23 глава
Женя
Первое собеседование — через три дня после того вечера.
Сижу в светлой гостиной, на мягком диване. Напротив — молодая пара. Он — программист, она — юрист. Девочка четырех лет с косичками выглядывает из-за маминой спины и улыбается мне. Почему-то дети меня очень любят.
— У вас прекрасные рекомендации, — говорит женщина, листая мои документы. — Образование, опыт… Нам все подходит. Когда можете начать?
— Завтра.
Они переглядываются. Улыбаются. Жмут мне руку.
Я выхожу на улицу и понимаю, что ничего не чувствую. Ни радости. Ни облегчения. Пустота…
Потом был первый рабочий день…
Леночка — так зовут девочку — показывает мне свою комнату. Розовые стены, единороги, куклы на полках. Она болтает без умолку, хватает меня за руку, тащит к игрушкам.
— А это моя любимая! Смотри! Ее зовут Принцесса!
Кукла с золотыми волосами. Голубые глаза. Пышное платье.
У Маши была похожая. Только с рыжими волосами. Она называла ее Женей...
Руки начинают дрожать.
— Поиграем? — Леночка смотрит снизу вверх. Ждет.
— Конечно…
Беру куклу — и роняю. Она падает на пол с глухим стуком. Леночка хихикает.
— Ты смешная!
Поднимаю. Пальцы не слушаются. Будто чужие.
За обедом разливаю суп. Горячий, томатный — растекается по белой скатерти красным пятном. Леночка смотрит испуганно.
— Извини, малыш. Извини. Я сейчас…
Убираю, замываю, меняю скатерть. Руки трясутся. В голове — туман.
Что со мной?
Вечером мама Леночки улыбается — но как-то натянуто.
— Все хорошо, — говорит она. — Первый день, бывает.
Бывает. Да. Бывает. Разве не все нервничают в первый рабочий день?..
На второй день я забываю забрать Леночку из студии танцев, как попросила мама Леночки.
Просто — забываю. Сижу на кухне, смотрю в окно. В голове крутится: «Женя, спускайся! Мы приехали за тобой!»
Звонок телефона выдергивает из оцепенения.
— Женя, вы где?! Леночка ждет уже двадцать минут!
Лечу через весь город. Задыхаюсь. Леночка стоит у входа с преподавательницей — губы дрожат, глаза мокрые.
— Ты забыла меня…
— Прости. Прости, солнышко. Я…
Что я могу сказать? Что думала о другой девочке? О той, которая называла меня «моя Женя»? О той, которая сейчас, наверное, тоже плачет — а я не могу ее обнять?
Вечером меня увольняют. Вежливо, с извинениями, с оплатой за два дня.
И я понимаю родителей, искренне понимаю…
***
Потом я устраиваюсь к еще одной семье…
Мальчик. Шесть лет. Тихий, задумчивый. Любит конструкторы и динозавров.
— Вы нам очень понравились, — говорит его мама. — Мишенька обычно к чужим не идет, а с вами сразу нашел общий язык.
Мишенька и правда славный. Сидит рядом, показывает своего тираннозавра.
— У него зубы острые. Как пила. Он всех ест.
— Страшный, — соглашаюсь я.
— Не-а. Он добрый. Просто притворяется.
Почему-то от этих слов хочется плакать.
На третий день в новой семье я случайно разбиваю вазу.
Хрустальную. Старинную. Фамильную, как выясняется. Просто задеваю локтем — и она летит на пол. Разлетается на тысячу осколков. Звон такой, что закладывает уши.
Мишенька выбегает из комнаты.
— Ого! Как в кино!
Стою посреди осколков и не могу пошевелиться. В голове пусто. Гулко. Только звон — все никак не стихает…
Третья семья. Четвертая.
Одна и та же история. Собеседование — отлично. Первые часы — нормально. А потом…
Потом я начинаю путать имена. Называю детей Машей — и сама не замечаю. Они смотрят удивленно, а я не понимаю, что не так.
Потом — замираю посреди игры. Выпадаю из реальности. Ребенок дергает за рукав, а я возвращаюсь не сразу.
Потом — забываю про аллергию. Чуть не даю мальчику печенье с орехами. Мама успевает перехватить. Смотрит так, будто я хотела убить ее ребенка.
Увольняют. Снова. И снова.
Ночью лежу в темноте и не сплю. Смотрю в потолок.
Что со мной происходит?
Я же хорошая няня. Я люблю детей. Я умею...
Умела.
Раньше.
А теперь — не могу. Не могу смотреть на чужих детей и не думать о ней. Не могу слышать детский смех — и не вспоминать ее голос. Не могу обнимать — и не чувствовать пустоту в руках.
Маша.
Моя маленькая Маша.
Не моя.
Никогда не была моей.
Слезы текут сами. Мокнет подушка. Я даже не вытираю — зачем?
***
Через месяц мама начинает смотреть встревоженно.
— Женечка, может, к врачу?
— Я в порядке.
Не в порядке. Но к какому врачу? К тому, который скажет: «У вас депрессия, вот таблетки»? Таблетки не вернут Машу. Не сотрут память. Не заставят сердце болеть меньше…
— Ты почти не ешь. Не выходишь из комнаты.
— Я уже ищу работу.
— Женя…
— Мам. Пожалуйста…
Она отступает. Но я вижу, что она очень переживаетня за ме. Слышу, как звонит тете, как шепчет в трубку: «Не знаю, что с ней... Как подменили... Может, влюбилась неудачно?..»
Неудачно. Да уж. Более неудачно сложно придумать…
Объявление нахожу случайно.
