35 глава

Женя

Мы разговариваем несколько часов. Не о серьезном. Не о нас. О глупостях, о мелочах, о том, что казалось бы не имеет значения, но из чего на самом деле состоит жизнь. Он рассказывает, как в детстве мечтал стать летчиком и собирал модели самолетов, и они до сих пор лежат где-то на антресолях в старой квартире его родителей. Я рассказываю, как однажды покрасила волосы в фиолетовый перед выпускным и мама не разговаривала со мной три дня, а потом сказала, что ей даже нравится, но ей сложно в этом признаться.

Он смеется, и его плечо вздрагивает рядом с моим, и от этого по всему телу разливается тепло…

Иногда мы замолкаем, тишина между нами ощущается уютной. Он берет мою руку и переплетает наши пальцы, и мы сидим так, глядя, как темнота за окном медленно отступает, уступая место рассвету — бледному, с розовой полосой у горизонта.

— Женя, — говорит он в какой-то момент, когда небо становится из серого голубым, и первые лучи ложатся на паркет длинными прямоугольниками.

— М?

— Я хочу попробовать. С тобой… Я хочу быть с тобой, и я понимаю, что не заслуживаю этого, и что ты имеешь полное право послать меня, и что три месяца назад я сделал все, чтобы ты никогда не захотела меня видеть, но…

— Влад.

— Подожди. Дай договорить, потому что если я остановлюсь, то не смогу начать заново. Я хочу быть с тобой. Не тайно, не украдкой, не по ночам на кухне. Чтобы Маша знала, чтобы все знали. Я хочу чтобы ты жила с нами, и готовить тебе ужин, когда ты устанешь, и засыпать рядом с тобой, и просыпаться, и видеть тебя первым, и знать, что ты никуда не уйдешь, потому что ты сама решила остаться. Не потому что я плачу тебе зарплату, не потому что Маша к тебе привязалась, а потому что ты хочешь быть здесь. Со мной.

Он замолкает. Его пальцы сжимают мою руку крепче, и я чувствую, как напряжено все его тело, от плеча до кончиков пальцев, будто он готовится к удару.

Я смотрю на него в утреннем свете — на профиль, на тени под глазами, на линию челюсти, на губы, которые целовали меня несколько часов назад с такой нежностью, что я до сих пор чувствую их на своей коже. И думаю о том, что умный, правильный, разумный ответ — это «мне нужно подумать». Или «давай не торопиться». Или «я не готова».

А потом думаю о том, что три месяца разумности едва не убили нас обоих.

— Мне страшно, — говорю честно.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, и в его глазах нет разочарования, потому что он ждал этих слов, потому что ему тоже страшно, и он это знает, и не пытается делать вид, что нет.

— Мне тоже, — отвечает тихо.

— Я боюсь, что ты снова... Что однажды утром ты проснешься и решишь, что все это была ошибка, и я снова окажусь на улице, только в этот раз будет еще хуже…

Он разворачивается ко мне всем телом, берет мое лицо в ладони и заставляет смотреть ему в глаза.

— Не сделаю, — говорит. — Женя, я не сделаю. Я знаю, что мои обещания сейчас стоят немного, потому что я уже показал, на что способен, когда пугаюсь. Но я могу только одно — каждый день доказывать, что в этот раз все иначе. Не словами. Делами. Каждый день. Столько, сколько тебе понадобится, чтобы поверить…

Я смотрю ему в глаза — серые в утреннем свете, усталые, покрасневшие от бессонницы и от чего-то еще — и вижу в них то, что он так долго прятал. Не желание, не страсть, не голод. Решимость. Непоколебимую решимость человека, который наконец перестал убегать.

— Хорошо, — говорю.

— Хорошо?

— Давай попробуем.

Несколько секунд он не двигается, не дышит, будто боится, что ослышался. Потом выдыхает и прижимается лбом к моему лбу, и его руки соскальзывают с моего лица на плечи, и он притягивает меня к себе и обнимает.

— Спасибо, — выдыхает в мои волосы.

— Пока не за что, — бормочу ему в плечо. — Мы еще даже не начали.

— Начали, — говорит. — Уже начали.

Мы сидим так, обнявшись на полу, у окна, утреннее солнце ползет по паркету, добираясь до наших босых ног, и я чувствую его губы на моем виске, его дыхание в моих волосах, тепло его тела вдоль всего моего тела, и мне хорошо.

