5. Ворон

Я чувствую прикосновение к коже даже на расстоянии. Ворон услужливо делит со мной и тактильные ощущения тоже, издевается, поглядывает насмешливо, а мне выть охота от этого его выбора и осознания, что ни на что не влияю.

У двоедушников «все сложно». Вообще всегда. Иногда двум подселенцам удается ужиться в одном куске мяса и не разорвать его на части внутренними конфликтами.

Иногда двоедушники сходят с ума.

Их рассудок расслаивается, как сливочное масло на сковороде, растекается чернильными пятнами безумия. Животное и человек теряют точки соприкосновения навсегда, а тело медленно видоизменяется, не в силах выдержать вражды двух господ.

Таких двоедушников отлавливают и пристреливают, как дикарей, потому что разума там — три капли и никаких ограничителей.

Изуродованные ненавистью и болью твари не брезгуют человечиной и однажды утрачивают человеческий облик, способность говорить, воспоминания и собственную личность.

Двоедушники к одиночеству привычны, но иногда все складывается иначе.

Животные могут выбрать спутника, по каким-то только им ведомым особенностям. Как говорят двоедушники: схожее нутро зовет их. Притягивает, как магнит может притянуть металлическую стружку.

Это не старая сказка об истинной паре, какими любят зачитываться малолетние девчонки и томно вздыхать под светом луны на сотне разных планет.

Выбор — это родство.

Это «якорь» корабля и струна подпространства, что тянутся друг к другу, дабы в бушующем мраке добраться до нужной планеты.

Выбор — не приговор. Я могу сопротивляться влиянию ворона, даже, наверное, смогу ему объяснить, что мне все это нахрен не нужно, твою мать!

"Не нужно, как же! То-то ты папочку заботливого из себя строишь. Раздеться девчонке помог, голову ощупал, о самочувствии спросил. Не насрать ли тебе, Герант?! Ты с ума сошел? Через три дня ты должен быть на Заграйте и взяться за новое дело! Лишний груз хочешь прихватить? И не твоего это поля ягода. Она — личная охрана того заносчивого выродка, что станет частью большого и грозного Совета. Зачем тебе эти проблемы?"

Зажмуриваюсь и затылком чувствую изучающий взгляд Ши.

И сглатываю с трудом, когда перед глазами проплывает окровавленное лицо Анны. Бледное, исполосованное когтями, изуродованное.

Отважная воительница, сильная и смелая женщина. Самая лучшая. Напарник, друг и возлюбленная. Воин, что не вынес тягот пути. И мои руки в ее крови по локоть.

Вольные стрелки должны оставаться вольными. Во всех смыслах.

— Ты в порядке?

Вздрагиваю всем телом и резко поворачиваюсь, а Ши сдавленно охает и отступает на шаг назад. Цепляется ногой за какую-то долбаную корягу, и я едва успеваю удержать девчонку за локоть и дернуть на себя. Ворон кричит и взмывает в небо, а пряди медно-золотых волос цепляются за крылья и несколько мгновений покачиваются во влажном жаре воздуха, как праздничные ленты.

Запах шалфея бьет меня по лицу наотмашь, раскаленным топором врезается в висок, и мир мигает, точно кто-то забыл поменять испорченную лампочку. Узкие ладони упираются в мою грудь, а пытливый взгляд ввинчивается в меня сотней гвоздей, приколачивает к месту и выбивает воздух из легких. Кажется, я раскалился до миллиона градусов по Цельсию и вот-вот сорвусь с цепи.

Так мало мне надо. Всего одно хреново прикосновение напрочь срывает с меня тонкий слой цивилизованной шелухи! Пальцы покалывает, и руки сами тянутся к девичьему лицу, скользят по обметанной загаром коже, очерчивают скулы, а в серых глазах — ни капли страха.

— Что ты делаешь? — такой простой вопрос.

Действительно. Какого хера я делаю?

Блять, Ши, просто достань револьвер и пристрели меня!

С трудом отрываю от нее взгляд и поднимаю голову, чтобы в следующую секунду вырвать из крепежа на бедре оружие. Дробовик у меня складной и приводится в боевой режим лишь одним плавным движением кисти. Ши даже обернуться не успевает, как грохает выстрел и резвая плеть дерева, решившая полакомиться незваными гостями, вспыхивает, точно промасленная тряпка, и опадает на землю горящими лохмотьями.

Девушка что-то выкрикивает на незнакомом языке, а я мысленно ставлю десять пластинок золотого сцила, что это отборное ругательство. Чувствую прямо, как в стороны от нее расходится волнами удивление, гнев и досада.

