Глава 4 - Личный котёл

Персональный ад существует. И выглядит он как серия детских утренников приправленных подростковой дискотекой.

Согласно моим предварительным расчётам, за последние шесть часов я выпил три стакана сладкого морса, был дважды обсыпан блёстками, проиграл в конкурсе по скоростному надеванию варежек пятилетнему ребёнку по имени Тимур, и один раз — это признать особенно унизительно — меня «уронили» во время хоровода. Не специально. Просто плотность моего тела, умноженная на скорость вращения и общий энтузиазм неопытных участников, дала закономерный результат.

И всё это время рядом была Ксюша. Вернее, Снегурочка.

Раньше я, честно говоря, не особо её замечал. Ну, симпатичная коллега. Вечно улыбается, глаза горят, говорит слишком громко и быстро. Стандартный образ «человека, который любит людей», вызывающий у меня инстинктивное желание проверить на вшивость. После её ухода из школы я, каюсь, даже испытал лёгкое облегчение: одним источником неоправданного оптимизма меньше.

Но сегодня произошёл какой-то сбой в матрице.

Возможно, это был контраст. На фоне моего тотального отчаяния и усталости, она сияла, как новогодняя звезда. Когда после провала с загадкой про сани она повернулась ко мне, её щёки горели румянцем, а глаза метали молнии — в этот момент она была не «симпатичной», а чем-то вроде разгневанной валькирии. В мини-шубке и шлюшьих белых сапогах.

А потом был поцелуй в подсобке. Вернее, не поцелуй. Столкновение. Авария. Как и наша новая встреча на парковке.

Я до сих пор чувствую привкус её помады. Сладковатый, с ягодным оттенком.

Это выбило меня из колеи сильнее, чем все утренники вместе взятые. Я привык контролировать переменные. А здесь появилась новая, неучтённая величина, которая вела себя совершенно иррационально.

Мы едем на последний сегодня заказ — дискотека школьников в элитной гимназии. Я за рулём своего потрёпанного Арнольда, она — на пассажирском, скинув сапоги и поджав под себя ноги. В машине пахнет кофе из термоса, который она принесла после второй ёлки.

Ее машину договорились оставить, так как дверь окончательно заклинило.

На радио играет спокойная музыка вперемешку с новогодними хитами. Иногда в рекламе звенят колокольчики и голос диктора объявляет, что до нового года осталось семь дней…

— Ты что молчишь? — она ковыряла что-то в телефоне, не глядя на меня. — Готовишь лекцию о термодинамике хоровода для старших классов?

— Анализирую погрешности, — буркнул я, глядя на дорогу. — Контрольная группа, представленная сегодняшними детьми, показала явное отторжение к классическому образу волшебника. Возможно, нужна модернизация подачи.

Она фыркнула.

— То есть нужно не быть бревном, Кирилл Владимирович. Это называется «играть», «вживаться в роль». Это не лабораторная работа.

— Любая деятельность, где есть наблюдатель и объект наблюдения, — лабораторная работа, — парировал я. — Протокол сегодняшнего эксперимента был явно составлен неверно.

— Протокол был идеальный! — она повернулась ко мне, и в темноте салона её глаза блестели. — Это ты — реагент, который вступил в непредвиденную реакцию со всеми остальными компонентами и всё испортил!

Я украдкой посмотрел на неё. Уличные фонари мелькали за окном, освещают её профиль то жёлтым, то оранжевым светом. Растрёпанные волосы, смытая наполовину тушь, усталая тень под глазами. И при этом — какая-то невероятная энергия, которая, казалось, исходила от неё тепловыми волнами. Как от работающего двигателя.

«Реагент, вступивший в непредвиденную реакцию». Звучало как диагноз. Но мне нравится, как она отбивает мои подачи. Дух учителя в ней не угас и знания сохранились.

— Ладно, — сказал я, сворачивая в указанный ей переулок. — Допустим. Но если я — реагент, то что ты? Катализатор, ускоряющий процесс моего профессионального и, вероятно, душевного разложения?

Она замолчала на секунду, потом рассмеялась. Звонко, беззлобно.

— Я — главный исследователь этого безумного опыта. И знаешь что? Несмотря на катастрофические результаты, гипотеза начинает подтверждаться.

— Какая гипотеза? — спросил я, уже догадываясь.

— Что под этой коркой цинизма есть человек, — она сказала это нежно, почти шёпотом. — Который, например, сегодня, когда та девочка упала, поднял её и поправил бант. Не глядя. На автомате.

Я почувствовал, как по шее разливается тепло. Этого никто не должен был видеть. Глупый рефлекс.

— Ребёнок создавал помеху движению потока. Его нужно было эвакуировать из зоны активности.

— Конечно, конечно, — она протянула слово, и в её голосе зазвучала едва уловимая нежность, от которой стало ещё жарче. — Эвакуировал. И ещё погладил по голове. По-моему, у тебя неплохо получается «непродуманное проявление эмпатии». Ну признайся, Кирилл. Ты ведь любишь детей?

Мы подъехали к забору за которой возвышалась новенькое здание. Огромная территория, все в гирляндах. Из приоткрытых окон доносилась громкая музыка и смех.

— Так, — Ксюша собралась, её голос снова стал деловым. — Тут дискотека. Богатые, умные детки. Нужно просто их поздравить, потанцевать, немного пошутить и уйти. Никаких малышей. Никаких загадок и стишков. Пятнадцать минут, и мы свободны.

Внутри царит хаос подросткового праздника. Дресс-код «коктейль», запах парфюма.