А потом он говорит то, о чем мы оба думаем:

— Маша.

Одно слово. Холодок проходит по моему позвоночнику.

— Да, — отстраняюсь, смотрю на него. — Маша…

Мы оба знаем. Маша очень хорошо ко мне относится. Маша просила как подарок на день рождения возможность со мной общаться. Маша засыпает лучше, если я рядом…

Но одно дело, когда ребенок фантазирует о том, как было бы здорово, если бы папа и Женя были вместе. И совсем другое, когда это перестает быть фантазией и становится реальностью, в которой нужно жить каждый день. Когда чужая женщина действительно занимает место рядом с ее папой, место, которое когда-то принадлежало маме. Когда абстрактное «было бы здорово» превращается в конкретные завтраки, и прикосновения, и закрытые двери спальни, и перестроенный быт…

Дети чувствуют иначе, чем говорят. Маша может хотеть этого в теории и не выдержать на практике.

— Я не знаю, как ей сказать, — Влад проводит ладонью по лицу. — Я никогда не приводил домой женщин после Кати. Она не знает, как это… Для нее Женя — это Женя, няня, подруга, близкий человек… Но Женя — папина девушка...

— Звучит странно, — говорю тихо.

— Звучит страшно, — поправляет он. — Если она не примет... Женя, если она не примет — это будет катастрофа. Для нее, для тебя, и… для нас.

— Может, не стоит торопиться, — предлагаю. — Не говорить сразу. Пожить так некоторое время, дать ей привыкнуть к тому, что мы больше времени проводим вместе, а потом…

— Ты права, — кивает.

Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я читаю то же, что чувствую сама — облегчение от принятого решения и тревогу от всего, что за ним стоит. Он наклоняется и целует меня, коротко, мягко, в уголок губ.

— Нам нужно привести себя в порядок, — говорю, потому что солнце уже высоко и Маша может проснуться в любую минуту. — Если она увидит нас вот так, на полу…

— Будет допрос с пристрастием, — он усмехается и встает, протягивая мне руку.

Я хватаюсь за нее, и он поднимает меня одним движением, и по инерции я оказываюсь слишком близко, прижавшись к его груди, и его рука автоматически ложится мне на поясницу, и мы замираем так на секунду, и я чувствую, как его большой палец рисует маленький круг на моей спине поверх футболки, и от этого жеста хочется закрыть глаза и никуда не двигаться.

— Иди, — шепчет. — Пока я еще помню, что мы решили не торопиться…

Улыбаюсь и отступаю, и его пальцы соскальзывают с моей спины, и мне мгновенно становится холодно там, где только что было его прикосновение.

Иду в гостевую, переодеваюсь, потом умываюсь, пытаюсь привести в порядок волосы. Из зеркала на меня смотрит женщина с припухшими от поцелуев губами, красными от бессонницы глазами и выражением лица, которое невозможно скрыть никаким макияжем. Я выгляжу счастливой. И это видно за километр.

Нужно взять себя в руки. Хотя бы попытаться.

Волосы собираю в хвост, потому что о вчерашних локонах не может быть и речи. Щиплю себя за щеки вместо румян и выхожу из комнаты.

На кухне уже пахнет кофе и чем-то сладким. Влад стоит у плиты, и на нем свежая футболка и те же домашние штаны, волосы влажные от душа, который он, видимо, принял за те десять минут, что я приводила себя в порядок. На сковороде шипят блинчики.

— Ты готовишь? — спрашиваю, и он оборачивается, и его теплый взгляд заставляет сердце на секунду замереть.

— Я умею ровно три блюда. Блинчики — одно из них.

— А два других?

— Яичница и бутерброды. Но бутерброды — спорная кандидатура.

Сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку кофе, которую он ставит передо мной, и смотрю, как он переворачивает блинчик, и мне кажется, что это самое обычное утро нашей общей жизни.

Потому что вот-вот проснется Маша, и нам придется надеть маски, и снова стать «Владом Андреевичем» и «Женей-няней», и делать вид, что ничего не изменилось. И я не знаю, смогу ли.

— Доброе утро!

