Глава 11
Из неотправленных писем:
"Как ты малышка Брайт? Всё ли у тебя хорошо?
— Рейс номер двести восемь отправляется через пять минут -
Наконец появилась долгожданная информация на табло. Я взяла свою небольшую дорожную сумку и вышла из здания автостанции на парковку рейсовых автобусов. Тот, на который купила билет, стоял с настежь раскрытыми дверями, а пассажиры уже вовсю занимали свои места. Я тоже поспешила туда, вошла в автобус, занимая место сразу за водителем и пристраивая сумку под ноги. Посадка продолжалась еще минут пять, а потом двери захлопнулись, и автобус медленно тронулся с места. Впервые в своей жизни я покидала Палм-Бей и испытывала легкую дрожь от неизвестности, что ждала меня в конце поездки.
Время пути до Джексонвиля почти три часа, и после бессонной ночи с наслаждением закрыла глаза, облокачиваясь лбом о прохладное стекло. Мысли словно водоворот закручиваются в моей голове, не давая расслабиться и уснуть. Зачем Рой так поступил? Что это? Ревность? Мы слишком сильно сблизились с Глорией, и ему это не понравилось? Но почему? Почему, почему, почему…
Ночью я, слава богу, без происшествий добралась домой и до рассвета рыдала на пороге, привалившись спиной к входной двери. Я жалела о том, что не сказала подруге правду. Пусть она знает, что человек, с которым она так долго вместе, может быть таким подлым. И я не жалела, что не сказала, не моими руками должна быть разрушена их связь.
Ещё мне нужно было уехать, хоть ненадолго покинуть Палм-Бей. Взять передышку, скинуть с себя всю ту грязь, в которой купалась на протяжении трёх лет. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Решение возникло спонтанно, и с первыми лучами солнца отодрала себя от двери, отправилась искать тот конверт, в котором получила чек от бабушки. Я не выбросила его, в глубине души знала, что захочу с ней увидеться. И этот день настал.
На конверте значился обратный адрес, что облегчало мне задачу выбора маршрута. Автобус всего три часа и такси около пятнадцати минут, чтоб оказаться на пороге её дома. Перед отъездом отправила короткое сообщение Глории о том, что не появлюсь на работе еще три дня. А дальше… не знаю, появлюсь ли там вообще. После чего отключила телефон и оставила его дома. Мне не с кем было говорить, неожиданно я вновь осталась одна.
— Норвуд двадцать семь, мисс, — подал голос таксист, останавливая машину. С трудом разлепила веки, встряхнула головой, отгоняя остатки неспокойного сна, и выглянула в окно. Витиеватый кованый забор, мощеная дорожка, ведущая к двухэтажному белому коттеджу. Много экзотической растительности и плодовых деревьев. Уютно, вот что пронеслось у меня в голове.
— Спасибо, — поблагодарила водителя, протягивая купюру.
Взяла свою сумку и с лёгким волнением покинула авто. Калитка на удивление поддалась и оказалась открытой. Не спеша прошлась по дорожке, ведущей к дому, разглядывая опрятный газон и всё остальное убранство придомовой территории. Когда подошла к двери, сердце уже почти выпрыгивало из груди. Я надеялась, что не ошиблась с местом, где действительно могу отдохнуть от всего навалившегося и взять некий тайм аут. Переведя дух, постучала. Через полминуты постучала снова. Никто не спешил мне открыть, после раздумий проверила ручку, и она поддалась. Словно какой-то злоумышленник, крадучись, сделала неуверенный шажок внутрь и застыла на пороге. Уют — во второй раз пронеслось в моей голове, при виде обстановки, царившей в просторной гостиной, что предстала передо мной. Диванчики в викторианском стиле, плетеные столики с замысловатыми торшерами на них. На полу мягкий ковёр, в котором хочется утопить пальцы ног. И много фотографий в красивых рамках, расставленных по всему периметру большого камина, который занимал почти всё дальнюю стену.
