Бонус 2.

— Бранд, любимый, ну что ты так разозлился?

Я подхожу сзади к мужу и кладу руки ему на плечи, начинаю массировать напряжённые мышцы. Он сидит мрачный, напряжённый. Весь будто каменный, застывший в этой своей позе у окна кабинета. Свет из-за спины окутывает его силуэт, делая ещё более массивным и непроницаемым. Пальцы скользят по его плечам, и я чувствую, как под кожей буквально пульсирует злость. Горячая, густая, едкая.

И я не понимаю причин для нее… Сегодня ничего не предвещало беды.

Утро было обычным. Свят ушёл в школу, Бранд занимался делами клана, я готовила завтрак и думала о том, что вечером нужно будет забрать Аиду из садика пораньше ведь я обещала ей купить новые карандаши. Всё шло своим чередом, размеренно и спокойно.

Пока наша дочь не пришла из садика.

С горящими глазами. С розовыми щеками. С этим восторженным блеском во взгляде, который я узнаю безошибочно. Она влюбилась. Влюбилась в идею, в мечту, в то, что захватило её целиком и полностью.

И поставила нас перед фактом.

— Мама, папа! — кричала она, ворвавшись в дом как маленький ураган. — Я посмотрела мультик! Про принцессу! Она танцевала, и у неё были такие красивые шаровары, и музыка, и все на неё смотрели! Я хочу быть как она! Я хочу научиться танцевать!

И всё бы ничего.

Дети всегда хотят быть похожими на мультяшных героев. Это нормально. Это естественно.

Но когда она заявила, что хочет голубые шаровары...

Бранд взбесился не на шутку.

Я видела, как его лицо изменилось. От удивления к непониманию, а потом к глухой ярости. Челюсть сжалась, глаза потемнели до угольного чёрного, в воздухе запахло гневом. Горьким, острым, обжигающим. Он смотрел на дочь так, будто она только что предложила прыгнуть с крыши.

— Нет, — сказал он. — Ни за что.

— Но папочка...

— Нет.

Он впервые отказал дочери в прихоти. Впервые за все её пять лет жизни. Аида была его слабостью, его нежностью, его мягким местом. Он не мог ей отказать ни в чём. Даже когда она просила завести дракона или научить её летать. Он всегда находил способ объяснить, почему это невозможно, но делал это мягко, с любовью, с улыбкой.

А сейчас он был настроен категорично.

Как итог этого вечера — злой Бранд пьёт виски у себя в кабинете, сгорая от злости. А наша маленькая принцесса рыдает в комнате, и её плач слышен даже здесь, сквозь две закрытые двери.

Для Аиды это огромный стресс. Она не привыкла к отказам от отца. Она не понимает, что произошло. Почему папа, который всегда был на её стороне, вдруг стал таким холодным и жёстким.

А вот почему Бранд упёрся рогом и не хочет дать дочери возможность ходить на танцы я не понимаю.

— Бранд, — шепчу я ему на ухо, продолжая массировать плечи. — Поделись со мной своими переживаниями. Почему ты не разрешаешь ей?

Он молчит. Смотрит в окно. Виски в стакане переливается янтарными бликами.

— Она же у нас такая, — продолжаю я мягко. — Она сегодня хочет, а завтра походит на первую тренировку и скажет, что ей не интересно. Ты словно нашу дочь не знаешь!

Это правда. Аида была любопытная до безумия. Она хваталась за всё подряд, пробовала, исследовала, а потом бросала и искала что-то новое. Она уже и фенечки плела. Целую неделю ходила с разноцветными нитками в кармане, и я потом находила эти нитки по всему дому. И кексики пекла. Правда, половина теста оказалась на полу, а вторая половина — у неё в волосах.

А если вспомнить еще, она ещё и паяльник у Бранда просила. Потому что мальчик из старшей группы в садике показал ей картину, которую он сделал сам с помощью паяльника и фанеры. Она два дня ходила за отцом следом и выпрашивала паяльник, пока тот не согласился показать ей, как это работает. Потом она сожгла три кусочка фанеры, обожгла себе палец и заявила, что это скучно.

Это была правда. Наша дочь могла заинтересоваться чем угодно, но занималась этим недолго. Ей очень быстро всё надоедало. Она была как маленький моторчик. Ей нужно было знать всё сразу и прямо сейчас. Ну и так же быстро она всё бросала, считая, что уже научилась.

