Глава 14

Афина

— Эй! Ты чего тут сидишь? Что-то не так?

Марат заходит в ванную. Рубашка нараспашку, недовязанный галстук свисает вниз правым концом.

— Угу, — морщусь. — Сейчас только таблетка подействует.

— Что за таблетка? — в два шага доходит до мраморной столешницы со встроенной раковиной. Сгребает коробочку и подносит к глазам.

— Но-шпа?

— Угу. У меня довольно болезненные месячные.

— А-а-а, значит, начались?

Может быть, я параноик. А может, так на мне сказывается чертов ПМС, но в голосе Марата мне чудится облегчение. И оно явно как-то связано с тем обстоятельством, что кроме нашего самого первого раза, он всегда был осторожен и использовал презерватив.

— Начались, да. — Я снова кривлюсь, переживая болезненный спазм.

— Ты обращалась к врачу? Если нужно, я мог бы попросить маму посоветовать хорошего.

Усмехаюсь. Веду подушечками пальцев по его нахмуренным бровям и отрицательно качаю головой.

— Не надо. Врачи тут бессильны. Просто у некоторых женщин это проходит так. Мне не повезло.

— Как знаешь, — глядит на меня с сомнением. — Давай-ка, вставай. Отнесу тебя в кроватку.

— Перестань, — улыбаюсь, тронутая до глубины души его заботой. Вот вроде бы уже должна была привыкнуть к такому отношению, не зря ведь говорят, что к хорошему привыкаешь быстро, а нет. Нет у меня привычки. Все, что бы он ни делал, умиляет меня ужасно. До колючего кома в горле. До рези в глазах и сладкой тянущей боли под ребрами. Неужели он настоящий и, что главное, мой? — Это всего лишь месячные. Я не умираю. Да и некогда мне разлеживаться. У нас сегодня совещание с инвесторами.

— Я и один с успехом его проведу.

— Ни за что! Я не брошу тебя на съедение волкам.

— Это кто волк? Коваленко, что ли? — Марат ревниво сощуривается. Вот же дурачок! Закатываю глаза:

— Он будет там не один. И, кстати, мне уже лучше.

— Уверена?

— На все сто. Иди, одевайся, и не мешай собираться мне. Я похожа на пугало. — Скольжу придирчивым взглядом по собственному отражению в зеркале. И все-таки хирурги потрудились прекрасно. Если в лице и сохранилась какая-то асимметрия, то ее никто, кроме меня, не видит.

— Ты красавица. — Целует в плечо.

Собираемся быстро. Выходим на улицу. А там такое лето, что голова кругом. Так жаль, что его дни проходят мимо. Нам хоть бы на выходные вырваться, чтобы успеть поймать его за пегий душистый хвост. Мечты-мечты. Особенно завидно становится, когда звонит Сергеевна. Им там, на озере, хорошо…

— Какая жара. Сдохнуть просто, — ругается Марат, вместо водителя открывая дверь у меня перед носом.

— Сейчас бы в Беляево, — тяну мечтательно.

— Немного же тебе надо для счастья.

— Немного, — соглашаюсь. — Так что можешь уже перестать спускать на меня деньги.

— А мне нравится! Спускать. Кого, как не тебя, мне радовать?

— Тот браслет был очень дорогой, Марат.

— Все самое лучшее для моей женщины.

Ну, вот и что с ним поделать? А с собой? Я ведь чувствами к нему, как кровеносной системой, пронизана… Ранит — истеку, как кровью. Трясу головой, отгоняя иррациональные страхи. Марат рядом, уткнувшись в планшет, изучает какие-то графики. Рисую большим пальцем в центре его ладони сердечко. Глупо и совершенно по-детски метя.

— Я тоже тебя люблю, — бросает Марат, ни на миг не отрываясь от работы. Мои страхи стихают, улыбка растягивает губы. И даже живот уже не ноет так сильно.

В офисе привычная суета. Расходимся по кабинетам. Марат выделил мне небольшой, но светлый, неподалеку от своего, как я и просила. Прохожусь еще и еще раз по своим записям. Конечно, при случае Марат всегда меня подстрахует, но мне важно справиться самой и доказать, что я не зря занимаю свое место. Я хочу, чтобы меня оценили как профессионала своего дела. Отметили не только мою красоту, но и ум, позволяющий быть достойной опорой для такого мужчины, как господин Панаев. Это добавит очков в мою довольно скудную копилку, когда он решит представить меня родителям в качестве своей женщины. Рано или поздно это все равно произойдет. И я хочу быть на сто процентов готова к этому событию.

