23. Взгляд

– Ого, какой большой карапуз! – засмеялся инструктор, глядя на Свята удобно примостившегося на руках у Марьяны.

Я стояла рядом и понимала, что да, Свят наел щёки буквально за месяц. Несмотря на то, что уже неделю активно ползает, его щёки никуда не делись. Прикорм прошёл слишком успешно. Он начал активно набирать вес, и на последнем осмотре у него обнаружили лишних полтора килограмма. Хотя по его слегка обиженному выражению лица было ясно – эти стратегические запасы не лишние. Нет. Это запасные. Но его посадили на диету, заменив телятину на индейку. Так горестно он, на моей памяти во время еды, ещё не вздыхал.

А сейчас мы стояли в детском бассейне на первом занятии. Инструктор, молодой парень, смотрел на Свята, потом на меня с нескрываемым сомнением.

– Вам, наверное, по показаниям врача? Он и правда великоват для года...

– Ему чуть больше двух месяцев, – тихо сказала я, снимая сумку и кладя её на шезлонг.

Молодой человек замер. Его глаза округлились.

– Сколько?! Вы чем его кормили, так нельзя!

– Он оборотень. И из «лишнего» тут всего килограмчик, – закатила глаза Марьяна, её голос прозвучал сухо и терпеливо, как тому, кто в сотый раз объясняет очевидное. Она вообще считала что врач придирается к Святу и лишнего медвежонок точно не набрал. Но я знала, что она подкармливает его пока я не вижу. А он и рад трескать за обе щеки.

Парень покраснел, почесал затылок.

– А… Понял. Простите. К нам просто оборотни не ходят, вот и не понял. Давайте тогда начнём.

Я сидела на краю пластикового шезлонга и наблюдала. Свят был не в восторге от занятия и инструктора. Вода была тёплой, но чужой. Бассейн был для него, купающегося только с мамой и папой в ванной слишком огромным, а незнакомый мужчина своими уверенными руками вызывал у него настороженность.

Инструктор нервничал всё сильнее, чувствуя, как малыш в его руках напряжен. В конце, пытаясь провести «нырок», он окунул Свята слишком резко. Тот, вынырнув, фыркнул, откашлялся, а потом, в приступе испуга и ярости, вцепился молочными, но уже острыми клыками ему в руку. До крови.

Тишину разорвал сначала вопль инструктора, потом – громкий, обиженный рёв Свята. Он ревел от страха воды, от несправедливости всего мира. Марьяна тут же подхватила его, прижимая к себе, а парень в панике метался в поисках аптечки.

В голове пронеслись мысли: нам выделят другого инструктора. Или вообще больше не пустят. Я тяжело выдохнула, чувствуя знакомую усталость. Мир обычных людей снова оказался тесен и непонятен для моего сына.

Пока мы собирались домой, и в такси, мысли крутились вокруг другого. За прошедший месяц наши с Брандом отношения так и застыли на странной, шаткой грани. Мы не говорили о прошлом. Ни разу.

Слова, которые нужно было высказать, лежали между нами тяжёлым, невидимым камнем. Мы общались только о Святе, о быте. Он спрашивал о моём здоровье, и в его вопросах была не формальность, а что-то вроде... заинтересованности.

Он предложил мне восстановиться в учёбе. Вспомнив, как закрывала последнюю сессию, я чуть чашку с чаем не выронила. От воспоминаний как носилось по институту под презрительные взгляды преподавателей и шёпот однокурсников, которые знали, чьей девушкой я была, – меня пробрала ледяная дрожь. Я сказала, что не хочу возвращаться. Бранд не спросил почему. Он просто посмотрел на меня, и его глаза на миг сузились до холодных щелочек. Я увидела, как сжался его кулак, лежавший на столе. Он знал. Не всё, но достаточно.

На следующий день он привёз документы и новый ноутбук.

– Здесь имя куратора. Все занятия – удалённо. Расписание, контакты преподавателей. Сдаёшь всё электронно, – сказал он коротко, без лишних эмоций. И в этой простой помощи было больше заботы, чем в миллионе пустых слов. Я была благодарна. Я и не мечтала уже закончить образование, не возвращаясь в тот мир, который меня отторг.