Плечи под моими руками напряглись ещё сильнее, и Бранд наконец заговорил:

— Я чувствую, что это не доведёт до добра, дорогая. Переубеди её. Поговори с ней. Меня она уже не слушает и не слышит.

Голос глухой, тяжёлый. В нём была усталость и что-то ещё. Страх? Тревога? Я не могу понять, но чувствую, что-то глубокое, что-то, что он не хочет говорить вслух.

Я тяжело выдохнула, поцеловала мужа в макушку. Губы коснулись мягких тёмных волос, и я почувствовала запах его шампуня и дыма.

Зайдя в комнату, я увидела, как Аида свернулась клубочком на своей розовой кровати. Маленькое тельце сжалось в комочек, ножки поджаты под себя, личико уткнулось в плюшевого зайца. Огромного, с длинными ушами, которого Бранд подарил ей на день рождения. Она всё ещё плачет. Тихо, жалобно, с всхлипами. И эти звуки разбивают мне сердце.

Но что странно. Обычно она успокаивалась очень быстро. Поплачет минут пять и уже бежит играть. А тут прям в истерике.

Сажусь рядом, обнимаю её за плечи и аккуратно перетаскиваю к себе на колени. Она тяжёлая, тёплая, дрожащая. Так сильно уткнулась в зайца, что даже голову на меня не подняла.

— Моя маленькая принцесса, — шепчу я, поглаживая её по спине. — Ну что ты плачешь? Тебе так сильно понравились эти танцы?

Она всхлипнула, убрала зайца от лица и посмотрела на меня своими большими зелёными глазами. Мокрыми, красными от слёз, полными обиды и недоумения.

Я понимала нашего мужа, почему он ей никогда не отказывал.

Эти глаза буквально заглядывали в душу. Они были огромными, выразительными, с длинными тёмными ресницами, которые слипались от слёз. Она могла выпросить всё что угодно, лишь раз посмотрев. И не только у мужа, но и у всех, кто её окружал.

Свят таял от её взгляда. Старейшины клана улыбались, когда она приходила на собрания на которых ей быть не разрешалось. Даже самые суровые воины становились мягче, когда она смотрела на них вот так. С надеждой, с мольбой, с этой детской верой в то, что мир добр и справедлив.

— Мама, ну поговори с папой! — хлюпает она носом, и голос дрожит. — Я правда очень хочу! Это вот прям моё, я чувствую, что не брошу…

Я погладила дочь по голове и поцеловала её в макушку. Нужно было что-то думать.

***

Я сидела в гостиной и пила вино.

Со мной за длинным столом сидели Селеста и Майя. Мы мило общались, смеялись, обсуждали последние новости кланов. Кто с кем, кто что сказал, кто куда собирается. Лёгкая болтовня, которая помогает расслабиться после долгого дня.

Ровно до того момента, пока Селеста не спросила меня:

— Ты что-то какая-то сегодня невесёлая. — Она хитро посмотрела мне в глаза, перекидывая длинные белые волосы через плечо. — Что у вас там с Брандом? Что-то случилось?

Я отпила вино и вздохнула:

— Аида хочет ходить на восточные танцы, а Бранд упёрся рогом, как маленький ребёнок, и ни в какую не хочет отпускать дочь.

Селеста приподняла бровь, Майя рядом усмехнулась и отставила свой бокал.

— Так ей же всего пять лет, — говорит Майя, пожимая плечами. — Она маленькая ещё и долго не будет увлечена этими танцами. Чего упираться-то? Ну походит, поймёт, что это тяжело, и бросит.

Она откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди.

— Вон Лира моя перебрала всё до последнего, — продолжает она, и в голосе звучит усталая ирония. — Мне казалось, я просто сойду с ума, разбирая её балетные пачки, этот бисер по всему дому, ленты, иголки, пяльцы для вышивания… Господи, чем она только не занималась! Она даже твоего Свята научила играть на губной гармошке! Вот сейчас она успокоилась и занимается только рисованием.

— Полностью согласна, — кивает Селеста, и её голос звучит мягче. — Пока маленькая — пусть ходит. Мирослава моя тоже чем только не занималась. Правда, её, как ни странно, девчачьи дела не увлекают. Ей бы что-нибудь разобрать и попытаться собрать обратно. Но пока что все разобранные часы в нашем доме ни разу не собрались во что-то нормальное. Она разберёт их, а потом «Ой, не работает». И пошла искать, чтобы ещё что-нибудь разобрать.

Мы смеёмся, и в воздухе становится легче. Это правда. Все дети такие. Любопытные, непоседливые, хватающиеся за всё подряд.

