6. Ультиматум

Тишина в кабинете была оглушительна. Она давила на уши, звенела в висках высоким, невыносимым звуком. Разливалась дрожью по моему телу так ярко, что мышцы на ногах подрагивали.

Я сидела на краю огромного кожаного дивана, пытаясь держать спину ровно не смотря на то, что сильно проваливалась попой в сиденье как в зыбучий песок. Между нами стоял низкий столик из темного дерева, а на нем стояла еда. Настоящий пир.

Запахи ударили в ноздри еще на пороге: теплый хлеб, запеченная рыба с лимоном и травами, что-то сливочное, острое, пряное. Мой желудок, предательски пустой, сжался спазмом такого голода, что в глазах потемнело. Слюна мгновенно наполнила рот, горькая и обильная.

Хочу есть. Боже, как я хочу есть.

Но я вцепилась ногтями в кожаную обивку дивана, пока боль не пронзила подушечки пальцев. Нет. Не позволю. Не позволю ему видеть, как я кинусь на эту еду, как голодная собака.

Он похитил меня.

Он сломал мою коляску, привез в этот каменный склеп. Отрезал от всего мира. Кормить меня его обязанность, а не милость. Не будет он получать удовольствие, глядя на мою благодарность.

Бранд молча прошел мимо, его массивная фигура на мгновение заслонила свет от торшера. С грацией хищника опустился на противоположный диван. Откинулся, закинув руку на спинку. Поза полного, расслабленного владения. Владения этой комнатой.

Мной.

Мрачный. Неумолимый взгляд, скользнул медленно и оценивающе по моему телу. Потом он лениво указал рукой на стол.

— Ешь.

Всего одно слово. Приказ. Не терпящий возражений.

Я заставила себя встретиться с его глазами. В них не было ни злости, ни насмешки. Там клубился мрак как над темными болотами клубится туман. Обманчивый и темный. Готовый поглотить и засосать в свою глубину.

Молча, стараясь, чтобы руки не дрожали, я взяла с краю тарелку с творогом. Он был белоснежный, зернистый. Рядом стояла небольшая пиала с орехами. Запах был ошеломляюще земной, добрый.

Высыпала всю пиалу на творог, ища глазами мед. Он стоял чуть в стороне, в смешной стеклянной фигурке — медвежонок с бочонком, у которого вместо крышки был длинный носик. Взяла его, почувствовала тяжесть жидкого золота внутри, и щедро, до последней капли, вылила все. Мед растекся, заполнил все щели, залил орехи густым янтарным сиропом.

И в этот миг, когда я уже поднесла ложку ко рту, он наклонился вперед. Быстро, беззвучно, как большая кошка. Его рука перехватила тарелку прямо у меня в пальцах.

Я замерла, опешившая, с ложкой, застывшей в воздухе.

Что?..

— Ты сначала поешь нормальную еду, — произнес он ровно, без эмоций.

Бранд держал мою тарелку с творогом и медом в одной руке, а другой пододвинул ко мне большое блюдо. На нем лежал большой кусок запеченной красной рыбы. Сочный, источающий аромат укропа и лимона. Затем он пододвинул вторую тарелку с белым, рассыпчатым рисом.

Рис. Я ненавидела рис. Так же, как и гречку. Он об этом знал. Мы как-то завтракали вместе, и я рассказывала, что в детском доме нам давали только рис и гречку. Они были даже в супах. Он тогда закатил глаза и попросил официанта принести мне макароны. Его пренебрежение в тот момент я помнила до сих пор.

И он помнил. И сделал это специально. Либо даже не старался запомнить продукты, которые я не люблю… Скорее всего так и есть. Кто я такая для него? Девка на пару раз..

Я скрипнула зубами, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу горячим комом. Взяла вилку, ткнула ею в рыбу. Отломила кусок. Ела. Молча, механически, почти не чувствуя вкуса. Просто потому, что это было условием. Условием, чтобы получить обратно свою тарелку с творогом. Свою крохотную, символическую победу.

Рыба была идеально приготовленной. Тающей во рту. Но для меня она была просто топливом. Препятствием. Я проглотила последний кусок, даже не тронув рис. Он это заметил. В уголке его губ дрогнула тень чего-то — не усмешки, а скорее удовлетворения.

Мори поставил передо мной тарелку с творогом. Вот молочные продукты я очень любила. Могла питаться только ими если бы это было возможно.

Ела быстро, жадно, чувствуя, как сладкая, жирная масса наполняет желудок, разливается теплом по телу. Силы действительно понемногу возвращались. Отступала слабость, мутившая сознание.

Интересно, он понимает? Понимает, что кормит не просто меня, а источник питания для своего сына? Или ему в самом деле что-то от меня нужно, раз он устроил этот странный, мрачный ужин?

— Я могла поесть и у себя в комнате, — пробормотала, отодвигая пустую тарелку.