— Маргарет? Это ты? — услышала я вопросительный тон и шаги, приближавшиеся в мою сторону. Из гостиной могла видеть только часть коридора, уходившего предположительно в кухню, потому что сладкий запaх пищи доходил именно оттуда. Моя бабушка, это я поняла сразу из-за определенного сходства со мной и моей матерью, не спеша направилась в мою сторону. Стройная, маленького росточка, но с царской осанкой и пронизывающим изучающим взглядом. Она замерла в нескольких метрах от меня, как будто остерегаясь.
— Здравствуй, Вирджиния, — сконфуженно поздоровалась, переминаясь с ноги на ногу. — Прости, что без звонка…
— Кэсси? — бабушка схватилась за грудь, а взгляд вдруг стал каким то расстроенным.
— Мне не стоило приезжать, — промямлила, уже собираясь отступать обратно за порог.
— О Боже, Кэсси! — потянула ко мне руки, наспех преодолевая то расстояние, что осталось между нами. Спустя миг меня уже обнимали заботливые теплые руки, дарящие ощущение защиты, которой никогда у меня не было. Прильнула всем телом, в ответ замыкая руки на её талии. Положила голову ей на плечо, позволяя слезинкам побежать по лицу. В тот момент я простила ей всё, что когда-то не прощала. То, что не приезжала ко мне и не звонила. То, что не была в моей жизни и не дарила тепло, какое может подарить только бабушка.
— Кэсси, — прошептала, поглаживая меня по волосам
— Бабушка, — на одном дыхание, глотая слёзы, шепнула ей.
— А кто такая Маргарет? Твоя домработница? — вытирая сырой нос, слегка отстраняюсь.
— Нет, дорогая, — бабушка тянет меня на мягкий диван. С удовольствием присаживаюсь, вкладывая руки в её теплые ладошки. — Она моя соседка, такая же старая, — сквозь смех говорит бабушка, — и одинокая.
Смотрю на её покрытое морщинками лицо, на карие с лёгкой зеленцой глаза. Я похожа на неё, отличие лишь в статной уверенной осанке, которой у меня нет.
— Что это я, — вдруг встрепенулась бабушка, вскакивая на ноги. — Ты, наверное, голодная? Пойдём на кухню! Покормлю тебя.
Наевшись от пуза, переместились в беседку в саду, в поистине райское место. Смакуя горячий кофе под лёгкий шелест листьев и пение птиц, позволила себе расслабиться.
— Я всё себе по-другому представляла. Думала, у тебя есть дворецкий и куча прислуги. И дом, этажей в пять.
— В пять? — смеётся она. — Нет! Я человек простой, как говорится, без причуд. Это твой дедушка любил всё масштабное, и дом, в котором мы жили раньше, и впрямь был большой, шикарный и такой пустой и холодный. А когда его не стало, я перебралась сюда.
— Каким он был? Мой дедушка, — сама того не ожидая, спросила её. Хотя не уверена, готова ли к таким разговорам.
— Луис? Он… — голос дрожит, в глазах предательски блестят слёзы, — он был хорошим человеком, — всё же выдавливает из себя, — несмотря на то, что совершил кучу ошибок и не хотел их признавать.
— Тебе сложно о нём говорить?
— Нет. А может, и да! — похлопывает по моей руке, — расскажи лучше о себе.
— О себе… — делаю глубокий вдох. — Что ты хочешь знать? — спрашиваю c улыбкой.
— Всё! — улыбается в ответ бабушка. — Есть ли у тебя избранник? Да что это я говорю. У такой красотки, как ты, наверное, их целая куча!
Ну вот и что ей сказать? Правду? Нет, я пока не готова.
— У меня никого нет, — скромно пожимаю плечами на её недоверчивый взгляд, — я работаю в кафе, и у меня почти нет свободного времени.
— Тебе нравится твоя работа?
— Да, — совершенно не задумываюсь над ответом. Она и вправду мне нравится, — Там… весело! И коллектив хороший. И начальник! Поэтому мне пока не до любви.
— Ну и черт с ними, с этими мальчишками, — заговорщицки подмигивает бабушка, — ты еще так молода. Значит, ещё не место и не время встретить достойного парня.
— Ага, — она права, только от этого не легче. Почти в двадцать быть настолько неотёсанной в любви… Что такое любовь? Я хотела её дарить, но все мои жалкие попытки бездушно растоптали. Искала любовь в физических исполнениях, в сексе, но там её нет. Даже в дружбе любовь слишком смутное и облачное понятие.
