Глава 30
Сколько миловались? Кто ж знает. Разве ж в такой момент за временем кто-то уследит? Сколько не дай — все одно мало!
— Постой… Погоди… Отпусти…
Слова говорю, а у самой никакой силы нет в руках, чтобы оттолкнуть. Отваживаю, а сама тут же целую! Вот срамота…
И Вороней мне не подмога, кружит голову словами жаркими, устами сладкими:
— Душа моя, Яринушка. Краса ненаглядная. Ладушка ты моя.
Как тут остановится?
Чуть в себя пришла, когда гай вороний над нами поднялся. Стая так низко пролетела, что потемнело вокруг. Вороней меня к себе прижал, защищает. Ох! Бедное мое сердечко!
— Вороней…
— Без силы я тут, Яринушка. Ни ратей нет, ни сподвижников. Не те времена, да как еще с ней справиться, я ума ни проложу. Но дай только срок. Не дам я ей тебя и перстом единым тронуть.
И сладко его слушать и горько. За себя не страшно так, как за него. Что он против Василиски может? Не боится он ее, за меня чем за себя пуще беспокоиться, да только простому человеку с ней никак не сладить! Мне ли не знать?
— Нельзя бежать. Поздно уже. Али не видишь, что твориться кругом?
— Все вижу. Только еще раз нас разлучить никому не позволю!
Любый мой. Сокол ясный. Гляжу — наглядеться не могу. Очи синие в душу глядят до самого донышка.
— Только и я людей бросить, ей на растерзание, не могу. Она ведьма, так и я тоже. И некому кроме меня ей путь заступить. Разве ж ты того не разумеешь?
Посмурнел князь лицом, видно, что душа у него пополам рвется. Он не простой человек — князь. Людей защищать, беречь их для него не пустые слова.
— Верно говоришь. Все я разумею. Только и ты послушай. Силища в ней огромная. Я вот и подумал. А что если она от древних ведьм ее забрала? Может и ты так сможешь, Яринушка? Есть где-то на свете белом мудрость их еще. Так давай отыщем ее для начала.
Может и смогла бы. Да поздно. И как ему о том сказать не ведала. Он уже решение принял. Готов был город целый бросить, лишь бы меня уберечь. Да только разве я не понимала, что для него это стоило? Как он жить-то дальше будет с таким грузом нап сердце, даже если победим мы Василиску? За души загубленные ею, он один виноватым себя почитать будет и никогда сам себе не простит их погибели.
— Нету у нас времени на раздумье. Насилу я вырвался от нее…
Ноженьки мои израненные солью уже припекать начало. Вот же ж чудо — пока в забытьи была любовном, все позабыла, а с места все же не сошла, не разрушилось еще мое заклятье. Только руки Воронея обнимали и никак не могли отпустить.
— А поведай-ка мне, где она спряталась. Откуда ты сбежал?
Сразу он понял, к чему вопрос такой я задала. Все понял. Аж закаменел весь будто. А потом прижал к себе так крепко, что я дышать едва могла.
— И зачем я тебя сразу не увез отсюда!
— Да разве ж от того изменилось бы что? Не оставит она нас в покое, Воронеюшка, не оставит. Ты ей в сердце запал, а я как кость поперек горла. Никак ей нас не оставить. Да ладно бы нас только она злобой своей изводила, справились бы, лишь бы вместе. Но люди-то безвинные за что от нее страдания принимают?
— Верно ты все говоришь, верно. Не стыди меня больше и сам сгорю, что помыслить такое смог. А пуще того, что тебе сказал, на побег сманивал. Да только как же быть мне, Яринушка? Как ратить ее проклятую, тебя защищать?
— Что освободился от нее, то уже мне великая подмога. На сердце теперь спокойно, что не в когтях ты ее. А теперь еще послушай, что скажу…
Соль уж так жгла, что я еле на месте стоять могла. Боялась что Вороней заметит, только тем и терпела. И благодаря тому, смогла я удержать слова неосторожные. Не хотелось мне его отпускать от себя, да только и на битву великую мне его брать с собой тем паче нельзя было. Ох, нельзя! Что Василиска сделает, ежели рядом нас увидит? И думать страшно! Темные они разумом слишком горячи.
— Что, Яринушка, что?
Напоследок взглянула в глаза его синие, по волосам провела.
— Допрежь, помоги мне.
— Чем помочь, ладушка?
