Глава 24

Села на постели, слезы из глаз, да градом, градом. Оборотилась к князю, гляжу и  наглядеться не могу. А он лежит и спит, ни сном ни духом. Ничего не ведает, не чует. В свете утреннем красив, мочи нет. Каждая черточка в сердце запала. И болит оно, ох как болит!

Как же так все вышло-то?  Выходит он, и правда, меня полюбил и зла никакого мне не сделал? Это я глупая, привыкла тычки только получать и не поверила ему?

“Яринушка?”

—  Ох, Вася! —  кота своего я заместо того кого хотела, обняла.

И расцеловала бы, да кот заерипенилася:

“Придушишь!”

—  Прости. Васенька, друг мой милый, что же это делается? Это ж я во всем виновата. Не поняла, да надумала!

“Да что ты видела, хоть расскажи толком!”

Я и рассказала, слезами обливаясь. Вот же накопила, двух жизней не выплакать.

“Вот оно как вышло-то! Выходит, уехал он по делу ратному, а Василиска той оказией воспользовалась, да запытала тебя до смерти!”.

—  Она ж почитай княгиней уже стала. Кто ж ей слово поперек сказать мог, да за меня сироту заступится?

“Все одно непонятно, как же это они тут-то оказались”.

—  Да как же узнать теперь-то? Сколько годочков прошло, помнить уж давно некому. Да и коротка память людская.

“Твоя правда. Даже если и случилось что-то небывалое, они так все извратят да повывернут, уж и концов не найдешь”.

—  Может из-за меня? В гневе прокляла я Василиску? Да нет… Не сходиться. Князь-то как тогда?

“А я думаю так и было. Ты ее и прокляла. А вот из-за того, что с тобой беда приключилась и с ним что-то нехорошее стряслось. Вы ж точно с ним крепко-накрепко связанные. Вон окаянная Василиска как завелась на вас. Неспроста то!”

Неужто так? А ведь коли так рассуждение вести — могло и так быть. Могло! Смертное проклятье ведьмы силы небывалой. И я ведьма-то была не последняя. Да и не в себе… Мутно помню последний денечек, измучила меня Василиска совсем, изломала, да запытала. Коли жечь меня ей не взбрело, наверное и сама бы уже кончилась.

—  Да уж связанные. А развязать-то как? —  реву успокоиться никак не могу.

“Ну что ты сырость развела? —  котик мой от беспокойства сидеть на месте не мог, кружил вокруг меня, терся, лапкой трогал. —  А может оно и не надо?”

—  Чего?

Я аж плакать в раз перестала.

“Ты, Яринушка, меня послушай. Не гневись. С чего ты взяла, что на беду то стряслось? Может и наоборот, к счастью?”

—  Да какое же тут счастье? Опомнись!

“Это ты опомнись! —  вдруг строго заговорил Вася, ласковый тон откинув. —  Времени сколько прошло? Где те ведьмы теперь? Ну и что? Перемерли без них люди? Да как бы не так! Живут и ничего им не делается. Вон как расплодились и в сытости почитай все. Сами себя лечат. Нежити той, что в наши времена была, почитай тоже не осталось. Выжгли, да изжила сама себя. И без оберегов людины живут-поживают, да добра наживают. Кому ты теперь нужна?”

У меня слова все в горле застряли комом.

“Зато ты жизнь новую теперь начать смогёшь. Девка ты теперича молодая, справная. Вот и молодец тебе подстать, —  махнул хвостом на князя мой котик. —  Так и живите себе, плодитесь, да любитесь, никто вам слова поперек не молвит. Вы ж и перед людьми уже соединенны, разве не указ тебе как жить? Так чего тебе еще надобно-то?”

—  Да что ты такое говоришь-то, Вася?

“А что не так? В чем не правда моя? Ты ж опять в лес уйти хочешь, да бедовать там одна одинешенька весь свой век. А кому это надобно? Заради кого ты жертвовать собралась?”

