1

Франческа Лебланд

— Аурелия, не надо… прошу, — выдыхаю я. Горло сводит спазмом: слова рвутся, ломаются, не успевая сложиться в мольбу.

— Давай просто пойдём отсюда.

Я делаю шаг назад. Ещё один. Пока спина не упирается в холодный камень стены. Некуда.

Сестра приближается ко мне.

Её форма сидит безупречно: чёрный цвет авангарда — не просто форма. Это власть. Элита. Высшая ступень.

Мундир словно продолжение её самой — выверенный, безошибочный, не знающий слабостей.

Даже после целого дня он выглядит так, будто только что был надет — ни складки, ни помятости.

Белая кожа, обрамлённая чёрными, как смоль, локонами, светится на сером фоне двора.

Глаза — два осколка зимнего льда.

Королева.

Высококровный маг из древнейшего драконьего рода.

Лучшая из лучших в Академии.

Та, чьё право судить здесь принимают как закон.

И вокруг неё — преданная свита.

— Куда это ты собралась, Франческа? — её голос сладок, как сироп, и от этой сладости по коже ползёт холод.

— Мы же только начинаем наш… маленький разговор.

Подруги в таких же безупречных мундирах, только с более скромными знаками отличия.

Они выстраиваются полукольцом — как охотничьи псы.

Их ухмылки, отточенные годами превосходства, режут меня на куски ещё до того, как руки Аурелии дотрагиваются до меня и хватают за шиворот рубашки.

Внутри всё холодеет. Желудок сводит судорогой.

Резкий рывок — и пуговицы с треском сыплются на камни.

Звук слишком громкий. Моя зелёная форма — самая низшая ступень. Фронт. Те, кто обычно умирают первыми.

Я вскрикиваю, инстинктивно прикрываясь руками.

— Тише, тише, — шипит Аурелия, её пальцы с силой впиваются в моё плечо, заставляя вздрогнуть от боли.

— Не привлекай лишнего внимания. Это ведь так… неприлично.

Её заострённый ноготь, ухоженный и покрытый лаком, проводит по коже, оставляя алую борозду прямо на метке истинности.

Узор драконьего клана Морстейн проявился у меня три месяца назад — и с тех пор стал приговором.

Лицо сестры искажается.

Изысканная маска трескается, обнажая чистую, некрасивую ярость.

— Ну что, довольна? — её шёпот становится хриплым. — Думала, этот… дешёвый трюк… сделает тебя равной мне?

— Нет… — лепечу я. Слёзы подступают, мир плывёт.

— Аурелия, клянусь, я не знаю, откуда она… Я не хотела… Это ошибка… Ты же понимаешь…

— Ошибка? — Аурелия смеётся. Сухо. Режуще. Смех тут же подхватывают остальные.

— В нашей крови ошибок не бывает, подвальная крыса. Только в твоей — выродившейся и убогой.

Я делаю отчаянное движение, пытаясь вырваться, но её хватка, усиленная магией, держит, как стальные тиски.

Я спотыкаюсь и падаю на колени — острые камни впиваются в кожу сквозь тонкую ткань униформы.

— Я не разрешала тебе двигаться! — она рывком дёргает меня за волосы, собранные в скромную косу, заставляя запрокинуть голову. Боль пронзает кожу головы.

— Мы ещё не закончили осмотр!

Резким движением она срывает с меня остатки рубашки. Холодный воздух обжигает оголённую кожу.

Она с отвращением, будто стирая грязь, трёт мою кожу на груди, где ярче всего сияет метка.

— Смотрите! — её голос срывается на визг, и в нём слышится почти истерика. — Не оттирается! Украла! Украла его знак, воровка!

— Пожалуйста, хватит… — я прикрываю грудь руками, стараясь стать как можно меньше, спрятаться. Моя куртка с серым кантом уже валяется в пыли, растоптанная острыми каблуками её подруг.

— Просто отпусти…

— Наверное, стащила краску из лаборатории алхимии! — насмешливо бросает Марисса, её голос пронзителен, как стекло.