Тонкая рука тянется к револьверу, но опасность миновала. Пока что.

Ши удивленно моргает, рассматривает толстую гибкую ветку и тяжело сглатывает, как-то робко и осторожно проводит рукой по шее, ощупывает кожу. Представляет, наверное, как эта дрянь с легкостью отделяет голову от тела.

— Ты не шутил, — ее судорожный вдох колеблет жаркий воздух перед лицом и медную прядь волос. Я невольно пробегаю взглядом по острым углам выпирающих позвонков и застываю, когда глаза наталкиваются на два грубых рубца, пропахавших лопатки Ши.

Меня не колышут чужие шрамы, я и сам ими покрыт в той мере, когда это переходит из разряда «украшение» в разряд «много выпендриваешься во время боя».

Но тут меня тряхнуло, как от удара током. Прямо подбросило, стоило только представить, как кто-то грубо корежит и уродует нежное тело.

— Я никогда не шучу, — голос ничем меня не выдает, но девушка чувствует мой взгляд. И сжимается, словно ждет удара или насмешки.

Это такой детский и колючий жест, что я невольно тянусь к Ши, но вовремя отдергиваю пальцы, когда она оборачивается.

— Глаза не поломай, — бросает воинственно, выпячивает острый подбородок и прячет спину, чтобы я не мог ничего рассмотреть. Влажная майка натягивается, очерчивая маленькую грудь, но для Ши скрыть «уродство» важнее.

— Герант! — голос Бардо выводит меня из оцепенения, и я оборачиваюсь.

Друг выглядит помятым, даже разбитым. Шутка ли, после неудачного прыжка посадить корабль почти без потерь. Шанс один на миллион.

— Нашел девчонку, — Бардо вздыхает с облегчением, а я думаю: что его могло связывать с этой колючкой? Кажется, он хорошо знал ее погибшего хозяина. — Топливо по нулям, нужно искать склад.

— Здесь?

— Нет, на орбите, дурень, — морщится друг и закатывает рукава куртки. — Здесь, конечно! Это же бывшая колония. Тут должен быть неприкосновенный запас на экстренный случай.

— Он может и был… — складываю дробовик и цепляю его на бедро, а Ши неотрывно следит за моими манипуляциями с оружием. Когда мы сталкиваемся взглядами, я криво усмехаюсь, а она вспыхивает и отводит глаза в сторону. Румянец растекается не только по ее щекам, но и по шее, даже проступает пятнами на угловатых крепких плечах.

Любопытство убивает, детка. Не провоцируй лучше, пока я еще держу себя в руках.

— …вот только тридцать лет прошло, — заканчиваю мысль и проверяю, на месте ли клинок для ближнего боя.

— Или ищем склад, или будем сидеть здесь до прибытия спасательного корабля от Гильдии. А ты знаешь, что они ребята неторопливые.

— И сколько ждать?

— Пять-шесть дней.

— Гадство! — скрещиваю руки на груди и смотрю на деревья вокруг.

Торчать среди плотоядных веток несколько суток? Или попытаться добраться до топлива?

Нет, сидеть на месте — это определенно не мой вариант. И если не попаду на Заграйт в срок, то денег мне не видать. Кулганцы — отвратительные зануды. Вовремя не отчитался — и все! Прощайся с наградой.

Какого хрена я только согласился на предложение Бардо?!

«Доберемся вовремя», — уверял он. «Ты даже заметить ничего не успеешь», — говорил он.

«Простое задание», — смеялся он.

Простое, как же! Вон оно, с ноги на ногу переминается и рассматривает из-под густых ресниц. Колючка. Ши.

От «шиповник», что ли?

— Ладно. Карта хоть есть?

— Очень приблизительная, — Бардо бросает мне планшет величиной с ладонь, на котором красной кляксой мерцает место крушения и где-то в уголке беснуется зеленый огонек нашей цели. Тут миль пятьдесят пути, не меньше, — цветочки растут так, что любая карта становится приблизительной уже через месяц.

— Склад ноги отрастить не мог.

— Я иду с тобой, — вдруг говорит Ши и поднимает с земли куртку.

— Так себе идея, — меня передергивает от мысли, что мы должны будем близко контактировать. И разговаривать. Проклятье, ее запах сведет меня с ума!

— Один ствол — хорошо, а два — вообще отлично, — парирует она.

— Буря не будет ревновать?

Слова слетают с языка сами собой, и я прикусываю его до стального привкуса во рту. Ши награждает меня таким взглядом, будто я сказал самую нелепую во вселенной глупость, и натягивает куртку. Прячет спину под плотной тканью.

— Где ты видел, чтобы хозяин ревновал свою собаку?