—  Что значит заради кого? Ради людей! Ради себя. Раз я ведьма с пути того уже не свернешь! Тебе ли не ведать? А уже тем паче распоследняя я. Кто еще сохранит мудрость нашу? Или, по-твоему выходит, позабыть мне все и пусть пропадает она? Кровью, потом, да слезами ведьм добытая?

“Да разве я это говорю? Кто тебе мешает своим делом заниматься? Найдется и мудрости ведьм применение. Передай ее людям. Чего чахнуть-то над ней, как над кладом? А сама живи с князем, детишек рожайте, да радуйтесь”.

—  Да как это так-то? И жена и ведьма? Где это видано? Ополоумел ты совсем?!

“Это ты все никак не охолонешь и не поймешь, что времена те дремучие, когда ты жила, кончились давно. Туда им и дорога. Совсем по-другому теперь люди живут. И хорошо живут! Чего и тебе желаю. Послушай меня. Не упрямься, Ярина! Буди князя, да и хватит вам врознь куковать!”

— Ты мне не указчик!

Соскочила с постели и побежала прочь. Впервые мы с котом моим рассорились, слов резких наговорили. Видеть я его не могла теперь! Это ж надо такое придумать? На что подбивает, сманивает? Я жизнью своею пожертвовала, чтоб только ведьмой стать. А теперь что же? Забудь обо всем, да милуйся с князем? Да как так можно-то? Все чем жила, себя забыв, вот так вот разом отринуть?!

Или можно?

Я аж как к месту приросла, от мысли этой!

Добежать я успела только до лестницы, наверху и застыла. Не вижу, не слышу ничего, так пронзило меня, словно молнией с макушки до пят.

Вася мне всегда добра желал, защищал, уму-разуму учил. Может и верно он говорит? Кому и чем я обязана теперь?

Так в мысли новые, да чудные для меня ушла, что ничего не заметила. Вот ведь ведьма, курам на смех…

Почуяла только тычок между лопаток.

Рученьками взмахнула, как лебедь белая и полетела вниз кубарем.

В себя пришла — только утро едва-едва зарей занялось, а тут за окошками ночь уже. Да и не за моими окошками-то? Болит все  —  мочи нет! Что стряслось-то? И тут же вспомнила. Как это? Меня, в моем доме, да с лестницы столкнули? Да кто же посмел?! И где же я очутилась?

Комната, не чета тем что в моем доме. Пустая почти, стены крашенные и беленые, кровать узкая, железная и заслонка белая рядом с ней, другой половины комнаты не видно. Ширма вроде называется. Зановесочки тоже белые. На тумбе графин с водой, да стакан. Стул еще рядом. Вроде голоса недалече. Да куда же это я попала?

По полу споро лапки пробежали, и Вася запрыгнул ко мне на кровать.

“Яринушка! Живая! Я уж извелся весь!”

—  Да что ж ты такое говоришь, Васенька? Как же я тебя одного-то оставлю?

Потянулась его погладить, а голос такой хриплый у меня, аж сама напугалась и за горло схватилась. Ох! Рука перевязана, пальцев не ведать.

—  Что стряслось?

“Расшиблась ты. Чего тут не понятного?”

—  А где я? —  хотела приподняться, да новой болью в спину стрельнуло.

“Да ты лежи, лежи, —  заволновался мой котик. —  Сейчас Маришку кликну. Она тут рядышком”.

И убёг, больше ничего слушать не стал. И правда скоро, дверка скрипнула, мне из-за ширмы ее не видать было. Зато слыхать, как Маришка на Васю ругается тихим шёпотом. А он видать у ног ее вьется, мяучит. Вот ведь скоморох!

—  Ну чего ты разорался? И откуда ты такой на нашу голову взялся? Как вот тут оказался? Увидят, выгонят, я тебя спасать не буду. Мне за хозяйкой присматривать надо. Не шуми тебе говорят, хозяйку не тревожь… —  бубнила она пока до меня не дошла и тут же как закричит: —  Ирина Дмитриевна! Родненькая! Вы очнулись!!!