— Что такое, Кэсси? Почему такой грустный взгляд? — бабушка во все глаза рассматривает моё лицо. Мне приятно её участие, пусть и так поздно.
— А? Нет, просто задумалась, — наигранно улыбаюсь, пряча глаза. Она с каким-то пониманием долго смотрит на меня, но, видимо, решает не настаивать.
— Чем хочешь заняться? Шоппинг? Экскурсия?
— Ты меня так накормила! — поглаживаю по плоскому животу, — я бы вздремнула. А потом можно и погулять.
— Пойдём, покажу тебе твою комнату. Устроим сиесту!
Под словами «моя комната» бабушка и вправду имела в виду мою комнату. Комнату, обставленную и обустроенную для меня. Кровать с кукольным розовым покрывалом. Такой же розовый пушистый ковёр. Стереосистема с огромной коллекцией дисков, на которых записаны треки лучших Бойз бендов двадцать первого века. Любой подросток был бы в восторге, но я, увы, не подросток. Небольшой шкаф, на полках которого аккуратно уложена всевозможная девчачья одежда, от маленького до большого размера. Пижамки, кофточки, юбочки и многое другое. Провожу рукою по мягкой ткани всей этой коллекции одежды, глотая непрошеные слёзы. Она ждала меня. Давно! И эта комната была прямым тому доказательством. Поздно, как же поздно мы встретились.
Я провела у бабушки прекрасные и такие скоротечные два дня. Она затащила меня во все самые новомодные и неприлично дорогие магазины города и накупила кучу всякой всячины. Накормила во всех любимых ресторанчиках и кафе мороженных. По скорости и выносливости, надо сказать, бабушка мне ни в чем не уступала, а может, даже и обгоняла. Все достопримечательности и просто дорогие ей места у нас, конечно, обойти не получилось. Но это только потому, что я умоляла её остановиться и дать моим ногам передохнуть. Она при этом еще и делала недовольную гримасу. И говорила что-то типа «ну и молодежь пошла!»
Накануне перед отъездом, вечером, устроили тихие посиделки за бутылочкой красного вина и старыми альбомами с фотографиями.
— О, вот посмотри, Кэсси, — разворачивает в мою сторону альбом. Мы сидим в гостиной, на мягком оббитом серым велюром диване. — Это наша с дедушкой свадьба.
— Ты такая красивая, — без тени лукавства говорю ей. Она и сейчас хороша.
— А эта фотография, сделана сразу после рождения Кэрри, — переворачивает страницу. — А вот и она! — восхищённо разглядывает маленький комочек, облаченный в белые пелёнки. Трудно представить, что это беззащитное создание — моя мать. — Как вы с ней живёте? — будто почувствовала моё настроение и смотрит с такой мольбой.
— Её практически не бывает дома, — говорю я по — честному, — Она никогда не была мне матерью. Я привыкла быть… одна.
— Мне так жаль, — и ей действительно жаль. Я чувствую это.
— Она не сказала мне, что дедушка умер. Когда лишала меня карманных денег, даже ссылалась на то, что вы её заставили.
— Заставили? О чём ты? — откидывает в сторону альбом.
— Ну, сказала, что если не поступлю в колледж, то ты и дедушка отнимите у нас дом.
— Вот значит как, — произносит она с устрашающим видом. — Всё совсем не так, Кэсси. Да, я звонила ей, интересовалась твоим будущим, но поняла, что она ничего о тебе не знает. Я пригрозила ей, что перепишу на тебя дом, а её оставлю без наследства, если она не станет наконец тебе матерью. И речь шла не о вашем дoме.
— А о каком? — эта история всё больше и больше меня интересовала. Сказать, что я удивилась, нет, ни капельки.
— Наш с дедушкой дом, в котором мы жили раньше. В котором Кэрри выросла.
— Да, это в духе моей матери, — бабушку буквально потрясывает, а я так не хочу омрачать этот вечер. Выходки Кэрри давно перестали меня волновать или удивлять. — Не переживай, ба, я рада, что всё так произошло. Конечно, без карманных денег первое время было сложно, но я справилась, — искренне улыбаюсь ей, подсовываю обратно альбом, который в порыве злости она отбросила, — покажи мне ещё что-нибудь.