— Здесь пока нет «твоей» комнаты, — парировал он мгновенно, даже не взглянув на меня.

От этих слов меня бросило в жар, а потом резко обдало холодом. Покраснела, чувствуя, как унижение жжет щеки.

Ну да. Конечно. Я здесь никто. Не гостья. Даже не сожительница. Пленница? Приложение к ребенку? Кормящий организм, временно необходимый? Пока Свят на грудном вскармливании. А потом…

Невеселые мысли, черные и цепкие, снова полезли в голову. А что потом? Когда молоко иссякнет, когда сын подрастет? Стану ли я ему нужна? Или я всего лишь временная упаковка, которую выбросят, когда содержимое будет извлечено?

Страх, острый и леденящий, сжал горло.

— Зачем ты меня сюда привел?

Он наконец поднял на меня взгляд. Темно-зеленые, бездонные глаза изучали мое лицо, будто ища трещину в хрупком спокойствии.

— Нам нужно поговорить, Лиза. И все решить. Здесь и сейчас.

— Что решить? — Голос сорвался и я закусила губу почти до крови.

— Скажи мне. Ты хочешь жить с сыном?

Мир вокруг на секунду замер, а потом обрушился. Сердце пропустило удар, заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. В ушах зазвенело.

— Что за глупый вопрос? Это мой ребенок! И я не то что хочу, я буду жить с ним!

Как он смеет? Как он смеет спрашивать такое? Я его мать. Я носила его под сердцем, чувствовала каждое движение, каждую икоту. Я любила его еще до того, как увидела, любила, даже когда думала, что эта любовь меня убьет. Ни дня, ни секунды я не думала о том, чтобы от него избавиться. Никогда. Он был моим светом в кромешной тьме, смыслом дышать дальше. А этот ублюдок сейчас… он ставит под сомнение саму основу моего существования.

— Это не глупый вопрос, Лиза. Вполне естественный, — его голос оставался ледяным. — Видишь ли, по нашим законам, ребенок принадлежит родителю, который имеет с ним один вид. И насколько я чувствую наш сын оборотень. Медведь. Вот и загвоздка. Ты человек. А я оборотень. И его отец. И я в любом случае буду его официальным родителем. Хочешь ты этого или нет. То, что сейчас он носит твою фамилию… это временно. Исправимо.

Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку моего гроба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— К чему ты клонишь? К чему все эти разговоры?

— Я к тому, что если ты хочешь быть с ребенком, то ты возьмешь мою фамилию. И будешь жить здесь. Со мной.

Озвученное повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом.

— В качестве кого? Матери твоего ребенка? Зачем тебе это нужно? Чтобы я жила здесь еще и под твоей фамилией? Я могу жить с ним у себя в квартире и не препятствовать тому, чтобы вы виделись, общались…

— Нет, Лиза. Ты не поняла.

Он перебил меня. Не повышая голоса, но его интонация была как удар хлыстом. Он наклонился чуть вперед, и в его позе, до этого расслабленной, появилась стальная напряженность. Одна его рука все так же лежала на спинке дивана, но другая сжалась в кулак на колене. Суставы побелели. Взгляд, мрачный и пронзительный, будто просверливал меня насквозь, добираясь до самых потаенных, дрожащих уголков души.

— У тебя два выхода, — произнес он медленно, вдавливая каждое слово в мое сознание. — Ты либо живешь здесь, с моим сыном, в качестве его матери. И моей женщины.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть вглубь, обжечь, отравить.

— Я надеюсь, ты не забыла, что значит быть моей женщиной?

В глазах потемнело. В памяти всплыли отрывочные, обжигающие картинки: боль, беспомощность, его тяжесть на мне, его равнодушие к моим слезам. Тошнота подкатила к горлу.

— Ты ублюдок! — вырвалось само собой, голос сорвался на крик. — Как ты можешь такое говорить после всего, что ты…

— У тебя очень грязный рот, Лиза. Очень, острый язык, — он перебил снова, и в его тихом голосе зазвенела опасная, хищная нотка. — Не бойся. Я найду для твоего рта достойное применение.

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Что он имеет в виду? Угроза висела в воздухе, не озвученная, но от того еще более страшная.

— И второй выход, — продолжил он, не сводя с меня ледяного взгляда. — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Я даже отвезу тебя до города.

Наступила тишина. Гробовая. Я слышала только бешеный стук собственного сердца и далекий, назойливый гул в ушах.

— Но… — он произнес это слово с ледяной, неумолимой жестокостью, — …без сына.

Мир сузился до точки. До его лица, до этих бездонных глаз, в которых не было ни капли сомнения, ни искры человечности. Только холодная, неопровержимая воля.

Все, что было во мне — надежды, мечты, даже страх в одно мгновение рухнуло и рассыпалось в прах. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота. И понимание.

