Глава 17

В пятницу Лара традиционно просидела в офисе допоздна, заканчивая все, что не успела в течение недели. Заодно, пока работа горела в руках, надеялась добраться до той части дел, что в другие времена всегда планировала на субботу. В своей завтрашней продуктивности она сомневалась.

От тишины вокруг немного звенело в ушах. Наверняка в офисе уже не было ни души, даже она сама обычно уходила пораньше и, уже вернувшись в свои чертоги, снова бралась за документы, но этим вечером смена обстановки точно не пошла бы ей на пользу, а напротив, навевала бы мысли, которых Лара избегала с того дня, как был куплен билет на поезд. И последние лет восемь, если не десять. Меньше вспоминаешь — меньше болит. Золотое правило для всех желающих выжить после купания в бочке с дегтем.

Когда Лара была совсем-совсем юной, не вспоминать было слишком тяжело. Все ее беды и вопросы всегда возвращались: днем, едва выдавались свободные от учебы или других занятий полчаса, ночами вместо сна — и так по кругу. Годами. Потом, очень внезапно стало как будто бы легче, и она опрометчиво подумала, что все. Время прошло, забрало переживания, присыпало их песком или чем потяжелее.

Оказалось, сроки давности ни причем. Просто на последнем курсе магистратуры Лара начала действительно много работать. С раннего утра и до глубокой ночи. Вечная усталость обернулась волшебной таблеткой: никаких мыслей, кроме как о выполнении полученных от адвоката-наставника задач, никакого самокопания. Наконец, Лара получила шанс засыпать, едва касаясь любой частью тела кровати — и это было избавлением, пусть и не безграничным.

Конечно, боль возвращалась. И возвращалась со всей накопленной силой, обрушивалась, стоило натолкнуться на внезапный триггер. Любое воспоминание, любой, самый слабый отголосок, связанный с прошлым, бил в цель, но Лара методично заставляла себя принять то, что случилось.

И приняла. И смирилась, что в действительности боль останется навсегда. И научилась ее не замечать. Прекратила жалеть себя и страдать в сослагательном наклонении.

В этом году не замечать тяжелее.

У ее беды через восемь дней двадцатилетие.

Грядет своеобразный юбилей.

Лара еще прежде поняла, что круглые даты личных трагедий всегда как будто шокируют сознание, поэтому их игнорировать не выходит. Они воспринимаются как некий рубеж, как повод для переосмысления произошедшего. Того, что стало с тобой. Того, что стало с твоей когда-то семьей. Очередной неизбежный виток страдания для тех, кто не сумел забыть.

Глубоко-ранящие, выбивающие из колеи кусочки другой жизни, почти чужой — до того давно она была покинута, ничем не привязанная к нынешней Ларе, — разматывались в голове, как бесконечная катушка пленки. И осознание исчезнувшей связи почему-то вызывало панику и давление в груди. Ничего не поделаешь, память — главный источник сожалений.

Рубеж он и есть рубеж. Нужно просто его перейти.

Домой Лара засобиралась только после десяти. Добравшись до холла, она напоследок бросила взгляд вдаль коридора: в одиннадцатом часу тусклый свет лился лишь из-под одной двери. Руководитель их отдела не торопился домой. Впрочем, как обычно.

Нажав на горевшую зеленым кнопку вызова лифтов, Лара вздохнула то ли с раздражением, то ли с сочувствием. Вопреки доводам разума Денис, как и все любившие себя пожалеть люди, иногда чересчур ее бесил.

Вместе с пониманием (она действительно его прекрасно понимала) в комплекте шла злость: он своей болью упивался — и упивался с размахом. Думал, наверное, что никто ничего не видит и не знает, но и Лена уже давно все поняла, и Лара, даже без ее объяснений, всегда замечала в нем главное — потухший взгляд и полное равнодушие ко всему на свете.

Эгоист чертов. Затянувший просто за компанию в свое болото Лену. Не понимающий самых простых вещей.

Ведь так немного надо, если ты давно полумертвый внутри: сцепи зубы и умело прикидывайся целым и невредимым, чтобы не вызывать у остальных ни беспокойства, ни желания добить. А главное — не подпускай близко к себе нормальных людей и не порти им жизнь. Тебя они уже не спасут, а вот ты их погубишь с легкостью.

Еще одно золотое правило для тех, кто в бочке с дегтем успел захлебнуться. Иногда Лара едва сдерживалась, чтобы Денису об этом правиле не рассказать.

Дома половину ночи она провела на кухне, медленно потягивая виски в надежде почувствовать хотя бы намек на сонливость. Пустыми глазами безотрывно следила за пламенем свечи, стоявшей на столе. Думать о том, куда через несколько часов отправится поезд, не хотелось. Квартира словно пропиталась тяжелой и густой северной тоской. Той самой, что была в прошлом оставлена родному Петербургу.

В нем вообще много чего осталось.

Петербург — это боль. Он пронизан ею от брусчатки под ногами до неба над головой: куда не посмотри — везде найдешь воспоминание.

Петербург — город-летопись ее жизни. Двадцать лет назад он был городом счастья. И стал городом горя и рухнувшей веры. Городом, где ей растоптали сердце и перебили душу.

Любимый город, и в нем невыносимо жить. В нем в восемнадцать лет она чувствовала себя обессилевшей, иссушенной до последней капли крови старухой.

Этот город утром ждет ее к себе.