Маша появляется в дверях кухни — растрепанная, в пижаме с единорогами, со следами подушки на щеке и медведем подмышкой. Она трет глаза кулаком, зевает, ее взгляд скользит от Влада к плите, от плиты к столу, от стола ко мне.

Ко мне.

Она моргает. Убирает руку от глаз. Моргает снова.

— Женя?

— Доброе утро, солнце.

— Ты... ты здесь? Ты ночевала здесь?

— Было поздно, и снег пошел, папа предложил остаться, — говорю. Голос звучит нормально, ровно, и я горжусь собой, потому что внутри все совсем не ровно.

— Дороги были скользкие, — добавляет Влад, не оборачиваясь от плиты, и я благодарна ему за эту подстраховку, хотя в его голосе слышна та же натянутая нейтральность, что и в моем.

Маша стоит и смотрит на нас. Несколько секунд, которые тянутся мучительно долго. А потом ее лицо озаряется, и она бросается ко мне и обнимает, запрыгивая почти на колени.

— Класс! Значит, ты завтракаешь с нами?! Папа, ты блинчики делаешь?! С шоколадом?! Женя, ты любишь блинчики с шоколадом? Я люблю с шоколадом и со сгущенкой, но папа говорит, что сгущенка с шоколадом — это перебор, а я говорю, что это идеально!

Я обнимаю ее, утыкаясь носом в ее макушку, и запах детского шампуня, и ее теплое тельце на моих коленях, и ее бесконечная болтовня — все это обрушивается на меня с такой силой, что я снова чувствую, как щиплет глаза.

Завтракаем втроем. Блинчики у Влада получаются неровные, с кружевными краями и коричневыми пятнышками, далекие от совершенства, но Маша поглощает их с таким энтузиазмом, что через пятнадцать минут тарелка пуста. Я ем медленнее, потому что каждые несколько секунд ловлю на себе его взгляд — быстрый, почти неуловимый, который он тут же отводит, если Маша поворачивается в его сторону.

И я отвожу тоже. Мы играем в эту игру вдвоем — посмотреть, отвести, снова посмотреть, снова отвести, — и каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, у меня внутри что-то сжимается и тут же расправляется, как пружина.

Маша, кажется, ничего не замечает. Она слишком занята блинчиками, рассказом о том, что ей приснился фиолетовый дракон из мультика, и планами на день.

— Пойдемте в парк! — заявляет она, облизывая шоколад с пальцев. — Там же аттракционы! И колесо обозрения! И эта штука, которая крутится!

— Карусель? — подсказывает Влад.

— Да, карусель! И горки! Пойдемте! Втроем! Женя, ты же не уедешь?

— Не уеду, — обещаю, и Маша вскидывает обе руки вверх в победном жесте, роняя медведя на пол.

Едем в парк.

Андрей за рулем, мы с Машей на заднем сиденье, Влад — впереди. Маша сидит рядом, болтает ногами, и перечисляет все аттракционы, на которых хочет покататься, загибая пальцы. Пальцев не хватает, она начинает загибать мои.

— А еще там тир! И сладкая вата! И попкорн! И…

— Маша, мы только позавтракали, — Влад оборачивается с переднего сиденья.

— Это было час назад!

— Сорок минут.

— Целых сорок минут! Я уже проголодалась!

Я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Андрея — тот едва заметно улыбается, глядя на дорогу, и мне кажется, что он знает. Или догадывается. А может ему все равно, и эта улыбка — просто от Машиной непосредственности. Хочу верить во второе.

Парк залит солнцем и укутан снегом. Деревья стоят в инее, дорожки расчищены, и людей немного — суббота, утро, холодно. Маша вырывается вперед, бежит по аллее, ее красную куртку хорошо видно издалека.

Мы идем следом. Рядом. Плечо к плечу, но не ближе. На расстоянии, которое со стороны выглядит нормальным — двое взрослых, идущих за ребенком. Ничего особенного.

Но воздух между нами вибрирует. Его рука в перчатке рядом с моей, и каждый раз, когда наши пальцы почти соприкасаются, я чувствую это «почти» всем телом.

— Женя! — Маша машет нам от карусели. — Идите быстрее!

Ускоряю шаг, и его рука на секунду касается моей поясницы — легко, мимолетно, будто случайно, — и убирается, когда Маша оборачивается. Я невольно втягиваю воздух.