Как исполнители, мы с Маратом, и еще несколько ключевых сотрудников офиса, приходим в конференцзал первыми. Остальные подтягиваются постепенно. В принципе, все знакомые лица. Кроме разве что Фариза Дадашевича. Перед каждым папка с подготовленным мною набором предложений и небольшим отчетом по тому, что мы уже успели сделать. Слово берет Марат. Все как всегда — презентация, слайды, рассказ о нашей командировке.

— Однако. А я тебе, Марат, говорил, бери Афину — не пожалеешь. Смотри, как лихо все завертелось, — ухмыляется Коваленко, скользя по мне липким взглядом. Пальцы Марата сжимаются поверх стола. Под загоревшей кожей отчетливо проступают вены.

— Стоит отметить, что Марат Маратович проделал колоссальную работу, заключив самый первый контракт. Другие бренды ведут себя гораздо более благосклонно, когда понимают, что идут не на пустое место, — признавая очевидное, делаю комплимент своему мужчине. Марат дежурно мне улыбается. А я, признаться, рассчитывала совсем на другой эффект. На то, что он хотя бы расслабится, ведь лично у меня от напряжения сдавливает виски.

Наконец, разговор перебрасывается на другие проекты. Люди, которые больше не нужны, тихонько уходят. Приходят новые. Секретари разносят чай-кофе и легкие закуски. Меняют бутылочки с водой. Я, наверное, тоже могу идти. Боль в животе опять вернулась, и все, о чем я могу думать, так это о том, как поскорее закинуться обезболивающим. Ловлю взгляд Марата. Без слов спрашиваю: я больше не нужна? Он, соглашаясь, прикрывает глаза. Я выскальзываю тенью из-за стола как раз в момент, когда Фариз Дадашевич с сомнением замечает:

— … терять кусок драгоценной земли из-за какой-то девки?

Он даже не потрудился убедиться, что я ушла. Впрочем, чему я удивляюсь? Богатые люди зачастую такие. Им на других людей просто плевать. Они для них — грязь под ногами. Помеха их грандиозным планам.

— Афина — очень ценный специалист. — Надо же! Первым за меня, как ни странно, вступается Коваленко. Застываю у двери, прислонившись к стенке. Прикрываю глаза. — Эту сделку Марату предложил я.

— И потом, Фариз, дело ведь не только в Афине. Там дети. Не знаю, в курсе ли вы, но буквально через дорогу от лагеря располагается детский дом… — опять вступает в разговор Марат. Ну, молодец же! Молодец! Не повелся на провокацию. Нашел нужные слова. Видно, для этого и взяв паузу. Я морщусь, отлепляюсь от стенки и, понимая, как неловко будет, если кто-то застанет меня подслушивающей, возвращаюсь к себе. Пару минут просто сижу в кресле, наслаждаясь тишиной. Но боль усиливается. Сиди — не сиди, а таблетку мне нужно принять. Потрошу сумочку в поисках блистера с Но-шпой, но не нахожу.

— Черт!

Вздыхаю. Ситуация не безвыходная. У секретарей в приемной наверняка есть аптечка. Выхожу из кабинета. А там какой-то переполох. Девочки мечутся. Кто-то ругается. Ловлю одну из помощниц за руку:

— Что такое?

— Марат Маратыч подрался с кем-то из инвесторов.

Не может быть! Только не Марат. Я не знаю более сдержанного и воспитанного человека. Он ни за что не станет пускать руки в ход. Он же какими-то единоборствами занимался. А там это первое правило!

Прижав руку к животу, несусь по коридору. Дверь в конференцзал резко открывается, отлетает, ударившись в стену, и останавливается, пойманная нетвердой рукой вывалившегося в коридор Коваленко. Выглядит он ужасно. Дико… Глаза навыкате, бешеная пена пузырится в уголках губ. Я испуганно замираю. Тело деревенеет, перед глазами кружится. Однажды я уже имела несчастье видеть его таким. И ничем хорошим это для меня не обернулось. Меня охватывает настоящий ужас, от которого все кругом становится медленным-медленным. Как в слоу-мо, между нами танцуют щедро золоченные льющимся из окна светом пылинки, растягивается, кривится безумным оскалом его рот, подурневшим лицом идет страшная судорога. И будто сквозь толщу воды я слышу:

— Сгною. Тебя… Щенка этого сгною. Слышишь?