Листаю ленту — бездумно, не вникая — и вдруг цепляюсь взглядом.
«Детский сад „Солнышко". Требуется помощник воспитателя. Полдня. Оплата скромная, но стабильная»…
***
Заведующая — полная женщина с добрыми глазами и седыми волосами — смотрит на меня поверх очков.
— Опыт работы с группой есть?
— Да, я работала воспитателем, но ушла по состоянию здоровья. Сейчас восстановилась, но не могу в полный день перенагружаться.
— Поняла, — кивает она. — Двадцать детей. Все разные. Все одновременно хотят внимания.
— Я понимаю.
— Зарплата небольшая.
— Я знаю.
Она откладывает мои документы. Смотрит долго, внимательно.
— Деточка, — говорит вдруг мягко, — у тебя что-то случилось?
Сглатываю. Горло сжимается.
— Видно?
— Видно. — Она снимает очки, протирает. — Тридцать лет с детьми работаю. И с их родителями. И с нянями. Научилась видеть. У тебя глаза — как у побитой собаки.
Молчу. Что тут скажешь?
— Ладно, — она вздыхает. — Беру тебя. Испытательный срок — две недели.
— Спасибо, — выдавливаю я. — Спасибо вам.
— Не благодари пока. Еще проклянешь меня через пару дней, у нас они все очень активные…
Она была права.
Первый день — ад.
Двадцать детей от четырех до пяти лет. Двадцать голосов. Двадцать пар рук, которые тянутся, хватают, дергают. Двадцать пар глаз — любопытных, требовательных, веселых, капризных.
— Женя Алексанна, а что мы будем делать?
— Женя Алексанна, он меня толкнул!
— Женя Алексанна, я хочу писать!
— Женя Алексанна, смотри, что я нарисовал!
— Женя Алексанна*!!!
К обеду голова раскалывается. Ноги гудят. Горло саднит от постоянных «тише, не бегаем, аккуратнее».
Сажусь в подсобке на перерыв и понимаю, что — не думала о Маше. Три часа. Целых три часа не было времени, не было возможности, не было ни секунды, чтобы провалиться в эту черную яму.
Просто — не успевала.
Вторая неделя.
Начинаю различать детей. Не просто лица и имена, а еще и характеры.
Сережа — тихий мальчик в очках, который строит башни из кубиков и плачет, если они падают. Я иногда сажусь рядом и учу его строить покрепче. Он улыбается — редко, застенчиво — и у меня что-то отпускает в груди.
Даша — громкая, звонкая, с рыжими хвостиками. Носится по группе, сшибая все на своем пути. Не со зла — просто энергии столько, что тело не справляется. Я придумываю для нее «особую миссию» — относить карандаши на место. Она гордится так, будто ей орден вручили.
Максим — угрюмый, молчаливый. Сидит в углу и не играет с другими. Воспитательница говорит, что у него разводятся родители и он сильно переживает.
Однажды сажусь рядом и просто сижу. Молча. Он косится — раз, другой. На третий день вдруг спрашивает:
— А ты тоже грустишь?
Замираю.
— Да, — говорю честно. — Тоже.
— Почему?
— Потеряла кое-кого важного.
Он кивает серьезно. Взросло.
— Я тоже.
И мы сидим молча. Вместе. Два человека, которые потеряли что-то важное. И почему-то — становится чуть легче.
Дома же мне становится хуже.
Вечерами накатывает. Когда некуда бежать, некого успокаивать, не за кем следить. Когда остаешься одна со своими мыслями.
Маша.
Как она там? Ест ли? Спит ли? Кто читает ей сказки на ночь? Кто объясняет, почему небо синее, а трава зеленая?
Помнит ли вообще меня?
Плакала ли, как тогда — под дождем, вцепившись в мою толстовку?
Достаю телефон. Открываю фотографии. Я даже не помню, когда их делала — на прогулке, наверное. Маша с мороженым. Маша на качелях. Маша смеется, и солнце запуталось в ее волосах…
Слезы капают на экран. Вытираю. Капают снова.
Убираю телефон. Потом снова достаю.
Смотрю на контакт «Влад».
Нельзя.
Знаю, что нельзя.
Но так хочется…
Просто — узнать. Как она. Что с ней…
Палец зависает над кнопкой вызова.
Блокирую экран. Откладываю телефон. Зарываюсь лицом в подушку.
Нельзя. Нельзя. Нельзя…
Две недели превращаются в месяц.
Я привыкаю. К шуму. К хаосу. К бесконечным «Женя Алексанна». К липким рукам, которые хватают за юбку. К детским слезам и детскому смеху.
Это не то. Совсем не то, что было с Машей.
Там — была семья. Пусть чужая, пусть временная — но семья. Ужины… Вечера с книжками. Обнимашки.
Здесь — работа. Четкий график. Пришла — отработала — ушла.
Но дети…
Дети не дают провалиться.
Когда Сережа впервые строит башню, которая не падает — и поворачивается ко мне с сияющими глазами — я улыбаюсь. По-настоящему. Впервые за эти недели.
Когда Даша рисует мне открытку с кривыми цветами и надписью «Женя Алексанна» — смеюсь. И что-то теплое расползается в груди.
Когда Максим однажды берет меня за руку — молча, просто так, на прогулке — я не плачу. Хотя хочется.
Дети спасают. По чуть-чуть. По капельке. Вытаскивают из черной ямы, в которую я почти упала.
Но ночами — по-прежнему больно.
Ночами я лежу в темноте, смотрю в потолок и думаю о том, что у меня может никогда не быть своих детей. Врачи говорили — шансы небольшие, да и… А смысл, если у меня даже любимого человека нет?
Нет…