Селеста отпила вина из своего бокала, а потом хитро прищурилась и сказала:

— А ты купи себе костюмчик.

И поиграла бровями.

Я непонимающе уставилась на неё:

— Какой костюмчик?

Майя рядом засмеялась как то сильно звонко, заразительно:

— Точно. Костючик принцессы. Прозрачный…

Я покраснела до корней волос, кажется, и поняла, о чём идёт речь.

Эти две извращенки подбивали меня на эротический костюм.

Они предлагали мне соблазнить моего мужа.

Вот же две хитрые лисы.

— Серьёзно? — выдавливаю я, и голос звучит выше обычного.

— Абсолютно, — отвечает Селеста, и в её глазах танцуют искорки. — Ты покажешь ему, что восточные танцы — это не только про шаровары и детские мультики. Это про страсть. Про соблазн. Про то, как женщина может свести мужчину с ума одним движением бёдер.

Майя кивает, соглашаясь:

— Он увидит тебя в этом костюме, и все его возражения растворятся в воздухе. Поверь мне.

Я отпила вино и подумала о том, что нам срочно нужно разнообразить интимную жизнь. А мне ещё и найти музыку. И посмотреть пару видео.

Потому что соблазнять Бранда… это всегда было моей любимой игрой.

И если это поможет нашей дочери получить то, что она хочет... почему бы и нет?

***

Я приезжаю домой после того, как увезла детей к Майе в гости.

Свят был в восторге ведь Лира наконец приехала из лагеря для художников. Аида немного капризничала, но когда увидела Миру, которую привезла Селеста с её коллекцией разобранных механизмов, тоже успокоилась.

Майя при этом выглядела такой осведомлённой, ещё и так многозначительно мне подмигнула, что я уже пожалела о том, что взялась за эту идею.

— Удачной охоты, — прошептала она мне на ухо, когда я уже садилась в машину.

Щёки вспыхнули огнём, и я поспешно захлопнула дверцу.

Всю дорогу домой руки дрожали на руле. Сердце колотилось где-то в горле, а в животе порхали бабочки. Или это называется нервами? Я не знаю. Я только знаю, что чувствую себя одновременно глупо и возбуждённо.

Я собираюсь соблазнить своего мужа.

В костюме танцовщицы.

Господи, во что я ввязалась?

***

Заходя в дом, я слышу тишину. Бранд всё ещё в кабинете. Я знаю это по свету, который просачивается из-под двери, по едва уловимому запаху виски.

Поднимаюсь в спальню. Достаю из шкафа пакет, который спрятала ещё вчера. Подальше, за стопкой полотенец, чтобы Бранд случайно не нашёл. Разворачиваю.

Нежно-белый костюм с блёстками, которые переливаются даже в полумраке комнаты.

Тонкая полупрозрачная ткань, расшитая серебряными нитями. Лиф, едва прикрывающий грудь. Шаровары с низкой посадкой, открывающие живот и бёдра. Пояс с монетками, которые звенят при каждом движении. И вуаль. Лёгкая, почти невесомая, прикрывающая нижнюю часть лица.

Я переодеваюсь медленно, наблюдая за собой в зеркале.

Ткань скользит по коже, холодная и гладкая. Блёстки ловят свет, рассыпаются искрами по телу. Я затягиваю пояс на бёдрах, поправляю лиф, накидываю вуаль. Распускаю волосы. Они падают волнами до поясницы, обрамляют лицо.

Смотрю на своё отражение и почти не узнаю себя.

***

Спускаюсь по лестнице босиком. Осторожно, чтобы не греметь. Монетки на поясе тихо позвякивают. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно во всём доме.

Подхожу к двери кабинета. Достаю телефон, включаю музыку, которую нашла вчера, после того как пересмотрела десяток видeо. Восточная, чувственная, с глубоким басом и дробным ритмом. Ставлю телефон на тумбочку около двери, увеличиваю громкость.

Музыка разливается по коридору, проникает в кабинет.

Я делаю глубокий вдох. Вспоминаю, чему научилась тайком от мужа. Движения бёдрами, волны, изгибы тела, которые отрабатывала перед зеркалом, краснея и смущаясь.

Толкаю дверь.

И вхожу.

Бранд сидит за компьютером, спиной ко мне. Широкие плечи напряжены, пальцы застыли над клавиатурой. Он слышит музыку, но ещё не обернулся.

Я начинаю танцевать.