Она тоже наклоняется, с силой трёт мою кожу, оставляя красные, жгучие ссадины.

— У нас ведь недавно пропажи были. Все думали на прислугу… А виновница вот она!

— Обыщите её комнату. Все вещи, — командует Аурелия, не отрывая взгляда от меня.

Она вырывает у меня сумку и с отвращением вытряхивает содержимое к своим ногам.

Моя помада, ключ, блокнот, тетради — всё падает в грязь под одобрительный гул толпы.

Зрителей стало гораздо больше.

Курсанты останавливаются, смотрят, как на уличное представление.

Зелёным не помогают. Особенно — когда над ними стоит чёрный мундир.

Никто не шевелится, чтобы помочь.

Страх перед Аурелией сильнее любого сочувствия.

В её руках оказывается мой дневник.

Она яростно листает страницы, исписанные моим сжатым, боязливым почерком.

И тогда оттуда, словно желая моей гибели, выскальзывает и падает на камни та самая фотография.

Его.

— Аурелия… это не… — мой голос ломается, превращается в жалобный, предательский писк. Слёзы переполняют глаза и текут по щекам, смешиваясь с пылью.

— Это… для реферата… по истории династий… Я совсем забыла…

Я сама слышу, как это звучит. Лепет. Жалкая отговорка. Но другого у меня нет.

Её лицо за секунду становится абсолютно бесстрастным и белым, как мрамор. Только глаза — два осколка льда — горят холодным, беспощадным огнём презрения.

Она медленно наклоняется, поднимает фотографию.

Смотрит на неё, потом на меня.

— Закрой свой грязный, лживый рот, — произносит почти беззвучно, но каждое слово жжёт, как кислота.

И со всей силы бьёт меня по лицу.

Меня оглушает звон в ушах, от удара в глазах вспыхивают искры.

Я падаю на бок, хватаюсь за щёку, сгибаюсь. Меня трясёт. Я хочу исчезнуть. Раствориться.

На фотографии, которую рассматривает Аурелия, — он.

Рэммел Морстейн — главнокомандующий авангарда, ректор Королевской Академии Воинской Магии, магистр заклятий и генерал магистрата, наследник древнейшей династии.

Его портрет висит в каждой аудитории Академии как символ силы и власти.

Внезапный раскат грома, словно вторя её гневу, сотрясает воздух.

Порыв ледяного ветра рванул нам навстречу, хлестнул по обожжённому лицу, растрепал выбившиеся из косы светлые пряди.

Я дрожу, прижавшись к холодному камню, не в силах пошевелиться.

Аурелия — официальная невеста Рэммела Морстейна уже полгода. Того, в кого я по злому року успела так безрассудно влюбиться.

Я не должна была. Нельзя. Никогда.

Кто я — и кто он?

Я — серая мышь. Нищенка из трущоб, приютская, которой чудом выпал «счастливый» случай: быть подобранной из милости, получить имя и жалкое подобие положения, чтобы служить фоном величия аристократической семьи.

Дура. Какая же я слепая дура.

Дура, что посмела поверить, что могу быть достойной его…

Мне нужно было задушить это чувство, вырвать с корнем. Но я не сделала этого.

Я посмела влюбиться в того, чьё сердце уже занято другой.

— Мой отец подобрал тебя на улице, — её голос звучит тихо и нервно. — Грязную, вонючую, никчёмную. Дал тебе крышу, фамилию, позволил учиться среди нас. А ты… ты гнусная, неблагодарная тварь. Не только воровка — предательница. За это тебе не будет прощения. Ты пожалеешь.

Она смотрит на меня сверху вниз.

Во взгляде нет тепла — лишь холодное, аристократическое презрение к чему-то недостойному, испачкавшему её идеальную репутацию.

Щёки пылают огнём, смесь беспомощной ярости и унизительного стыда.

— Ищите улики, — она бросает мой дневник подругам, продолжая перебирать вещи. — Надо же доказать, что эта убогая не только неряха, но и воровка.

— Что здесь происходит?!

Мужской голос, усиленный новым раскатом, заставляет вздрогнуть не только меня, но и стены вокруг.