Когда мы вошли в зал, меня накрыла волна аплодисментов и смеха. Ребята смотрели на нас как на ожившую шутку. И тут случилось странное.

Без давления детских ожиданий, без необходимости быть «волшебным», я… расслабился. Я говорил те же банальные тексты, но вкладывал в них свой, сухой сарказм. Вместо «Желаю исполнения желаний!» я сказал: «Желаю, чтобы ваши оценки совпадали с реальностью». И школьники смеялись. Им нравилось. Ксюша, стоя рядом, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а потом её губы растянулись в самой настоящей улыбке.

В какой-то момент ко мне подходит девчонка в блестящем платье. Явно старается казаться старше.

— Дед Мороз, а у вас есть желание? — спросила она с кокетливой улыбкой.

Я, не задумываясь, кивнул в сторону Ксюши, которая в этот момент пыталась открыть бутылку безалкогольного шампанского для фотосессии.

— Да. Чтобы моя Снегурочка наконец освоила первый закон термодинамики и не тратила энергию впустую.

Все снова засмеялись. А она поймала мой взгляд и… покраснела.

Но не обошлось и без происшествий. Какой-то парень, судя по лицу — выпускник, чувствовавший себя здесь хозяином жизни, решил, что костюм Снегурочки — это открытое приглашение. Я видел, как он с наглой ухмылкой подошёл к Ксюше, что-то сказал ей на ухо, положил руку ей на талию поверх белого меха.

Её улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженностью и отвращением. Она что-то резко ответила и попыталась отойти, но он, смеясь, держал её за рукав.

Рациональность отключилось. Прежде чем я успел обдумать план действий, мои ноги уже несли меня через зал. Продолжая быть в образе, приблизился к паре солидной походкой Деда Мороза, но, кажется, с таким выражением лица, что люди инстинктивно расступались.

Мой рост и ширина костюма создавали эффект стены. Я не смотрел на юнца. Я смотрел на Ксюшу.

— Внучка, — сказал я своим низким, «ролевым» басом, который сейчас звучал неприкрыто угрожающе. — Дел ещё много. Нам пора готовить сани к дальней дороге.

Парнишка фыркнул, всё ещё держа её за талию.

— О, дедуля пришёл! Не переживай, мы быстро… — он не договорил.

Потому что моя рука в толстой красной варежке легла ему на плечо. Не сильно. Но вес у меня был приличный, а нажим рассчитанным.

— Молодой человек, — произнёс я уже своим, обычным, учительским тоном, тихо, но так, чтобы слышал только он. — Вы сейчас нарушаете три пункта правил техники безопасности на массовом мероприятии. И первое из них — «не трогать служебный персонал». Отпустите. Сейчас.

Что-то в моих глазах или в том, как сжались пальцы под варежкой, подействовало. Наглость с его лица сдуло. Он брезгливо, как от чего-то липкого, отдернул руку.

— Да ладно, что вы… Я просто по-дружески…

— Ваше дружелюбие зачтется в новом году, — отрезал я, всё ещё не сводя с него ледяного взгляда. — Можете идти.

Он что-то пробормотал и растворился в толпе. Я развернулся к Ксюше, которая смотрела на меня, прижав ладонь к груди.

— Всё в порядке? — спросил я, и голос снова стал низким, но теперь уже не грозным, а… озабоченным.

Она кивнула, выдыхая.

— Спасибо. Он был чрезвычайно настойчив.

— Статистика показывает, что 90% подобных «настойчивостей» лечатся демонстрацией более высокого ранга в социальной иерархии, — сказал я, поправляя шапку.

Она вдруг рассмеялась, коротко и с облегчением.

— Значит, я теперь «служебный персонал»?

— Ты теперь под моей служебной защитой, — я и, поймав её взгляд, добавил: — По крайней мере, до окончания контракта. Это входит в условия возмещения ущерба.

В её глазах что-то тёплое, благодарное, что заставило меня отвернуться и сделать вид, что я срочно проверяю, на месте ли мешок с подарками.

Через пятнадцать минут мы вышли на морозный воздух. Тишина после шума танцпола оглушала.

— Ну вот, — сказала она, снимая шапочку и встряхивая волосами. — Выжили. Первый день позади.

Мы сели в машину. Мотор завёлся с первого раза. Я сидел, уставившись на руль, чувствуя, как адреналин и усталость смешиваются во мне в странный, незнакомый коктейль.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Я повернулся. Она смотрела прямо на меня. В свете панели приборов её лицо казалось уставшим, но спокойным.

— За что? За провальные утренники?

— За то, что не сбежал после первого. И за ту шутку про оценки. Это было отлично.

Я не знал, что ответить. Вместо этого я завёл машину и тронулся.

— Куда? — спросил я через пару кварталов.

— Ко мне, — она сказала это без подтекста. — У меня на кухне есть нормальный чай. И есть что показать.

— Что? — моё сердце сделало глупый прыжок.

— Десятистраничный план по твоему превращению из катастрофы в приемлемого Деда Мороза. Со схемами, графиками и ключевыми точками роста.

Я почувствовал облегчение. И тут же — странное разочарование.

— Звучит угрожающе.

— Так и есть. Надеюсь у тебя нет планов?

— Свободен, как Дед Мороз в июне

Мы едем молча. В голове крутится одна мысль: я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Этот безумный, унизительный, изматывающий день. Потому что в нём было всё: её смех, её ярость, её уставшая улыбка в свете приборной панели. Её необъяснимое сияние посреди этого предновогоднего ада.

Возможно, я и правда умер. Или сошёл с ума. Потому что начинаю думать, что этот личный котёл — не наказание. А что-то совсем другое.