Медленно. Плавно. Бёдра качаются в такт музыке, руки поднимаются над головой, тело изгибается волной. Монетки на поясе звенят. Тихо, ритмично, гипнотизирующе.

Бранд оборачивается.

И замирает.

Взгляд горит нечеловеческим огнём. Тёмным, хищным, поглощающим. Глаза сужаются, губы приоткрываются. Я вижу, как напрягаются мышцы на его шее, как сжимаются кулаки.

Он не отрывает от меня взгляда.

Я продолжаю танцевать, приближаясь к нему. Руки скользят по телу. По шее, по груди, по животу. Бёдра описывают восьмёрки, круги, волны. Я чувствую себя одновременно смущённой и невероятно сексуальной.

Бранд встаёт со своего кресла . Резко, почти рывком. Пересаживается на диван, отодвигает журнальный стол в сторону одной рукой, будто он ничего не весит. Садится, расставив ноги, откидывается на спинку.

Смотрит на меня так, будто хочет сожрать.

Я танцую, краснею, чувствую, как жар поднимается от груди к лицу. Вижу, что Бранд возбуждён. Это видно по тому, как он дышит, по тому, как его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на груди, на бёдрах, на оголённом животе.

Чувствую, как метка посылает волны дикого, поглощающего возбуждения по моему телу через связь, которая соединяет нас. Это накатывает на меня горячей волной, заставляет дрожать, сжимает что-то внизу живота.

Я подхожу к нему. Останавливаюсь между его ног. Медленно опускаюсь, садясь на него сверху. Ноги по обе стороны от его бёдер, руки на его плечах.

Бранд тяжело дышит. Его тело горячее, почти обжигающее даже через ткань рубашки. Руки сразу ложатся мне на талию, сжимают, притягивают ближе.

Я упираюсь ладонями ему в грудь и наконец делаю то движение, которое давалось мне сложнее всего. То, ради которого даже пришлось на час поехать к преподавателю восточных танцев и краснеть, объясняя, что это «для мужа».

Начинаю двигать бёдрами. Мягко, скользящими движениями, волнами, кругами. Тело словно живёт отдельной жизнью, подчиняясь только музыке и ритму.

Вижу, как у Бранда сносит от этого крышу.

Глаза темнеют до полной черноты. Дыхание срывается. Пальцы на моей талии сжимаются так сильно, что останутся синяки. Из горла вырывается низкий рык. Хриплый, животный, пропитанный голодом.

Он берёт маленькую полупрозрачную вуаль, которая скрывала моё лицо, отодвигает её и впивается мне в губы страстным поцелуем.

Горячим. Жадным. Требовательным.

Я таю в его руках, отвечаю на поцелуй с той же страстью. Язык скользит в мой рот, ласкает, исследует. Руки скользят по моей спине, опускаются ниже, сжимают ягодицы.

— Блять, Лиза, — выдыхает он мне в губы, и голос такой низкий, что я чувствую вибрацию в собственной груди. — Что ты делаешь со мной…

— То, что должна была сделать давно, — шепчу я, и мой голос звучит незнакомо. Хрипло, сексуально.

Он целует меня снова, кусает нижнюю губу, спускается поцелуями по шее. Я запрокидываю голову, открывая ему доступ, и слышу, как он рычит. Довольно, одобрительно.

Руки скользят по моему телу, срывают лиф. Грудь обнажается, и Бранд замирает на секунду, глядя на меня так, будто видит впервые.

— Охуеть какая красивая, — выдыхает он.

Наклоняется, берёт сосок в рот. Я выгибаюсь, вскрикиваю. Удовольствие пронзает меню острой вспышкой, заставляет сжаться внутри.

Он ласкает меня языком, зубами, губами. Жадно, настойчиво. Руки сжимают грудь, большие пальцы поглаживают соски. Я стону, извиваюсь у него на коленях, чувствуя, как мокро становится между ног.

— Бранд… — шепчу я, и его имя звучит как молитва.

— Повернись, — приказывает он хрипло.

Я слезаю с него, поворачиваюсь спиной, встаю на диван на колени. Сердце колотится, дыхание сбивается. Жду.

Слышу, как он расстёгивает ремень, спускает джинсы. Чувствую, как его руки ложатся мне на бёдра, сжимают, поглаживают.

А потом хватают шаровары сзади и разрывают по шву.

Ткань рвётся с громким треском. Я вскрикиваю от неожиданности. Бранд рычит, оголяя меня полностью.

— Вот так-то лучше, — выдыхает он.

Шлёпает по попе. Сильно, резко. Я вздрагиваю, и из горла вырывается стон удовольствия.

