Глава 25. Я должна...

Он видел в ее глазах не страх, а раздражение. Игорь её раздражал, как назойливая муха цеце. Игорь быть мухой не привык, он самец и жеребец, но никак не муха. До её операции всё было иначе, вернее, до её приступа. Полина к нему как будто тянулась, как цветочек к солнышку, а Игорь любил быть солнышком для женщин. Правда, они в один прекрасный момент разочаровывались в том, что солнышко должно светить не только в их окошко, но и в другие. И дело здесь было не в изменах, а в том, что их мужчина ставил помощь другим выше, чем объект своей страсти.

Именно страсти, не любви. После сорока лет Игорь пришел для себя к выводу — ни одну из своих жён он не любил. Лишь пользовался их любовью и страстно желал быть ими любимым. Как только слова любви заменяли претензии — Игорь спешно искал огонь страсти в другой.

Наскакался по бабам он будь здоров, и даже имел силы и здоровье скакать ещё, но желание теперь было другое — чтобы перед смертью точно знать, что он испытал это чувство, о котором все говорят. Чертова любовь...

Полина вдруг стала потенциальной кандидаткой на роль возлюбленной. Почему? Знал бы он — срубил бы эту причину под корень. Слишком много смятения вносили эти настоящие чувства в его жизнь, как оказалось. Хоть стихи пиши, как поэты серебряного века.

Но кое-что всё-таки он смог выцепить среди какофонии своих чувств и эмоций — Полина как будто его понимала. Почему он ходит сутками в лесу, почему сутками работал на износ, почему ему так важна справедливость и спасение жизней. Она понимала это молча, ей не надо было ничего говорить, он это чувсвтвовал. И эта женщина, стоя напротив него прекрасно понимала, зачем нужен этот полиграф.

— Скажи, когда и куда прийти, я приду, — твёрдо сказала Полина, прямо глядя ему в глаза. — Я посмотрю в телефоне, может, я что не то нажала. Ещё не разобралась.

— Не то нажала? — усмехнулся Игорь. — Фотку мою пыталась приблизить, чтоб получше рассмотреть, да случайно заблокировала?

Щеки Полины вспыхнули румянцем, будто он поймал её на горячем. Она поджала губы и убежала прочь, потеряв по дороге один из своих пакетов. Игорь смеялся ей вслед, не успел крикнуть насчет пропажи, он поднял пакет с тротуара и закинул себе в машину.

— Будет повод прийти в гости, — подмигнул он сам себе в зеркало заднего вида.

***

Филин постукивал пальцами по деревянной поверхности стола, глядя на одного из руководителей своего агентства, которому он поручал для сохранности самые дорогие жопы столицы. В последнее время он был рассеян, постоянно тонул в собственных мыслях. Филин знал, о чём его думы.

— Игорёк, французский знаешь?

— Нет.

— А надо бы, тебе всего одна фраза пригодится — Шерше ля фам! Ищите, блять, женщину! — хлопнул по столу ладонью Филин. — Всё — выдыхай, нашли женщину. Первое заседание суда завтра по её воскрешению из мертвых! Все доказательства есть, гены и отпечатки пальцем не сотрешь, тем более зубы.

— Ты ведь знаешь, всё можно подменить.

— Как ты пальцы ей подменишь? Они у близнецов разные, как ни крути! А в доме Полины были отпечатки именно Полины! В системе отпечатков нет, не сравнить. Но в месте проживания, на бачке унитаза — её отпечатки! В квартире тоже!

Игорю нечего было на это ответить. Филин был прав.

— Арслан знал ее с детства, я ему верю, когда он говорит, что это она. И брату твоему верю, когда он говорит, что женщина, с которой он виделся каждый день на протяжении восьми лет, это Полина! На ней есть два шрама, в тех же местах.

— Я знаю, — процедил сквозь зубы Игорь.

— Тогда почему ты ей не веришь?! Она и полиграф прошла! На все твои дурацкие вопросы ответила!

— Слишком хорошо прошла, как будто готовилась, — покачал головой Игорь.

— Ага, в тайной канцелярии шпионов-пенсионеров, контуженых на службе её величества Королевы Елизаветы, — насмешливо закивал в ответ Филин. — Игорь, я тебя еще раз спрашиваю — есть какое-то основание ей не доверять? Настоящее, а не опровергнутое железными доказательствами.

— У меня на неё стоит, а до Полины мне было похрен! — в сердцах воскликнул Игорь.

Святослав Филимонов слышал в жизни много оправданий, но это побило все рекорды несуразности и он рассмеялся.