Когда появляется чёрный мундир авангарда, даже воздух замирает.

Толпа расступается.

Я дрожу, дышу судорожно через нос, всё внутри сжимается.

И стою на коленях. Должна бы действовать: схватить мундир, вырвать дневник, бежать.

Но не могу.

Не могу отвести взгляд от него.

Наверное, Всевидящий сжалился надо мной, послал спасение…

Я хочу в это верить.

Сейчас ректор посмотрит на меня и всё поймёт, ответит теми же чувствами, что живут во мне.

Но взгляд главнокомандующего — красивого до безумия — скользит по мне: по лицу, по порванной рубашке, растрёпанным волосам.

И…

Мои иллюзии разбиваются вдребезги.

Ответом была тишина.

Слишком долгая пауза, чтобы во мне осталась хоть капля надежды.

Я замираю и сжимаюсь. В животе холод, сердце бьётся так громко, что его, кажется, слышат все вокруг.

Никогда прежде я не ощущала такого сплетения ужаса и стыда.

Он смотрит на меня, словно на грязную лужу, которую лучше обойти стороной.

Словно решает: тратить ли на меня хотя бы секунду.

Чем дольше этот взгляд, тем сильнее я чувствую его отвращение — всем телом.

Будто моё существование — ошибка, допущенная кем-то другим.

Его взгляд скользит по груди, задерживается на метке.

Тень мелькает на безупречном лице.

На миг. И тут же исчезает, задавленная волей.

— Курсантка Дирсти. Встать.

Его голос резок, как сталь, и в этой жёсткости есть пугающая красота.

Собрав остатки воли, я поднимаюсь. Пока натягиваю на себя разодранную ткань, сестра уже держит мой дневник.

— Вот, украла из архива, — показывает фотографию.

Почему она так со мной? Я ничего не рисовала, не подделывала — это легко проверить. Но почему он слушает её?

Ещё один холодный, безжалостный взгляд — и я снова лишаюсь дыхания.

— Мы нашли доказательство! Она нарисовала!! — выкрикивают подруги Аурелии. В руках у одной из них флакон с тёмной жидкостью.

Рэммел берёт его, задумчиво рассматривает, потом — снова этот взгляд, уничижительный, словно всё происходящее для него пустая трата времени.

— Подойдите ко мне, курсантка Дирсти.

Я сжимаю на груди рубашку, оглядываюсь на толпу курсантов и медленно иду к нему.

Каждый шаг тяжёл, в голове шум. Щека горит от удара. Я не смею поднять взгляд, колени подгибаются, сердце бьётся глупо и беспорядочно.

Никогда я не подходила к нему так близко. Всегда лишь издали. И сама бы — не посмела.

Он словно не человек, а бог в мужском облике: сила, власть, безупречность. Даже волосы лежат идеально, блестят холодным отливом.

Я замираю, когда слышу его аромат. Давление его силы не даёт сделать шага.

Стыд смешивается с восхищением.

— Покажите метку, — следует новый приказ.

Сердце вспыхивает надеждой. Сейчас он сам убедится: метка настоящая.

Конечно, я не хотела, чтобы всё открылось так. Но я так его люблю… мечтала о нём ночами, представляла этот момент.

Но реальность оказалась жёстче, горькой насмешкой над моими мечтами.

Дрожащими пальцами я распахиваю рубашку. Мне безумно неловко — почему он требует этого при всех?

Но разум отступает перед эмоциями: он просит — значит, это важно, значит, я не безразлична.

Сердце замирает, когда его взгляд останавливается на моей груди с левой стороны.

Я не дышу, украдкой поднимаю глаза — и тут же отвожу.

Вижу, как его взгляд темнеет. Становится глубоким, нечитаемым, будто со дна поднимается что-то потаённое.

За его плечом стоит Аурелия.

В её глазах — осколки разбитого стекла, губы плотно сжаты. Ещё миг — и она взорвётся. Она теперь возненавидит меня, когда он убедится, что я не лгу.

Гром гремит вдали, время тянется бесконечно.