— Ты знаешь, как сильно я тебя хочу? — спрашивает он, и голос звучит так низко, что я чувствую его всем телом.

— Н-нет… — выдыхаю я.

Он шлёпает меня снова. Я вскрикиваю, выгибаюсь, чувствуя, как жар разливается по коже.

— Охуеть как сильно, — рычит он. — Каждую секунду. Каждый божий день. И сейчас особенно.

Пальцы скользят между моих ног, проверяют, насколько я готова.

— Блять, ты уже так хочешь меня, — выдыхает он с удовлетворением.

И входит в одним резким движением. Жёстко, глубоко, до упора.

Удовольствие взрывается внутри, ослепляющее, всепоглощающее. Он такой большой, такой горячий, заполняет меня полностью.

Бранд не даёт мне времени привыкнуть. Начинает двигаться. Быстро, жёстко, страстно. Руки сжимают мои бёдра, притягивают меня на себя с каждым толчком. Звуки наших тел, соединяющихся, звучат непристойно громко в тишине кабинета.

— Бранд! — кричу я, цепляясь пальцами за обивку дивана.

— Да, детка, кричи для меня.

Наклоняется, целует мою спину между лопаток, вдоль позвоночника. Кусает плечо, оставляя след зубов. Я стону, извиваюсь, подаюсь навстречу каждому его толчку.

Рука скользит вверх по моей спине, зарывается в волосы. Он наматывает длинные пряди себе на кулак, тянет. Несильно, но настойчиво, заставляя прогнуться сильнее.

— Вот так, — выдыхает одобрительно.

Я прогибаюсь в пояснице, запрокидываю голову. Угол меняется, и он входит ещё глубже. Чувствую, как внутри всё сжимается, готовясь взорваться.

— Кончай для меня, Лиза, — приказывает он. — Хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня.

Свободная рука скользит вниз, пальцы находят нужную точку, начинают ласкать кругами, нажимая, дразня.

И я взрываюсь.

Оргазм накатывает волной. Мощной, сокрушительной, выворачивающей наизнанку. Я кричу его имя, содрогаюсь, теряю контроль над телом. Всё вокруг исчезает, остаётся только удовольствие. Чистое, абсолютное, бесконечное.

Бранд рычит, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него. Движения становятся рваными, неровными. Ещё несколько толчков и он замирает.

Заканчивает внутри. Горячо, глубоко. Я чувствую каждую пульсацию, каждую волну его оргазма.

В голове мелькает мысль: мы очень много упускаем в своей жизни.

И в том магазине, где я покупала этот чертовски пошлый наряд, я видела ещё костюм медсестры. И много-много других.

***

Аида порхает между стойками, трогает ткани, прикладывает к себе то розовый лиф с бахромой, то голубой с пайетками. Глаза сияют от счастья. Щёки розовые. Она улыбается так широко, что видны все молочные зубки.

— Мама, а этот? — спрашивает она, показывая мне ярко-бирюзовый комплект.

— Примерь, — киваю я, и она убегает в примерочную.

Стою около зеркала и жду. Сердце наполняется любовью. Я всё ещё чувствую лёгкую усталость в теле после ночи с Брандом. Приятную, сладкую, напоминающую о том, как сильно он меня любит.

Аида выходит из примерочной в бирюзовом костюмчике, с поясом, обшитым монетками. Крутится перед зеркалом, и монетки звенят.

— Мне нравится! — объявляет она.

Я смотрю на неё. Маленькую, хрупкую, такую счастливую и чувствую, как глаза наполняются слезами.

— Мама, ты плачешь? — удивляется дочь.

— Нет, просто… ты такая красивая, — шепчу я.

Аида подбегает ко мне, обнимает за талию. Крепко, всем своим маленьким тельцем.

— Мама, у меня самая лучшая мама на свете, — говорит она серьёзно. — Только ты можешь уговорить папу. Ты волшебница!

Она смотрит на меня снизу вверх большими зелёными глазами, полными обожания и благодарности.

— Я очень-очень сильно тебя люблю, — добавляет она.

Я наклоняюсь, целую её в макушку. Волосы пахнут детским шампунем и чем-то сладким.

— Я тоже тебя люблю, моя принцесса.

И в этот момент я понимаю: ради таких моментов стоит жить. Ради этих улыбок, этих объятий, этого счастья в глазах моей дочери.

Ради любви, которая связывает нас в одно целое.

И это настоящее волшебство.

Конец!