— Чё? Мы сейчас твои причиндалы будем слушать? Блять, с кем я работаю? — воздел руки к потолку Филин. — Вы меня раньше до могилы доведете, чем чья-то пуля дура! Только в крематории всё, как часы, работает! Жорик там всё выстроил так надежно и правильно, что товарищ полковник носа не подточит! А всё почему? Потому что Жорик счастливо женат и своим членом не думает, у него голова есть, которую он кепкой для тепла прикрывает, потому что понимает — мозг всему голова, а нижняя головка не для размышлений мужику дана. Игорь, это твое доказательство — у тебя на неё стоит?!

Игорь почувствовал себя зеленым пацаном, которого папка отчитывает за курево на балконе. Только Филин был младше него и сам покуривал.

— Меня к ней тянет... — выдавил из себя Игорь.

— Самое херовое в жизни мужиков начиналось, когда они говорили именно эту фразу про женщин, — усмехнулся Филин. — Тянет, блять?! Потянет за яйца и перестанет! Ясно?

— Ясно, — вздохнул Игорь, вставая из-за переговорного стола. — Я тебе, Филин, желаю, чтоб однажды тебя так потянуло, что ты перья свои готов был поджечь, лишь бы на этой ракетной тяге тебя прям к ней притянуло!

— Звучит как проклятье! Не по-мужски, Игорек, собрата твоего проклинать на муки вечные, — поморщился Филин. — Тянуло меня, и не раз, и не два, но стоило мне трахнуть объект этой тяги, как порчу семенем животворящим снимало! Переспи с ней и успокойся!

У Игоря пересохло во рту от такого предположения, которое он тайком рассматривал.

— Она жена моего брата, кто я буду после этого?

— Свободной от бабской веревки скотиной! Пусть скотиной, но свободной, — подмигнул ему Филин хитрым зелёным глазом.

Давлатов уходил из кабинета босса в раздрае, Филин херни никогда не советовал, вот в чём была вся загвоздка.

Святослав задумчиво потирал подбородок, он всегда во всем сомневался, поэтому так был хорош в своем деле.

— Если Полина на самом деле не Полина, то это просто афера века! Снимаю шляпу, дамы и господа! — сказал он сам себе и тут же опровергнул свою теорию. — Да нет, только я мог такое срежиссировать! Никто больше!

***

Полина ничего не понимала в этом суде: юрист как-то витиевато выражался, сыпал терминами и предоставлял доказательства. Свидетельствовали какие-то эксперты, дознаватели. Она же просто фон — женщина в новом кожаном пиджаке, вся в чёрном будто пришла на свои похороны, а не воскрешение. Полина сидела тихо и не высовывалась, пока люди говорили за нее. Выступил какой-то профессор, что пишется с двумя «с», который рассказывал о последствиях травмы больной.

Наконец, всё закончилось и назначили второе заседание, где суд должен был принять окончательное решение.

— Всё хорошо, Полиночка, — похлопала её по руке добрая старушка Леонида.

Полина ненавидела себя за слабость, но дважды не могла отказать ей, когда она стучалась к ней в дверь и «дочь» открывала «матери». Они пили чай и довольно мило беседовали.

Леонида спрашивала и рассказывала не о прошлом, что удивительно, она интересовалась настоящим. Ей будто нравилось просто слушать, как Полина говорит, а не говорить самой. Чем-то напоминала ей Надю, безропотную слушательницу, но Леонида всё же вставляла свои мудрые ремарки:

— Знаешь, что я поняла под конец жизни, который не за горами? Что любовь всё же чего-то стоит, — вздыхала она. — А не как твой отец говорил, что поверенный, который будет открывать тебе счёт в швейцарском банке, будет любить тебя больше, чем твой супруг законный.

Полина прыснула от смеха, забавное сравнение — деньги против любви.

— Этот кобель волосатый, тебя любит, Полина, пусть какой-то любовью похожей на поклонение, но это она и есть, — говорила Леонида. — Это я его с панталыку сбила, ведомый он, но когда он шёл за тобой, проблем у вас не было...

Жаль Полине было не за кем идти, а за теми, кто протягивал ей руку — ей идти не хотелось. Почему-то ей казалось, что во второй руке у них нож. От Крота она ждала его целый час, пока он рассказывал ей небылицы про её прежнюю жизнь. Правда оказалась острее, чем нож из его рукава, который он всё-таки в итоге достал, когда не смог разрезать мясо столовым ножом.

Из зала суда Полина вышла вместе с Леонидой, докатила её до машины, где ей помог водитель. Огромная детина, который мог сломать шею одной левой, но бережно управлялся с больной, пока она на него ворчала.