Рэммел протягивает руку и накрывает ладонью метку.

Я вздрагиваю. Прикосновение обжигающе горячее, властное, заставляющее не шелохнуться.

Магия струится из его руки тугими волнами — чужая, тяжёлая, подавляющая.

А потом боль взрывается под кожей, словно туда вонзают раскалённый клинок.

Я пытаюсь отпрянуть, но тело предаёт, застывает.

Воздух вырывается из лёгких хрипом.

Я не могу ни закричать, ни вдохнуть.

— Что вы… — я пытаюсь отпрянуть, но тело не слушалось.

Дышать! Мне нечем дышать!

Я, должно быть, жалко морщусь, пытаясь глотнуть воздух, подняв безумный, умоляющий взгляд с просьбой о пощаде.

Он отнимает руку так, будто прикоснулся к чему-то недостойному.

Лицо Аурелии озаряет торжествующая улыбка: она смакует каждую мою гримасу, каждый задавленный звук.

— Ещё одна подобная выходка, курсантка Дирсти, — голос Морстейна обрушился, как ледяной водопад, ровный и безразличный, — и вас ждёт служба в штрафном батальоне на северной границе.

Он не повысил тон, но каждое слово резало кожу, как осколок стекла.

Он протягивает руку.

— Накопитель, — приказ прозвучал так, что не допускал и тени промедления. Это был голос, привыкший растворять волю.

Что? Ошеломлённо вскидываю на него взгляд, всё ещё борясь с туманом боли.

Мысли путались, отказывались складываться в смысл.

— Магический накопитель, — повторил он, и теперь в голосе зазвенела сталь, — который вы, судя по всему, не в состоянии удержать при себе. Это приказ.

— Да вот же он, господин главнокомандующий, — почти напевая, подала Аурелия, ловко вытащив прямоугольную пластину, заключённую в металлическую оправу с рунической гравировкой, из гнезда моего мундира.

Ректор принял его, даже не взглянув на меня, как будто принимал поданную перчатку.

Он медленно поворачивал пластину в руках, и каждое молчаливое мгновение било сильнее любого обвинения.

Потом его глаза поднялись на меня.

В них не было ни гнева, ни интереса — лишь холодный вывод.

— Я забираю его. До дальнейших распоряжений вы лишены права доступа к магическим артефактам. Ваш учебный график будет пересмотрен. Штрафные работы и дополнительная муштра — до тех пор, пока вы не усвоите, что значит нести ответственность. Курировать этот процесс буду лично.

Слова падали, как камни, заваливая все выходы, хороня надежду на пощаду.

— Но… господин главнокомандующий… — мой голос дрожит, срывается на шёпот, в котором слышались слёзы. Я и не надеялась, что он услышит. Но он услышал.

— Что я сделала? Я… я ничего не нарушала…

У меня появилась метка истинности. Разве я в чём-то виновата? Разве виновата, что впервые так сильно полюбила?

Морстейн не двигается. Ни малейшей тени на лице, но воздух вокруг сгустился, будто перед ударом молнии.

Я замечаю, как едва заметно сжались его кулаки, как напряглись мышцы челюсти — движение мгновенно взято под жёсткий контроль. Он — вулкан, закованный в гранит.

— Вы хотите публичного разбирательства, курсантка Дирсти? — он сделал паузу, давая всем присутствующим почувствовать вес этой угрозы.

— Хотите, чтобы я озвучил при всех список ваших «заслуг»? Начиная с несанкционированного проникновения в архивные фонды и заканчивая… неуместным фамильярным интересом к персоналу высшего командования?

Он с отстранённым видом принял из рук Аурелии накопитель.

Пальцы сомкнулись на накопителе с демонстративной, неоспоримой силой.

И сердце в груди отозвалось тупой болью.

Он намеренно говорил намёками, бросая тень на мою репутацию, не произнося вслух главного обвинения.

— Я ни в чём не виновата, — выдохнула я, и голос мой предательски дрожит. Я пыталась поймать его взгляд, найти хоть каплю сомнения, но натыкалась на ледяную стену.