— Ты издеваешься? — бормочу, не поворачивая головы.

— Совершенно не представляю, о чем ты.

Но я слышу в его голосе улыбку.

Маша катается на каруселях трижды подряд, а мы стоим у ограждения и наблюдаем, и его плечо упирается в мое, и он не отодвигается, и я не отодвигаюсь, и это тайное, крошечное соприкосновение через два слоя зимней одежды заставляет мое сердце биться чаще.

— Она нас убьет, если узнает вот так, — говорит он, глядя, как Маша проносится мимо на белом коне с золотой гривой.

— Не узнает. Мы ведем себя идеально.

— Ты третий раз за минуту посмотрела на мои губы.

Отворачиваюсь, чувствуя, как вспыхивают щеки, и этот румянец невозможно списать на мороз, потому что мороз не бывает таким жарким.

— Неправда, — бормочу.

— Правда, — и его голос звучит так мягко, так тепло, что хочется развернуться и поцеловать его прямо здесь, у карусели, на глазах у случайных прохожих и Маши на белом коне.

Не целую, конечно.

Маша слезает с карусели и тащит нас к колесу обозрения. Влад покупает билеты, и мы садимся втроем в одну кабинку. Маша прижимается носом к стеклу, когда кабинка начинает подниматься.

— Смотрите! Вон наш дом! И школа! И... нет, это не школа, это что-то другое. Но там рядом школа!

Кабинка поднимается выше, город раскрывается внизу — белый, солнечный, с крошечными фигурками людей на тротуарах. Маша перебегает от одного окна к другому, а Влад сидит напротив меня, и здесь, в замкнутом пространстве кабинки, мы можем позволить себе чуть больше.

Он протягивает руку и касается моего колена. Просто кладет ладонь и оставляет ее там, пока Маша не смотрит. Тепло его руки проникает сквозь ткань колготок, и я накрываю его ладонь своей и переплетаю пальцы, и мы сидим так, пока кабинка медленно ползет к вершине, и мир внизу становится маленьким и незначительным.

Маша оборачивается, и мы разжимаем руки одновременно, синхронно, как заговорщики.

— Там парк! — показывает она в окно. — И озеро! И уточки! Можно мы их покормим?

— Они улетели на юг, Маш.

— Не все! Некоторые остаются! Я читала!

После колеса — горки. Маша скатывается вниз, визжа от восторга, а мы стоим внизу и ждем ее, и он наклоняется к моему уху.

— Ты замерзла?

— Нет.

— У тебя нос красный. Я бы согрел, но…

— Влад.

— Что?

— Перестань.

— Не могу, — говорит просто, и его дыхание обжигает мочку моего уха, и внутри у меня все переворачивается, и я делаю шаг в сторону как раз в тот момент, когда Маша подбегает к нам, волоча за собой ледянку.

— Еще раз! Нет, два раза! Нет, пять!

— Один, — Влад поднимает палец. — И потом обедать.

Она катается три раза, потому что торговаться Маша умеет лучше некоторых бизнесменов, и мы стоим рядом, и я чувствую, как его мизинец цепляется за мой…

Потом он убирает руку, потому что Маша бежит к нам, и я невольно делаю полшага вправо, создавая между нами приличное расстояние.

— Я голодная! — объявляет Маша, раскрасневшаяся, с мокрой челкой, вылезшей из-под шапки. — Очень-очень!

Идем в кафе у выхода из парка. Уютное, с деревянными столами и большими окнами, через которые видны заснеженные дорожки и детская площадка. Маша заказывает пасту и горячий шоколад, я — салат и чай, Влад — стейк и черный кофе.

Мы сидим друг напротив друга — Влад и Маша по одну сторону, я — по другую, — и я ловлю себя на том, что веду себя подчеркнуто отстраненно. Смотрю в тарелку, в окно, на Машу, на официантку, на картину на стене — куда угодно, только не на него. Потому что если посмотрю — он увидит, и я увижу, и Маша увидит, как мы друг на друга смотрим, и все наши усилия по конспирации рухнут…

Влад, кажется, делает то же самое. Режет стейк с преувеличенной сосредоточенностью, отвечает на Машины вопросы односложно, и только когда она отвлекается на телефон, позволяет себе быстрый взгляд в мою сторону — обжигающий, мгновенный, от которого у меня подкашиваются колени даже сейчас, когда я сижу.

