Глава 45

Накрываю стол: салатик режу, помидоры с огурцами, мясо тушу, пюре варю, даже коньяк ставлю. Не для себя, конечно, для Донского. А у самой колени трясутся. Блин, ну чего волнуюсь так? Понятно, что у нас только-только все закрутилось. Романтика. Поцелуи. Страстный секс. Да и мужика под боком иметь приятно. Иначе себя как-то ощущаю. Понятное дело, терять Диму не хочется.

Но если он откажется от ребенка, то я! Я! Я от него откажусь! Малыш – это подарок небес. И выбирать между ними не буду. В конце концов, мне не двадцать, чтобы носом крутить.

Василий ходит рядом, поглядывает на меня, будто все уже знает.

— Вась, ты бы хоть морально поддержал, а?

Кот смотрит с видом: «Кожаная, я тут за еду, а не за твои драмы». И гордо уходит в зал, задрав хвост, как флаг победы.

— Предатель! — кричу ему.

Тут и дверь хлопает – Дима вернулся. У меня в момент ладони влажными делаются, и сердечко лихорадить начинает. Надя! Не волнуйся! Прорвемся… Наверное.

Донской разувается, слышу, бормочет что-то про Саныча и его допросы, а потом заходит на кухню. Волосы взъерошены, майка мятая, но этот его взгляд – смесь усталости и какой-то мальчишеской искры – заставляет меня забыть про все заготовленные речи.

— Надюша, — подходит ко мне, поглядывает внимательно. — Что случилось? Бежал со всех ног. Ого, — замечает накрытый стол. — У нас праздник?

— Ага, юбилей Васьки. Садись, будем праздновать.

— Погоди, — останавливает он меня. — Ты сказала, что заболела? Надь, что случилось? Это серьезно? Я пока ехал, корешу своему звякнул в столицу, он там в крутой клинике работает. Не переживай. Мы тебя к лучшему врачу отправим.

— Дим… — поражаюсь. Сколько энтузиазма.

— За деньги и все такое вообще не переживай. Главное - твое здоровье, остальное я решу.

— Дим, садись. Давай сперва поедим.

— Слушай, так не пойдет. Мне кусок в горло не полезет, пока я не узнаю. Даже не пытайся.

Молчу. Прокручиваю в голове. И ни одной мысли, как правильно преподнести. Потому решаю, что сделаю проще. Все-таки говорить мужчине такое, смотря ему прямо в глазе — страшно. Чисто по-женски страшно.

— Ладно, — киваю и иду к тумбе.

Тест я положила в конверт. Хотела сперва выкинуть, потом решила оставить, пусть пока полежит. И вот — пригодилось. Сжимаю пальцами бумажку, а сама вся на изменах. Переживаю. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кажется, и сердце толком не работает. Не слышу его ритмов.

Возвращаюсь к Диме и кладу на стол конверт. Сама же сажусь от греха подальше, чтобы в обморок не грохнуться. Кто знает, как Дима среагирует. И жду. Терпеливо. Мучительно. Аж ком в горле образовывается и сухость.

Донской заглядывает внутрь, достает оттуда тест и вертит его в руках. Меняется в лице, делается задумчивым, серьезным, хотя он и до этого таким был вроде. Облизывает губы, щурится и, наконец, выдает:

— Надь, это… что?

— Тест, — сходу отвечаю.

— Да я вижу, что не любовное послание. И… — поднимает на меня глаза. — Что он означает? Я в этих вещах не секу.

— Тест на беременность, — блин, говорю как робот, таким ломаным, дрожащим голосом.

— Ближе к сути.

— Две полоски. Я… беременна.

Тишина. Такая, что я слышу, как Васька на подоконнике прекращает вылизываться и поворачивает голову, будто тоже ждет развязки. Дима смотрит на тест, потом на меня, потом снова на тест. Его лицо замирает – ни улыбки, ни паники, просто… ничего.

— Неожиданно, — сглатывает он, положив тест на стол. — И… это… мы с тобой типа… постарались?

— Ну… да, — почти шепчу, не сводя с него глаз.

И снова тишина. Минуту, две или больше. Мы просто сидим, но ощущение, что не на кухне, а в зале суда, и нам вот-вот вынесут приговор. А потом Донской вдруг поднимается из-за стола, словно до него наконец все дошло.

— Дим? Ты… чего?

Он не отвечает. Просто смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, будто пытается что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко. Потом опять же молча разворачивается, выходит из кухни. Через секунду хлопает входная дверь.