Я погрузилась в учёбу с восьми утра до вечера, навёрстывая упущенное. Это было тяжело, но в этой тяжести была опора. Я что-то контролировала. Закрыла часть предметов, догнала группу. Теперь сидела на онлайн-лекциях, могла, пока идёт обсуждение, отключить микрофон и потянуться к Святу, сидевшему на ковре рядом. Это было... мирно. Остался год до диплома. Потом – профессия. Потом... а вот потом начиналась неизвестность.

Потому что я не знала, как дальше сложатся наши жизни. Я видела его взгляды. Те, что бродили по мне, когда он думал, что я не замечаю. Жаркие, тяжёлые, полные того желания, которое теперь отзывалось во мне не только страхом, но и странным, предательским ответным теплом.

Он иногда спал с нами. Не каждую ночь. Приходил, когда я уже засыпала, и уходил на рассвете. Я ни разу не ловила его входящим или уходящим. Но ночью, в полусне, чувствовала, как его рука обвивает мою талию, как он притягивает меня к своей груди, как его пальцы медленно перебирают мои волосы. Иногда он что-то шептал в темноту, слова терялись, оставалось только ощущение тёплого дыхания в волосах. Он никогда не будил меня. Никогда не переходил ту невидимую грань.

Близости между нами не было с той ночи, когда он поставил метку.

Метка... она была невероятно красивой. Большой, сложной. Я никогда не видела меток оборотней так близко, не представляла, что это может быть так... красиво. Вспомнилась девочка из детдома, которая в 11 классе набила себе на лопатке тату.

Одуванчик, чьи зёрна разлетались птицами. Я тогда замирала от восторга. Мечтала о своей татуировке, но ни один эскиз не казался «тем самым», да и денег всё равно не было. И вот теперь у меня был этот рисунок на коже. И он был идеальным. Каждая линия, каждый изгиб зелёного листа папоротника и тот золотистый цветок у косточки казались частью меня. Больше того – он переливался. Словно живой. Ни одна краска не могла так играть на свету. В душе я была от неё в полном, детском восторге, который стыдилась признать даже перед собой.

А ещё я начала чувствовать его эмоции. Не всегда, не ясно. Но сильные всплески – раздражение, концентрация, усталость, и... да, желание. Они приходили ко мне отголосками, как эхо из соседней комнаты. Сначала пугали, сбивали с толку. Я не могла понять их, думала это мои эмоции, пока не поймала его взгляд.

Мы купали Свята, Бранд отошёл за полотенцем. Я наклонилась над ванной, придерживая сына, и почувствовала за спиной его присутствие. Обернулась. Он стоял в дверях и смотрел. Не на сына. На меня. На мой изгиб спины, на мокрую от брызг просвечивающую майку. И в тот же миг внутри меня вспыхнула чужая, горячая искра.

Она была резкой, яркой и абсолютно не моей. С тех пор я научилась разделять: это – моё, а это – его. Ему я ничего не говорила. Но с каждым днём эти волны, приходящие от него, становились сильнее, чаще. И меня это пугало.

Пугала неопределённость. Тот Бранд, что был со мной тогда, в постели, был нежен. Но означало ли это, что он изменился навсегда? Что он не вернётся к тому грубому, безразличному сексу, который был для него нормой? Я не знала, чего ждать. И эта неизвестность была хуже всего.

В такси по дороге домой Свят уже успокоился и, прилипнув носом к стеклу, лепетал что-то на своём, указывая пальчиком на мелькающие машины и дома.

Любознательность поглощала его с каждой неделей. Он наконец перестал быть таким настороженным и взрослым, постепенно становясь больше ребенком, а не вечно трясущимся хвостиком, что ожидает обиды со стороны мира. Он начал чаще улыбаться и спокойнее отпускать меня в соседнюю комнату на занятия.