Маша откладывает телефон и берет кружку с горячим шоколадом обеими руками. Делает глоток, ставит кружку, и я вижу на ее верхней губе шоколадные усы, и тянусь через стол с салфеткой, чтобы вытереть.

— Я сама, — отмахивается она, но берет салфетку и вытирает кое-как, размазывая шоколад по щеке.

Я тянусь снова, и в этот момент Влад тоже тянется — дать ей другую салфетку — и наши руки сталкиваются над столом. Мы оба отдергиваем руки, и оба смотрим в разные стороны, это так неловко и так очевидно, что повисает пауза.

Маша вытирает щеку. Кладет салфетку. Смотрит на Влада. Потом на меня. Потом снова на Влада.

И вздыхает.

Так по-взрослому вздыхает, с таким терпеливым усталым выражением на лице, что у меня на секунду останавливается сердце.

— Ладно, — говорит она, складывая руки на столе. — Я все поняла.

Внутри у меня все обрывается. Смотрю на Влада, он смотрит на меня, и в его глазах — тот же ужас, который я чувствую.

— Что ты поняла, малыш? — спрашивает он, голос звучит нормально, может быть, чуть напряженнее обычного.

— Все, — повторяет Маша и берет вилку, накручивая пасту. — Я не маленькая, пап.

— Маша, о чем ты…

— О вас, — она поднимает глаза и переводит взгляд с него на меня и обратно. — Вы весь день друг от друга отскакиваете. Как мячики. Я подхожу, вы в разные стороны. Я отхожу, вы опять рядом. Думаете, я не вижу?

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не могу. Горло сжалось, и ладони вспотели, и мне хочется спрятаться под этот деревянный стол и остаться там навсегда.

— И утром, — продолжает Маша невозмутимо, накручивая пасту с видом человека, который ведет светскую беседу. — Женя была в твоей футболке, пап…

Влад откидывается на спинку стула и закрывает глаза на секунду. Его кадык дергается — сглатывает.

— Маша, — начинает он.

— Если вы боитесь моей реакции, — она перебивает его и кладет вилку, — то зря. Я люблю вас обоих, — говорит Маша. У нее серьезный тон, ровный, без детского кривляния и капризных ноток. Так говорят взрослые, когда произносят что-то важное и хотят, чтобы их услышали. — Я люблю тебя, папа. И я люблю Женю, пап. И мне будет очень хорошо, если между вами все будет хорошо.

Я чувствую, как по щеке скатывается слеза, и вытираю ее быстро, пока Маша не заметила, но Маша замечает все, конечно она замечает, и ее лицо на секунду смягчается.

— Только не плачь, Жень, — говорит она. — А то я тоже заплачу, а у меня тушь.

— У тебя нет туши, — хриплю.

— Ну вот когда будет, я буду готова не плакать, — и она ухмыляется, и этот проблеск обычной, привычной Маши разряжает напряжение, и я тихо выдыхаю, и Влад рядом с ней тоже выдыхает.

Маша берет свою кружку с шоколадом, делает большой глоток, ставит на стол и поворачивается ко мне.

— Женя, переезжай к нам.

Мир снова замирает. Я смотрю на нее, открываю рот, закрываю, снова открываю.

— Маша, это… Это не так просто. Мы только… Мне нужно время, и…

— Почему? — она искренне не понимает, и в этом непонимании — вся детская логика, прямая и неопровержимая. — У нас есть комната. Хотя, скорее всего, ты теперь будешь с папой спать. И ты все равно проводишь у нас все время. И так ты не будешь ездить через весь город, и мы будем завтракать вместе каждый день, и ужинать, и ты будешь укладывать меня спать, и…

— Маша, солнце, подожди, — пытаюсь найти слова, чтобы объяснить ей то, что сама с трудом понимаю. — Это серьезное решение, и взрослые обычно...

Маша смотрит на Влада. Влад молчит. Я жду, что он скажет что-то разумное, что-то про «не будем торопиться», про «дадим Жене время», про все то правильное и осторожное, о чем мы говорили сегодня утром…

Он смотрит на меня.

И кивает. Медленно, серьезно, глядя мне прямо в глаза.

— Переезжай к нам, — говорит негромко. — Пожалуйста.