Донской что… ушел? Взял и ушел? Я ждала чего угодно – радости, шока, даже паники, но не этого. Меня аж трясти начинает, до того происходящее вызывает шок.

Васька спрыгивает с подоконника и подходит ко мне, тыкается носом в ногу, будто чувствуя, что что-то не так. Я кое-как глажу его трясущейся рукой, заодно пытаюсь таким образом отвлечься, не окунаться в омут к мыслям, которые мрачнее тучи.

— Вась, это что, все? Он, типа… меня бросил?

Кот мурлычет, ласкается, но не отвечает, да и что он может сказать?

— Офигеть… — шепчу я отрешенно.

Накатывает, конечно, вихрь эмоций, но я честно пытаюсь держаться. В конце концов, может у Донского тоже шок? Вышел воздухом подышать и сейчас вернется, как обнимет, как скажет, что тоже рад. Верно? Почему такого не может быть? Надо подождать. Минут десять. Ну точно. Чего раньше времени нюни распускать.

Но чем больше сижу и внушаю себе это, тем сильнее ком в горле превращается в слезы. Поэтому я встаю, и чтобы занять себя хоть чем-то, начинаю перекладывать посуду, убирать со стола, но руки не слушаются. Пюре остывает, мясо пахнет так, что меня снова подташнивает, и я не выдерживаю.

Ухожу в спальню, ложусь на кровать и все — слезы ручьем. Сначала тихо реву, а потом взахлеб, как школьница, которую бросили на выпускном.

Все, что я боялась сказать, все, что крутилось в голове – что слишком быстро, что Дима не готов, что многие мужики сбегают от ответственности – выливается в эти слезы.

Васька запрыгивает ко мне, тычется мордой в лицо, будто пытается утешить, но я только сильнее реву, уткнувшись в его шерсть.

— Ну как так, Вась? — бормочу я, вытирая слезы рукавом. — Я же думала… думала, он обрадуется. Или хотя бы поговорит. А он… просто ушел.

Васька от меня не отходит, видать чувствует, что мне плохо. Душа в клочья. Словно за спиной были крылья, а теперь их нет, и раны кровоточат до ломоты. Единственное, что меня сдерживает — малыш. Понимаю, что могу навредить ему своими слезами. Поэтому кое-как поднимаюсь, утираю нос и снова пытаюсь отвлечься. Чем угодно. Только бы не думать. Ни о чем не думать.

Час проходит как в тумане. Я сижу, перебираю свои вещи в шкафу, здесь уже не останусь. Плевать на наследство. Так и скажу им, забеременела, муж бросил. И пусть уже решают там, где правда, а где ложь. Но жить с человеком, который отказался от своей кровинушки — не буду!

Футболки, свитера, платья – все кажется таким бессмысленным. Я тереблю рукав своего любимого кардигана, когда слышу, как хлопает входная дверь. Сердце замирает, а я вместе с ним. Вытягиваюсь вся, будто струна, которую натянули до предела. Неужели Дима вернулся?

Быстро вытираю лицо, чтобы не было видно слез, хотя уверена, глаза опухшие, и делаю вид, что увлеченно сортирую одежду. Шаги приближаются, но я заставляю себя не оборачиваться. Не хочу, чтобы он видел, как я расклеилась. Это так унизительно будет, особенно на фоне того, что ему-то безразлично мое состояние и будущее ребенка.

Но потом слышу голос – мягкий, чуть хриплый, с той самой теплотой, от которой у меня всегда бабочки в животе, и снова плакать хочется. Да что ж такое-то?

— Надь…

Я поворачиваюсь, готовясь к чему угодно – к серьезному разговору, к оправданиям, к разрыву. Но вместо этого вижу Диму, который стоит в дверях с огромным букетом цветов. Розы, ромашки, какие-то яркие штуки, которые я даже не знаю, как называются – все это выглядит так, будто он ограбил цветочный магазин.

— Ты… — я сглатываю, не зная, что сказать. — Ты где был?

— Надь, — он делает шаг ближе, все еще держа букет как щит. — Я это… за цветами ходил.

— За цветами? — почти онемевшим от горя голосом спрашиваю.

— Ну… а как иначе-то? Я сперва офигел, а потом как офигел! — улыбается Донской, а мне снова плакать хочется. Теперь только не от грусти, а кажется от радости. — Надюша, ты чего? Глаза красные?

Донской откладывает букет, садится рядом и начинает обнимать меня. Нежно так. Заботливо, что я таю. Даю волю эмоциям, всхлипываю, уткнувшись ему в плечо, а он гладит меня по голове и что-то теплое приговаривает.

Вот тебе и сюрприз!