Когда он пополз, нам пришлось в панике убирать всё с пола. Историю с гардиной я вспоминала с ужасом и смехом: я была на паре, Марьяна задремала, а Свят, выкинувший игрушку до окна и не дождавшийся, что её принесут, решил, что пора поползти. А когда добрался до нее решил проверить, держатся ли эти красивые тряпки. Он сорвал их вместе с карнизом. К счастью, всё рухнуло рядом, а не на него.

Марьяна извинялась передо мной бесконечно, а сам виновник сидел в груде ткани и сиял, явно гордясь своим подвигом. Вечером, когда Бранд вернулся и увидел голое окно, он посмотрел на сына. Тот в ответ невинно улыбнулся и залопотал. Между ними так и была стена.

Свят, хоть и проводил время с отцом, постоянно пытался его ущипнуть, укусить, сделать что-то назло. Бранд же относился к этому со странной, терпеливой иронией.

Он не злился. Иногда, ловя всплески через метку, я чувствовала веселье. Его забавляли эти попытки его разозлить. И в итоге бесился и пыхтел именно Свят.

Приехав домой, я с удивлением обнаружила Бранда на кухне. Было ещё светло, а он обычно появлялся глубоким вечером.

– Вас очень долго не было. Где задержались? – его голос был ровным, но в нём прозвучала не привычная сосредоточенность. Я знала, что его люди следят за нами незаметно. Но видимо он хотел услышать ответ именно от меня. Мори сидел за столом с кружкой кофе, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул с меня на Марьяну со Святом на руках. Женщина тут же шмыгнула в коридор.

– Врач назначил плавание. Сегодня был первый урок. И, похоже, последний, – ответила я, проходя на кухню и включая чайник. Я смертельно хотела есть.

– И как всё прошло? Почему последний? – спросил он, отпивая кофе.

Я налила кипяток в кружку, пожала плечами, чувствуя, как усталость давит на плечи.

– Думаю, нас больше не пустят. Твой сын укусил инструктора.

За моей спиной воцарилась тишина. Было слышно только, как Марьяна уносит Свята в комнату переодеваться, и лёгкий стук фарфора о стол. Бранд поставил кружку.

– И за что он его укусил? – раздался его голос прямо над моим ухом.

Он стоял сзади. Я не слышала, как он подошёл. Его ладони мягко опустились на столешницу по бокам от меня, запирая. Я почувствовала спиной исходящий от него жар, знакомый и волнующий.

– Ему не понравилось, как тот окунул его с головой, – проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– А почему нашему сыну вообще назначили плавание? – в его голосе прозвучала лёгкая, тёмная усмешка.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он был так близко. Его глаза, зелёные и глубокие, смотрели прямо в мои.

– Потому что он набрал лишних полтора килограмма, – выдохнула я.

– Кто такое сказал? – он произнёс это тихо, почти шёпотом, наклонившись ещё ближе. Его дыхание коснулось моего лба.

Я не могла оторвать взгляда. Он гипнотизировал. Страх и что-то ещё, тёплое и предательское, сплетались внутри в тугой узел.

– В-врач, – прошептала я.

Уголок его губ дрогнул.

– Я думаю, нам стоит позаниматься плаванием всем втроём. Чтобы он привык. Маленькие и большие медведи очень любят воду... – он прошептал эти слова, и его губы оказались в сантиметре от моих.

В воздухе повисло напряжение, густое, сладкое и опасное. Вся комната сузилась до пространства между его телом и столешницей, до его взгляда, до ожидания в его неподвижной позе. Моё сердце колотилось в груди так громко...

И тут в коридоре раздались шаги и воркующий голос Марьяны, возвращавшейся с переодетым Святом. Мгновение рассыпалось. Бранд мягко отстранился, будто ничего и не было. Прошёл мимо Марьяны и сына, и я увидела, как он аккуратно, одним указательным пальцем, тронул кончик носа малыша. Простой, нежный жест.

Только когда он вышел из кухни, я смогла отлепить от столешницы онемевшее тело. Рука дрожала, когда я поднесла кружку с чаем к губам. Внутри всё горело.