угрюмый и немногословный звездочет-гном, обычно предпочитавший уединение своей обсерватории, жестикулировал короткими, резкими, но энергичными движениями руки, в которой был зажат отнюдь не столовый прибор, а смятый кусок пергамента с чертежом небесных сфер, случайно подобранный им, видимо, по дороге и теперь служивший ему для наглядности. Ричард, откинувшись на спинку стула с непринужденностью, которую я у него еще не видела, слушал его с редким для него выражением — не вежливой, стеклянной отстраненности, а неподдельного, острого интеллектуального интереса. На его обычно непроницаемом лице даже играла легкая, почти незаметная тень улыбки, искривленной вокруг губ не насмешкой, а азартом мысли.

«Вот это сюрприз», — мысленно хмыкнула я, медленно и как можно тише занимая свое место во главе стола, стараясь не нарушить неожиданную гармонию. Похоже, найр советник все же смог найти тот единственный ключ, который открывал наглухо закрытый, как горная порода, мир моего преподавателя астрономии — ключ под названием «наука».

— …и ваша столичная теория о влиянии лун Сапфира на магические приливы в Верхнем Мире, простите за прямоту, просто не выдерживает никакой критики, если применить к ней преобразующие формулы третьего порядка! — с непривычным жаром провозглашал Торбин, его густая, седая борода тряслась от возбуждения, а костяшки пальцев, украшенные старыми чернильными пятнами, с глухим стуком опускались на дубовую столешницу. — Эти ваши амплитуды, которые цитирует вся Академия, устарели лет двести назад, как телега с деревянными колесами!

— Возможно, вы правы, уважаемый найр Торбин, — парировал Альдор, и в его бархатном голосе я с изумлением уловила явные нотки не снисхождения к провинциальному чудаку, а уважительной, равной дискуссии. — Но позвольте заметить, ваши собственные расчеты, сколь бы изящны они ни были, не учитывают резонансный эффект от прохождения кометы Арктиуса, чья траектория пересекает зодиакальный пояс раз в пятьсот лет, что, как вы понимаете, кардинально меняет всю энергетическую картину на период…

Их спор был настолько интенсивным, настолько поглотившим их обоих, что они, казалось, существовали в своем собственном временном потоке, образованном силовыми линиями аргументов и контраргументов. Они не заметили моего появления, обмениваясь сложными терминами, сыпля цитатами из древних, полузабытых трактатов и производя мысленные вычисления с такой скоростью, что сама воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения и был наполнен призрачными цифрами и астрономическими символами.

Но стоило мне слегка, почти вежливо кашлянуть, поправляя перед собой хрустальный бокал с водой, как заклятие разрушилось с той же скоростью, с какой возникает мыльный пузырь. Голоса смолкли в одно мгновение, словно их перерезали ножом. Торбин, будто пойманный за руку на предосудительной близости с врагом, резко нахмурился, его брови сомкнулись в одну сплошную седую полосу, и он с удвоенным усердием уткнулся в свою тарелку с тушеными корнеплодами, снова превратившись в угрюмого, нелюдимого молчуна. Ричард же, без единой судорожной реакции, плавно и бесшумно вернул своему лицу привычную, отполированную маску вежливой нейтральности. Его взгляд, холодный и скользящий, как лед, на мгновение задержался на мне, ничего не выражая и не выдавая.

И оставшуюся часть трапезы мы провели в полной, на этот раз особенно оглушительной, тишине. Лишь преувеличенно громкий звон ножей и вилок о фарфор болезненно подчеркивал, насколько гулкой и неестественной стала эта тишина после столь оживленного, почти страстного диалога. Я ловила себя на мысли, впервые за все время визита советника испытывая не просто нервное напряжение, а жгучее, щемящее любопытство, смешанное с новой, странной тревогой. О чем именно они спорили с таким знанием дела? И почему этот внезапно возникший мост между двумя столь разными мирами был так по-военному быстро и решительно разрушен? Было в этой внезапно вспыхнувшей и так же мгновенно погашенной интеллектуальной связи что-то такое, что заставляло меня насторожиться и почувствовать себя лишней еще сильнее, чем прежде.