Коваленко тянет ко мне руку с хищно скрюченными пальцами. Горло саднит. Криком и невысказанным страхом. Жутко. Стыдно… Я ведь еще помню, как просила его, нет, умоляла перестать. Потому что не за себя просила. И тогда, и сейчас… Потом клялась себе, что этого никогда больше не повторится. А теперь, наверное, снова придется просить. Чтобы он не трогал Марата.

Впрочем, вместо просьб с губ почему-то срывается:

— Ты совсем спятил…

Он спятил! Два года, как мы расстались! Два чертовых года… А Владимир все не угомонится. И не простит. Кого, кстати? Себя?! Уж если кого и винить, что у нас ни черта не вышло, так это его самого.

— Это ты! Ты во всем виновата. Приворожила меня, да? Скажи, приворожила?!

Бросается ко мне, готовый — что? Сломать меня по починенному? С трудом сросшемуся? И не успевает. Потому что из конференцзала выскакивает Марат и что есть сил его от меня отталкивает. За ним с темным лицом выходит Панаев старший.

— Немедленно прекратить! Марат!

Я как в дешевой мелодраме. Горький, совершенно неуместный в сложившихся обстоятельствах хохот срывается с губ. Пытаюсь его сглотнуть. И давлюсь им, давлюсь… Кашляю. Задыхаюсь…

— Все хорошо! Афина. Посмотри на меня! Все хорошо.

— Это из-за меня? Извини, я не хотела.

— Чушь! Ты-то тут при чем? Не надо. Слышишь? Перестань! Ну?

Дышу глубоко, медленно, чувствуя, как каждый вдох растекается холодком по глотке.

— Прости. Прости, мне уже лучше.

— Вот и славно. — Марат судорожно сжимает и разжимает пальцы. На сбитых костяшках кровь.

— Если ты закончил, жду тебя через пять минут у себя в кабинете, — тихим, бесконечно усталым голосом замечает Марат Арзасович. Он не скрывает своего разочарования. А Марат хоть и пытается, очень плохо маскирует боль, которое то ему причиняет. — Пойдем, Фариз, и прими, пожалуйста, мои искренние извинения за эту омерзительную сцену.

Марат не бросает меня, не устремляется за отцом следом, но… По правде мне от этого только хуже. Я чувствую себя так плохо, как, может быть, никогда еще до этого не чувствовала. Я же понимаю, как унизительно для него все происходящее. Не знаю, как… чем… каким органом я это улавливаю, ведь Марат никак не показывает мне своих истинных эмоций, но этого и не требуется. Я просто чувствую, что ему впервые в жизни стыдно перед отцом — его самым большим, может быть, единственным даже авторитетом. И ведь я тому виной стала. И как теперь принять эту мысль?

— Извини меня.

— За что?

— Я не знаю.

— Не знаешь, а прощения просишь. Брось. Коваленко нарвался и получил по заслугам.

Растерянно хлопаю ресницами. В голове миллион вопросов…

— Что значит — нарвался?

— Он тебя оскорбил.

Так я и думала. В смысле, подумала сейчас, не тогда… Будь иначе, я бы просто не допустила случившегося. Как? Дело третье. Важен сам факт. Раньше Коваленко вел себя намного более сдержанно и благоразумно. А теперь даже не знаю, куда его благоразумие подевалось. Сложно представить, что Марат стал бы его провоцировать. Он не из тех, кто бравирует своими победами. Тогда что же произошло за те несколько минут, что меня не было? Ничего ведь… Ничего не понятно!

— Не нужно было.

— Это я буду решать сам. — Голос Марата звучит твердо, даже предупреждающе. Неумолимо. Бескомпромиссно. Его решения — это те красные линии, за которые даже мне, похоже, ни при каких обстоятельствах нельзя заходить.

— Извини, — лепечу опять в какой-то странной истерике. — Тебе надо к отцу.

Марат отводит глаза. Оглядывается за спину.

— Да. Нужно. — И снова посмотрев на меня, добавляет твердо: — А тебе не нужно извиняться. Ты не виновата, что Коваленко — мудак.

— Но я все испортила, правда?

— Не ты.

Тоже твердо. Так, что не усомниться в сказанном. А я нет, чтоб этому порадоваться, цепляюсь совсем за другое. Не я, да… Но испортила! Тут даже Марат не берется спорить.

— Я тебя люблю…

— Я тебя тоже. — И улыбается, наконец, возвращая на какое-то время статичность нашему зашатавшемуся под ногами мирку.