— Я сняла номер в отеле недалеко от тебя, буду проходить курс витаминов в клинике, — улыбнулась Леонида на прощание. — Будем видеться чаще. Придёшь ко мне?

Полина кивнула, не в силах спорить с умирающей старушкой. Рассеянный склероз как и ДЦП неизлечимы, только облегчение симптомов, Леонида отвоёвывала у болезни последние годы жизни в муках. Полина же будто грызлась за свою.

Роман был где-то позади неё, но нож ей вонзил не он, а его мать, и не в спину, а прямо в живот. К ней подбежали два светловолосых мальчика и обняли её изо всех сил. Они уткнулись лицами ей в живот и плакали навзрыд, пока Полина в оцепенении застыла, глядя, как Рома кричит на плачущую женщину. Она привела детей сюда без разрешения и считала себя правой, крича на весь двор суда, где скопились зеваки, посмотреть на скандал:

— Она их мать! Она их вспомнит! Она должна!

— Мама, ты с ума сошла?! — орал на неё Рома.

Полина чувствовала себя будто в ловушке из детских рук, людских взглядов, и ей некуда было скрыться. Потом Полина увидела людей, которые снимали истерику детей на телефон. Мальчики кричали «мамочка» и это слово будто застряло у неё в голове пулей.

Они сжимали её так, что ей нечем стало дышать. Сердце бешено застучало в ушах и её резко накрыло приступом мигрени так сильно, что она чуть не ослепла от дневного света. Воздуха перестало хватать, её ноги подкосились и всё, что держало её в вертикальном положении это два рыдающих мальчика, которых она обняла за спины, чтобы ухватиться хоть за кого-то...

— Вот видишь, сынок? — тыкала в неё пальцем бабушка детей. — Она их вспоминает! Мать не может забыть своих детей!

Роман в ужасе смотрел, как Полина пытается вдохнуть, но будто не может, как её лицо становится белее савана, как глаза начинают закатываться и ничто не могло её удержать от падения вниз.

Кто-то всё же нашёлся. Встревоженное лицо Игоря было последним, что увидела перед собой Полина, прежде чем её поглотила тишина.

***

Рома чувствовал себя так, будто его вот-вот будут судить второй раз за оставление в опасности. Только на этот раз он точно Полину убил, одна оболочка осталась, которую пытались на части разорвать оба его сына. Они отцепились от неё только тогда, когда их грубо шуганал Игорь, вызывая скорую. Даня и Кирилл устроили показательное выступление, когда Полину без сознания погрузили в машину скорой.

Роме пришлось ехать в больницу вместе с детьми. Он проклинал свою, казавшуюся безобидной маму, которая устроила это воссоединение семейства. Роман с легкой тошнотой смотрел, как эмоциональные вампиры ловят кайф от трагедии семьи Серебряковых в интернете. Как они смакуют все подробности и льют крокодильи слёзы.

Полина не плакала, когда очнулась в больнице, где её быстро привели в чувство и нормализовали давление, она молча смотрела на Рому и будто что-то от него ждала. Она безропотно согласилась на то, чтобы переночевать эту ночь у него, потому что сыновья отказывались расставаться с мамой. Полина просидела с ними на заднем сиденье всю дорогу с бледным лицом цвета первого снега, пока мальчики держали её за ладони и пытались поговорить. Полина показала им свой шрам на лбу и сказала, что ей нельзя много разговаривать, потому что голова начинает сильно болеть.

— Мы тебя вылечим, мам, — всхлипнул старший сын. — Я врачом хочу стать, буду тебя лечить.

Роман уложил её в гостиной на диван и пережил новую истерику, мальчики хотели спать с мамой. Ему пришлось уложить их на пол в гостиной, перетащив туда матрасы и они улеглись, держа маму за холодную руку, которую она свесила с дивана и смотрела в темноте на «своих сыновей».

Она выпила две таблетки, но все равно не могла оторвать свинцовую голову от подушки. Наконец, дети уснули и Полина выбралась из-под одеяла на кухню, где Рома сидел, опустив голову.

Полина тяжело села на стул и сложила ладони на коленях, как примерная ученица. Он поднял на неё глаза и сказал, лишь «прости».

— Когда я была в клинике после операции, мне сказали, что детей у меня никогда не будет, — хрипло сказала Полина, дотрагиваясь до своего живота ладонью. — Что папоротник никогда не зацветёт, я — пустоцвет. Я почувствовала себя так, будто у меня отняли что-то настолько важное, что остальное больше не имеет никакого смысла. Скажи, Рома, а как твоя жена узнала, что у неё никогда не будет детей?