— Я просто… пыталась учиться. Делать то, что положено…

— Я… Но я ваша истинная… разве это преступление?

— Положено? — он резко оборвал, пропуская мимо моё признание.— Вам положено знать своё место. Вы нарушили не просто устав, курсант. Вы нарушили доверие. И за это придётся отвечать. Всё. Разойтись.

Пауза.

— И запомните. Главное правило КАВМ — честность. А вы, курсант Дирсти, позволили себе воровство и ложь. И если здесь, в этих стенах, вы лжёте своему командиру, то что вы сделаете в бою? Когда дым застилает глаза, земля горит под ногами, а от вашего решения зависит жизнь вашего отряда?

Он делает шаг вперёд.

Его взгляд, пылающий изнутри едва сдерживаемой яростью, но обнесённый ледяной стеной самоконтроля, прожигал меня насквозь.

— Вы предадите. Вы уже предали. Сегодня — устав и доверие, завтра — своих людей. Потому что ложь для вас уже стала комфортнее, чем честь. Вам полностью понятна причина наказания?

Я пыталась дышать, но воздух обжигал лёгкие. В висках стучало, в глазах плавало. Я слышала, как голос сорвался в шёпот, полный отчаянной мольбы:

— Я бы… я бы никогда не предала… Клянусь…

Но главнокомандующий уже повернулся. Резким, отрезающим тоном.

Он не стал слушать.

Моё оправдание было настолько ничтожно, настолько предсказуемо и жалко, что не заслуживало даже его внимания.

Он просто отступил, разорвав пространство между нами, и ушёл. Молча. Оставив меня стоять в леденящей, абсолютной тишине, в которой звенели его последние слова.

Аурелия бросает на землю мундир, меряет меня победным взглядом и следует вместе с подругами за своим женихом.

Закапал дождь, сначала мелкий, колючий и холодный. Мне становится холодно.

Я опускаю взгляд на свою грудь — и замираю.

Метка…

Её нет.

Она исчезла. Не побледнела — стёрлась, будто её никогда не существовало.

Только фантомный жар под кожей — память о том, что было отнято силой.

И тогда я понимаю.

Он понял.

Понял, что метка подлинная.

И всё равно уничтожил её.

Не обстоятельства.

Он. Лично. Осознанно.

Потому что я — неправильная истинная.

Я провожу по тому месту дрожащими, почти не слушающимися пальцами. Кожа гладкая и холодная.

В голове стоял густой, непроглядный туман, сквозь который пробивался лишь один ясный и жуткий факт: он понял, что метка подлинная, просто не захотел её принять. Меня — в качестве своей невесты.

И сердце, будто в подтверждение, снова кольнуло — коротко и обидно.

И тут хлынул дождь.

Не просто дождь, а сплошная стена ледяной, безжалостной воды.

Моментально промочила меня до нитки, смывая остатки гордости и надежды.

Рассеянно, почти невидящим взглядом окидываю свои вещи, разбросанные по мокрой земле.

Я отталкиваюсь от стены, делаю шаг, но ноги не слушаются. Ещё одна волна, ещё более сильная и беспощадная, накрыла с головой. Не боль, а всепоглощающая пустота, растекающаяся из груди по всему телу.

Я сдавленно стону, и мои пальцы бессильно разжимаются. Чувствую, как сползаю по стене вниз, на холодную землю. Не могу сделать шаг. Боль сковала всё тело, превратив его в одну сплошную рану.

Сердце в груди забилось с бешеной, неровной скоростью, словно порвалась какая-то важная струна, и теперь оно беспомощно и хаотично трепыхалось в панике.

А потом… оборвалось.

Рывок, ещё один… и темнота.

Последней моей мыслью была горькая, обжигающая душу несправедливость.

Это всё? После всего, что я прошла, всё так глупо и бессмысленно закончится на заднем дворе Академии? Как же так?..

Смотрю, ещё чувствуя, как вода стекает по лицу, но я уже ничего не вижу — только слепящую вспышку, медленно рассеивающуюся в глазах.

Мокрый мундир выскальзывает из ослабевших пальцев…