25. Верю

Он замер. Тишина в комнате стала не просто отсутствием звука, а отдельной, тяжёлой сущностью, давящей на уши. Отставил свою чашку, к которой даже не притронулся, и медленно скрестил руки на груди.

Его взгляд не отпускал меня. Пронзительный, выжидающий, будто просчитывающий каждую возможную реакцию. В его позе не было привычной злости или раздражения. Была готовая взорваться напряжённость, как у стальной пружины, сжатой до предела.

– Что ты имеешь в виду под «изменениями»?

Я перехватила пальцами свою чашку крепче, отпила два жалких глотка уже холодного, горьковатого чая. В глупой надежде, что они потушят пожар паники, разгорающийся у меня внутри. Черт. Не потушат.

– Твоё отношение… очень изменилось, – начала я, с трудом подбирая слова, ощущая, как каждое из них – шаг по тонкому льду. – Раньше, до беременности, ты вёл себя иначе. И после того, как забрал… тоже. А сейчас… ты другой.

Он не шелохнулся, только тень пробежала в глубине его глаз.

– Раньше я плохо себя контролировал. И не мог мыслить здраво, – сказал он отрывисто, как отрубая.

– А сейчас? – прошептала, почти не надеясь на ответ.

– Сейчас я отлично себя контролирую. Того, что было раньше, не повторится. Обещаю.

– Почему ты в этом так уверен?

Он помолчал, его взгляд на секунду оторвался от меня, уйдя куда-то в прошлое, в то, о чём я не знала.

– Лиза, ты знала, что оборотни практически не болеют и на них не действуют человеческие наркотики? – его вопрос прозвучал неожиданно.

Я поставила пустую чашку на стол. Чтобы хоть чем-то занять дрожащие руки, потянулась к смятым документам, стала складывать их в аккуратную стопочку, выравнивая края.

– Да… это все знают.

– Но есть и у нас слабости. Специфические наркотики. Отрава. Одна из таких мерзких вещей – могильная водоросль. Мерзкая дрянь, растёт в болотах. Достать её тяжело – в том болоте должны быть утопленники. И это не дешевая вещь.

От его слов, таких спокойных и чудовищных, меня пробрал такой ледяной страх, что я вздрогнула всем телом. Только что сложенная стопка документов рассыпалась по столу, как карточный домик. Я даже не попыталась её собрать.

– Но зачем она…? – прошептала, глядя на белые листы, усеянные чёрными печатями.

– Она подавляет зверя. И волю. Делает агрессивным и опускает оборотня до низменных инстинктов: поел, поспал, попытался размножится. Самое базовое. С каждым годом происходит сильнейшая деградация личности. Отравившиеся этой дрянью в попытке встряхнуть душу начинают искать острых ощущений. Но с каждым разом это сложнее, и в итоге вся агрессия лезет наружу. Если аконит – это как цепь для агрессивного зверя, то эта дрянь… наоборот. От неё тупеешь. И куски памяти исчезают.

Он говорил ровно, как врач, констатирующий симптомы страшной болезни. И я слушала, и кусочки пазла в моей голове, ужасного, невероятного пазла, начинали сходиться. Его вспышки ярости. Его абсолютная, безразличная жестокость. Его странная забывчивость порой.

– Ты… принимал это? – спросила я, и голос мой был чужим. – Но зачем?

– Я сам никогда её не принимал, – он резко выдохнул, и впервые за весь разговор в его интонации прорвалось что-то живое – горькое, едкое. – Но одна «добрая» женщина очень хотела денег и любезно подсыпала эту хуйню мне в еду. Годами.

Я подняла на него глаза. Шок парализовал. Информация была слишком чудовищной, чтобы её сразу осознать.

– Кто? – только и смогла я выдохнуть.

– Криста.

– Но она же твоя мать! – вырвалось у меня само собой. Я аж подскочила со стула, как будто физическое расстояние могло отделить меня от этой нелепости. Сделала шаг к нему, не осознавая, что делаю.

Он этим воспользовался. Быстро, точно, без усилия. Его руки обхватили мою талию и притянули к себе. Я оказалась между его колен, так близко, что почувствовала исходящий от него жар. Его ладони легли на мои бёдра, пальцы впились в ткань шорт. Не больно, но так, чтобы я не смогла отстраниться.

– Нет, Лиза. Она мне не мать, – произнёс он тихо, глядя прямо в мои широко раскрытые глаза. Его дыхание касалось моего лица.

– Но… как? – прошептала я, потерянно.

– Я расскажу тебе всё позже. Всё, что нужно. Но самое главное ты должна знать сейчас. – Он притянул меня ещё ближе, и я уперлась руками в его грудь, но не отталкивала. Не могла. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, полным такой сокрушительной, сырой боли, что у меня внутри всё перевернулось. – Я бы никогда не причинил тебе вреда. Никогда. И мне… – он зажмурился на секунду, его челюсть напряглась, – …мне хочется убивать от осознания того, что я причинял тебе боль этими руками.

Он опустил голову, прижавшись лбом к моему плечу. Его тело, такое огромное и сильное, слегка дрожало. Или это дрожала я? Всё смешалось.

И в этот миг стена из страха, недоверия и обиды, которую я так долго и тщательно выстраивала, дала трещину. Не рухнула, нет. Но что-то в ней сломалось. Что-то важное. Потому что под этой жестокостью, под этой яростью, оказывается, была пропасть. И он стоял на её краю все это время, даже не зная об этом.Если все это правда, то он не причинял мне вреда. Это делали его руками.

Я знала как ведут себя зависимые. В моем доме были такие люди и они продавали последнее, вредили другим и были агрессивны. И сейчас мне было стыдно, что я не обратила внимание на его качели. Я ведь только и делала, что себя жалела… А он был в опасности…

Я осторожно, почти не веря себе, подняла руку. Мои пальцы дрожали, когда они коснулись его волос на затылке. Жёстких, чуть вьющихся. Потом скользнули ниже, к его шее, к напряжённым мышцам плеч.

– Я верю тебе, – прошептала так тихо, что, казалось, слова растворились в тишине прежде, чем долетели до него.

Но он услышал. Замер, потом медленно поднял голову. Его глаза были не зелёными безднами, а просто глазами. Уставшими, полными боли, о которой он говорил. И в них не было лжи.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, как это исправить, простить, принять. Но в этот момент, стоя в его объятиях, чувствуя биение его сердца сквозь тонкую ткань, я знала, что монстр, которого я боялась, был отравлен. И где-то под слоями яда и боли был этот человек. Тот, чьи руки сейчас держали меня не как вещь, а как что-то хрупкое и важное. Тот, кто только что обнажил передо мной свою самую страшную рану.

И моё сердце, глупое, непослушное сердце, рвалось к нему. Не к Альфе. Не к хищнику. К этому человеку. Ближе.

Я вдохнула полной грудью его запах и нежно провела губами по шее.