— В тот день, когда мы ссорились на дороге, — сдавленно сказал Рома, слова которого будто продирались сквозь чащу наружу, но не к свету, а к полной темноте.

— А про то, что мальчики, которых она растила не её она знала?

— Да...

— Когда ты ей сказал?

— Тогда, на дороге.

— Зачем ты это сделал? — дрожащим голосом спросила она.

— Я хотел её уничтожить, чтобы ей было также больно, как и мне... — сказал Рома и по его щекам потекли слёзы. — Она сказала, что отнимет у меня сыновей и я сорвался.

— Отнимет у тебя то единственное, что тебе принадлежало... — тихо сказала Полина и улыбнулась. — Я недавно сидела в кафе и ко мне подошла женщина, её звали Яна, с твоим ребёнком. Девочка такая хорошенькая, жаль, что мать её сразу видно тварь. Она очень много рассказала о вас, во всех подробностях. Сказала, что ты чувствовал себя рядом со мной не мужчиной, что я тебя подавляла. Это правда?

— Мне так казалось.

— Потому что я тебе так говорила? Хоть раз? Что ты не мужчина, ты никто, ты меня не достоин?

— Нет, никогда, — вынужден был признать Рома.

— Но ты всё равно себя таковым чувствовал, да?

— Да.

— Это я, конечно, была виновата, понимаю, — вздохнула Полина. — А скажи-ка, мне Роман, кто виноват, что ты ни разу не виделся с дочерью? Её мать?

— Я не хочу с ней видеться.

— Не хочешь, значит, — покачала головой Полина. — Понимаю, а твоя мама тебя не осуждает?

— Нет.

— Хорошая мама, любит тебя... — улыбнулась Полина и снова сложила ручки на коленях. — Ну что ж, Роман, ты глава нашей семьи, которого я раньше подавляла, истязала своим сильным характером. Признаю свои ошибки, хоть их и не помню. Теперь я другая Полина — вверяю себя в твои сильные руки, муж. Ну, что будем делать? Как ты скажешь, я так и сделаю, обещаю! Скажешь, что будем притворяться мужем и женой до совершеннолетия детей — я буду. Научусь любить, заведу два блокнота и всё о них выучу! Буду играть в семью, буду спать с тобой, буду кивать и улыбаться, выглядеть счастливой. Мне не привыкать. Первое время после возвращения из больницы я сознание под человеком, который назвался моим мужем, теряла. Так даже лучше было — ничего не чувствовать. Только сломать меня у него не получилось, как бы он не старался. У тебя, похоже, получилось это сделать со своей женой. Мне кажется, я на той дороге в лес ушла и головой о дерево билась, чтобы только забыть слова человека, который отнял у меня слишком много и которого я сильно любила. Так ведь? Я тебя сильно любила?

— Да...

— Значит, должна любить и теперь, Рома! — расплылась в сумасшедшей улыбке Полина. — Ну, что любимый, как мы поступим? Решай, милый, и помни, что когда ты принимаешь решения — вся ответственность ложится на твои плечи. Как раньше ложилась на её, я так понимаю. Я этот груз с себя снимаю.

Прошла минута, две, три, а Рома всё молчал, глядя на женщину, которая только что разложила все его дрянные внутренности по полочкам Кунсткамеры. Она ждала и ждала, молча отсчитывая минуты его позора. Полина поняла первая из них двоих, что как и с Лёшей в квартире, она была здесь единственным взрослым, способным решать проблемы, а не создавать их.

Она медленно поднялась, подошла к Роме и погладила его по волосам.

— Голова у тебя для красоты, а моя плохо работает, чувствую жизнь наша будет не сахар. Думай, рассуждай, утром они проснутся и папа им всё расскажет. Да? Нет? Не знаю? Вот и я больше ничего не знаю... Спокойной ночи, Бунтарь, она будет длинной.

Утром Полина проснулась в тишине пустой квартиры, большой мальчик ушёл, оставив на неё двоих маленьких, которые ещё спали. Полина осторожно выбралась из-под одеяла и направилась на кухню, варить кашу. Всё, что она знала об этих детях, что они проснутся голодными, а она должна их накормить.

Должна...

Потому что папа у них жил по принципу «не хочу» и «мне показалось».

Пока Полина варила овсянку, ей вдруг пришла в голову мысль, которую она уже думала после смерти Лёши. Без мужчины в доме, пусть и с его больным ребенком, ей было намного легче жить. А не привести ли угрозы старой Полины в исполнение? Она же детям всё-таки мать...