Бабушка открывает первую попавшуюся страницу, но настроение её явно омрачено. Просовываю свою руку под её, а голову кладу на плечо. Чувствую, как она расслабляется, демонстрируя мне очередной снимок, а я замираю, позабыв, как дышать. На фото Кэрри, молодая, лет шестнадцать, и мы похожи как две капли воды. Но не это привлекает моё внимание.
— Кто это? — тычу пальцем в фотографию. На нём моя мать в окружении трёх парней и двух девушек. Все они улыбаются, а мама задувает свечи на огромном торте.
— Это семнадцатый день рождение Кэрри, — задумавшись, словно вспоминая, говорит мне бабушка. — А ребята, её приятели, просто мальчики и девочки, живущие по соседству.
— Нет. Кто это? — снова тычу лишь в лицо одному парню. Со снимка на меня смотрят пронизывающие льдисто-серые глаза. Глаза, которые когда-то так любила, а теперь ненавидела и одновременно боялась. Глаза Питера.
— Ах, этот, — улыбается бабушка, а я даже не дышу. Но это не может быть Питер. — Это Чарльз Гаррисон. Они дружили с твоей матерью с детства, и все пророчили им свадьбу, когда они подрастут. Но Чарльз был старше на несколько лет, и капризы твоей матери его, скажем так, не впечатляли. Она, знаешь ли, и в детстве была не подарок, — горько хохотнув, бабушка рассказывает и всё больше погружается в прошлое, а я ощущаю, как голова закипает от всевозможных мыслей, — и он выбрал подругу твоей матери Памелу, которая тоже была постарше, — бабушка указывает на девушку с белыми волосами. Присматриваюсь, и вправду она. Молодая, но, безусловно, она. — Памела очень быстро забеременела, и они поженились. На этом снимке она и Чарльз уже были родителями. Представляешь? Такие молодые… Эх, как давно это было. Их сыну тогда было вроде около двух лет. Как же они его назвали…? — в задумчивости прикладывает указательный палец к губам.
— Питер, — выдыхаю ненавистное имя.
— Да, точно, Питер, — восхищённо произносит она, — видишь, вроде память меня еще не подводит, — потом осекается, переводя заинтригованный взгляд на меня. — А ты откуда знаешь?
— Эта семья живёт по соседству со мной в Палм-Бей. И сын этих славных людей, — указываю на фото, а каждое слово пропитано желчью, — он превратил мою жизнь в ад, а его друзья, пытались изнасиловать…
Бабушка как будто онемела, лишь хватается за сердце, а глаза наполняются слезами. Альбом падает с её колен, а фотографии, все эти цветные и черно-белые воспоминания, рассыпаются по пушистому ковру. Как в замедленной съёмке, разворачивается ко мне всем телом и смотрит с такой печалью и страданием.
— Мне только исполнилось восемнадцать, — начинаю как заведённая тараторить, — он нравился мне, нет, я влюбилась в него, — замолкаю, нервно закусывая губу, чуть сдерживая слезы. Хочу ей всё рассказать, мне уже давно не больно. Но не могу видеть, как больно ей. — Ох, бабушка, я такая дура, — влажная дорожка стекает по моему лицу, судорожно смахиваю и во все глаза смотрю на эту статную, но сейчас такую подавленную старушку. Да-да, старушку. Она как будто вмиг постарела.
— Расскажи мне, внучка, — тихо, так тихо шепчет, словно боится спугнуть. Сжимает мою руку, и это простое движение добавляет уверенности и успокоения.
— Он был у меня первым, и я хотела этого. Ну или думала, что хочу, — зажмуриваюсь, отгоняя образ Питера, — и всё было хорошо, во всяком случае, мне так показалось… А потом он ушёл, — громко вздыхаю, опуская глаза в пол, — я хотела уйти и покинуть его дом, но не успела. Пришли друзья Питера, и… Всё произошло так быстро. Вдвоём они… они, — нет, дальше не могу. Это не то же самое, что рассказывать Глории. Поднимаю глаза на бабушку, её лицо мокрое — от слёз. Казалось, она оплакивает все те годы, что не была со мной рядом и ничего не знала обо мне. Это написано на её лице, она сожалеет. Обнимаю её, льну всем телом в желании утешить. Слов подобрать не могу, а может, ничего и не надо говорить.