Бросилась ко мне в ноги и как давай слезами одеяло поливать! Ну что за заноза? Переживает, ты смотри.

Вася то на нее, то на меня глядит, потом очи к потолку возвел и фыркнул. Встал на задние лапки и давай стакан поддевать, словно скинуть на пол хочет.

—  Ну что ж ты творишь, хвостатое чудовище! Не трожь, разобьешь же! —  замахала на него Маришка рукою.

—  Пить дай, —  встряла я, пока она реветь забыла.

—  Ой! Сейчас, сейчас.

Помогла она мне сесть, подушечки подложила, напоила меня. У меня немного в голове посветлело аж.

—  Что со мной случилось?

—  Ой! Такое было, такое! Вы с лестницы упали. Как загрохотало, я только встала, оделась и аж на месте подскочила, чуть таз с водой для умывания на себя не вылила! Выбегаю, а там вы —  совсем как мертвая и вся в крови лежите. Я чуть в обморок не грохнулась рядом.

Пока она говорила, я кривясь от боли, да охая, сама себя ощупала. Не сломала ничего. Трещины три нашла. В ребрах, да на запястье. Крепкие кости мне достались, а так и не скажешь. Кажется, пальцами переломить можно, как у птички. Кровь из ссадин, то вообще ерунда. Синяки сойдут, хотя и много их. Шишка вот еще на голове большая.

—  Доктора ты позвала? —  то и так яснее ясного было, но надо ж дальше рассказ подтолкнуть.

—  Конечно! Так бежала, так бежала, думала помру. А он мне навстречу попался, как раз на выезде из города. Представляете? И чего я бегала, он бы сам скоро явился. Зачем только, в такую рань к нам собрался, непонятно…

И то верно. Только рассуждать об этом было не ко времени:

—  Не про то говоришь.

—  Ой, да! Мы с ним назад приехали. А вы так и лежите. Я опять чуть в обморок не грохнулась, страшно так стало. Но Вячеслав Петрович, строго мне приказал себя в руках держать и помогать ему. Мы вас перенесли, и он сказал, что это очень хорошо, что я вас никуда таскать не придумала и как есть оставила лежать. А я, признаться честно, просто растерялась и побежала за помощью скорее. Извините меня, Ирина Дмитриевна.

—  И снова не о том. Не виню я тебя ни в чем. Сказывай дальше.

—  Посмотрел он вас, говорит страшного ничего, только вот шишка эта. Очень из-за нее переживал. Думал вы, как господин, не проснетесь. И что за проклятье на этой лестнице у нас? Второй раз на неделе вы с нее летаете! И Сергей Владимирович в себя никак не придет!

Проклятье? Хотела бы и я знать, что это за проклятье такое меня в спину толкнуло.

—  Хватит тебе глупости говорить. Живая я, видишь? И Сергей Владимирович скоро очнется. Это я тебе твердо обещаю. И иди уже, устала я. Ночь-полночь, и ты отдохни.

—  Ой! Так надо же Вячеслава Петровича сначала позвать! Погодите спать. Он велел за вами смотреть и если очнетесь, сразу к нему бежать и к вам привести.

—  Куда звать? Откуда? До утра терпит, не дури, кому говорю?

—  Да он же тут. У них тут в больнице больных много, едва справляются. Поэтому меня с вами оставили, больше некому приглядеть. И он сказал, ночевать тут останется.

—  Так мы в больнице? —  я уже с интересом огляделась.

—  А где же еще? Вячеслав Петрович сказал, что очень занят, но за вами надо строго наблюдать. И поэтому нас сюда привез. Я сейчас, быстренько за ним сбегаю, потерпите. Голос его совсем недавно слышала, он точно не спит.

И убежала, оглашенная.

—  Вася, —  позвала я кота, что незаметно спрятался. —  Ты видал кто это был?

Ему не надо было объяснять, про какое “проклятье” я спрашиваю.

“Видал. Не сумлевайся. Да ты небось и сама догадалась уже”.