Понимание того, что это не игра. Не угроза для устрашения.

Это приговор.

— Хорошо, — прошептала я, и голос мой был чужим, пустым, как эхо в склепе. — Я останусь.

Он кивнул. Один раз. Коротко. Деловито.

— Умное решение. Завтра начнем оформление документов.

Он выдержал паузу. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по мне. И мне было безумно некомфортно. Захотелось сжаться и спрятаться.

— А теперь, — произнес он тихо, и в его голосе появилась новая, густая нота, от которой по спине побежали ледяные иглы, — подойди ко мне.

Я замерла. Каждая клетка тела закричала: «Нет!» Но ноги, предательские, дрожащие, сами понесли меня вперед, через эту пропасть от столика к дивану. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Я остановилась в паре шагов от него, не в силах преодолеть последнюю черту.

Его рука метнулась вперед. Железная хватка обожгла мое запястье и рванула на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула на него. Не рядом, а прямо на него. Очнулась сидя у него на коленях, верхом, прижатая всей своей сутью к его массивному, твердому телу.

— Отпусти! — взвизгнула я, пытаясь оттолкнуться.

Но его другая рука уже вплелась в мои волосы у затылка. Не погладила. Не приласкала. Он намотал пряди на кулак, коротко, больно дернул, заставив запрокинуть голову. Его лицо оказалось так близко, что я увидела мельчайшие детали: темные точки в изумрудной радужке, жесткую щетину на скулах, тонкий шрам над бровью.

— Молчи, — прошипел он, и его губы обрушились на мои.

Это не был поцелуй. Это было поглощение. Жадно, властно, без права на отказ. Его губы были горячими и сухими, язык грубо вторгся в мой рот, вытесняя воздух, вкус, мысль. Я задохнулась. Начала вырываться, бить его кулаками по плечам, по груди. Мои удары были слабыми, беспомощными, словно комариные укусы. Бранд не обращал на них внимания. Только глубже впился в мой рот, держа меня в стальной ловушке из своих рук.

Обжигая мое тело жаром своего. Целовал так жестко и властно, что воздуха в моих легких не осталось и я как рыба выброшенная на берег билась в руках этого чудовища.

Наконец, он оторвался, дав глотнуть воздуха, и в последний раз прикусил мою нижнюю губу. Грубо. До боли. До вкуса крови. Я ахнула неосознанно облизывая каплю крови выступившую из трещинки.

А потом он уткнулся лицом мне в грудь, прямо в ложбинку. В впадинку, где бился пульс. Мори с низким, утробным рычанием вжался туда, как зверь, вдыхая глубоко.

Его горячее дыхание прожигало ткань кофты, достигая кожи. Меня выгнуло от этого внезапного, интимного вторжения, и острая, дергающая боль пронзила низ живота. Там, где был шрам.

И тогда, сквозь весь ужас и боль, я почувствовала и это. Позорное, предательское влечение. Жар. Глухой, смутный жар где-то в глубине, между бедер. От осознания этого мне захотелось завыть. Я возненавидела его. И свое тело, которое отзывалось на его насилие.

— Отпусти меня, — прорычала я прямо ему в ухо, и в голосе моем была уже не мольба, а хриплая, бессильная ярость.

Он медленно поднял голову. Его губы были влажными, взгляд из под прикрытых век затянут мутной поволокой желания. Плотоядный. Жаркий. Мрачный до самого дна. В нем не было страсти в человеческом понимании. Была холодная, хищная уверенность собственника, нашедшего и метящего свою вещь.

Он все еще держал меня за волосы. Его ноздри чуть раздулись. Он снова вдохнул запах, исходящий от меня. Запах страха.

И отпустил.

Просто разжал пальцы. Рука, державшая за волосы, ослабла.

Я не ждала. Не думала. Я спрыгнула на пол, едва не упав на колени, отшатнулась на шаг, потом на другой. Он не двигался. Сидел, откинувшись на диван, и смотрел. Смотрел, как дикое, загнанное животное мечется по клетке. Я знала этот взгляд.

Развернулась и побежала.Пока он не сорвался. По холодному, темному коридору, к далекой двери нашей комнаты. Сердце колотилось о ребра, как птица о прутья. В голове стучала одна-единственная, ясная, ослепляющая мысль, вытесняя весь ужас, весь стыд, всю боль.

Бежать. Мне нужно бежать. Отсюда. От него. Взять Свята и бежать. Пока не поздно. Пока он не превратил меня окончательно в вещь.

Дверь. Вот она. Я ворвалась внутрь, захлопнула ее за спиной, прислонилась к холодному дереву. Сползла по ней на пол отчаянно зажимая ладонью рот. Пытаясь заглушить рыдания.

Из глубины комнаты, с огромной кровати, донесся тихий, сонный писк. Свят проснулся...