— Что было дальше? — достаточно твердо спрашивает меня, немного отстраняясь и вытирая глаза платком, чудесным образом появившимся из кармана халата.
— Меня спас Гари, — с улыбкой отвечаю ей.
— Гари?
— Второй сын Памелы. Хороший Гаррисон. На самом деле его зовут Коэн, но я зову его Гари.
— Почему? — улыбается сквозь слёзы.
— Не знаю, — пожимаю плечами, — Чтобы позлить.
— Я рада, что в этой семье есть хоть кто-то хороший, — произносит с грустью. — Чарльз, тогда давно, когда был подростком, казался мне порядочным. Он часто бывал в нашем доме, приходил в гости к Кэрри и вёл себя очень воспитанно. Они были очень близки с твоей мамой, и Чарльз практически вырос на моих глазах.
— Подожди, — останавливаю её взмахом руки и вскакиваю с дивана. Мысль, простреливающая насквозь, словно пуля, врезается мне в висок. — Скажи мне, бабушка! — не своим голосом требую, а поджилки трясутся. — Кто был моим отцом?
В глазах скользит замешательство, потом понимание, после чего она говорит:
— Это не Чарльз.
Громко выдыхаю, опускаюсь обратно на диван.
— А кто?
— Дедушка знал, — говорит тихо, а я чувствую едва уловимые крупицы стыда, — а я нет. Не хотела знать. Была зла на Кэрри и её неразборчивость. А теперь дедушки нет, и правду знает лишь твоя мама.
— Она говорила мне, что не знает, — подобный разговор случался между нами всего один раз. Но и этого мне хватило, чтоб понять, что она ничего не расскажет.
— Нет, она знает, — настаивает бабушка, а я не спорю.
Собираю с пола разбросанные фотографии и невпопад вкладываю их в альбом. В руки снова попадает то фото, с точной копией Питера. На этот раз рассматриваю остальных присутствующих на ней. Вглядываюсь в лица еще двоих парней, что там запечатлены. Может ли быть среди них мой отец? А если да, то что это меняет? Может, он и не знал, о её беременности. Или знал, и ему было всё равно. Всё это уже давно не важно.
Присаживаюсь обратно, на мягкий диван и решительно смотрю на бабушку. Она молчит, а я начинаю говорить. Слова словно пушечная дробь, размеренно и без капли эмоций, вылетают из моего рта. Рассказываю ей всё! О своём заявлении в полицию и жалкой попытке получить возмездие. О Памеле, её угрозах и моём подчинении. О моей репутации, сложившейся за два года. Когда говорю, старательно смотрю в сторону, но потом не выдерживаю и заглядываю бабушке в лицо. Она не осуждает меня. О Боже! Она не осуждает меня!
Мы ещё очень долго не могли расстаться в тот вечер. Я рассказала ей o Глории и той ситуации, что произошла с её парнем. Бабушка дала мне наставления, даже потребовала, чтоб я всё выяснила. И поговорила обо всём с подругой напрямую.
— Не создавай вокруг себя ещё больше лживых сплетен, Кэсси. Не надо. Перестань делать больно себе. Ты ни в чем не виновата, моя девочка, — вот что сказала мне бабушка. И я верю ей.
Нa утро, попрощавшись и взяв с меня целую тонну обещаний, она меня отпустила. Я обещала, что поговорю с Γлорией и всё выясню. Поклялась, что перестану бояться Питера и его семью. И конечно, постоянно буду с ней на связи, а когда появиться возможность, сразу приеду. Она, конечно, просила, чтоб я уволилась из этой забегаловки (это она её так назвала, что было обидно), и переехала насовсем в Джексонвиль. Что ж, по крайней мере, у меня появилось место, куда могу сбежать. Спрятаться и ни о чём не думать. Это ли не трусость? Она самая!
И всё же уезжала я счастливая, совершенно не предполагая, что ждёт меня впереди.