— В сторонку отойди. Вон туда, — указала я куда ему встать. — Просто погоди. Не смотри только на меня. Тебе мстится будет, что мне тяжело, но знай — то не так! Да только все одно тяжело оно видеть тебе будет, поэтому и прошу — не смотри. Просто погоди там. Нето я буду на тебя смотреть и в волнении напутать чего-нибудь могу. Недолго осталось. Закончу я заклятие плести и поговорим.
Не хотел он меня отпускать, а я еще пуще не хотела с ним расставаться, да прежде дело надо было сделать. Ежели все сладиться, вся жизнь у нас впереди. Намилуемся еще.
Обнимает он меня, сама я льну к нему, а все же шепчу:
— Пусти… Пусти… Воронеюшка!
Может почуял он мой обман, потому все отпустить не хотел?
Но все же отошел от меня скоро. Спиной ко мне встал. Зябко без него так стало, сердце будто за ним рванулось, да как птица об прутья клетки ударилось.
Опустила очи долу, руки сжала в кулачки. Зашептала заговор, и новый шаг сделала. Ох, как тяжко-то! Сразу жечь меньше стало, да только душа все одно больше болела. На каждый мог шаг слезинка на землю падала. Не могла я их удержать. Одного только боялась — не оборотился бы Вороней, не догадался, что обманула я его и за предел круга выйти заставила.
Дошла…
Замкнулся круг.
Думала не дойду, а как Вороней ко мне пришел… Лучше бы я и дальше эту непомерную ношу тащила! Не было теперь пути назад. Не Василиска мне страшна проклятая, а то что с ненаглядным моим опять расставаться нужно, да как бы не в последний раз.
Не было у меня сил на него смотреть. Боялась — дрогну. Чего там таить? Решала так, молчком и уйду, пока он в след мне не глядит. Да разве его обманешь?
— Ярина!
Я и трех шагов сделать не успела!
— Оставайся там. Как кончится все, я заговор сниму.
Ну или… Сам он спадет. Только сказать ему такое я не смогла. А он и сам не дурак, понял все.
— Ярина, стой! Вернись! Решила ты ведьму черную ратить, так я с тобой! Мешать не стану! На что-то да сгожусь!
— Нельзя тебе со мной! Слышишь? Никому нельзя! Нет мочи человеческой, чтоб битву ведьм пережить!
— Зачем обманываешь? Полон город людей, их ты как защитишь? А мне одному значит не пережить?
Мудёр ты княже, ох мудёр… Да что ж так не ко времени! Мог бы послушать, да поверить? Нет. Не мог он… Я бы другого и не полюбила.
— Что сделано, то сделано. Не могу я сейчас заговор снять, силы тратить. Правда это, истина! А потом сызнова все делать тем паче. Поздно уже, Вороней. Поздно. Не о чем больше нам разговаривать.
И пошла я от него. Глаза зажмурила, чтоб слезы удержать. Я бы и уши закрыла, чтоб не слышать как он звал меня. И тоски смертельной в голосе его.
— Вот вы, где притаились-схоронились, а я уж обыскалась вся. Нашел голубку свою сокол наш ясный.
Тут я очи-то и распахнула во всю ширь.
Видала я Василиску в образе разном. То боярыней белоликой, то барышней розовощекой. А теперь на нее глядя только одно можно было сказать — ведьма! Позор всему роду нашему.
Патлы, бесстыжая распустила, хламиду какую-то черную на себя нацепила. И будто и постарела и подурнела разом, взгляд хищный, кривая ухмылка на губах. Посох кривой, да аспидный, в руке она держала, а когти на ней — ну чисто птичьи! И не поймешь сколько лет-то ей на самом деле. Только вот смотрела я на нее теперешнюю и понимала — вот это она настоящая и есть. Все время я в ней фальшь чуяла, а теперь, как морок спала она.
— Никак в бега удариться решили? Ну и бегите, кто ж вас держит? Под ногами меньше путаться будете. Все одно нет вам от меня пути уйти. Нагоню, растерзаю и растопчу, только мокренько станет.
— Это кто это тут бежать намыслил, али ты ослепла? Никак сама в бега удариться решила, да путь тебе заступили? Так напугалась, что самой мокренько стало?
— Охо-хо! Никак дар речи людской обрела, Ириночка наша? А то уж надоела до смерти, блеять как овца. Так бы и свернула твою шейку белую! Лишь бы нытье твое не слушать!
— Раскаркалась, поглядите на нее. За свою шею опасайся лучше, про мою и не мечтай.
— И где ж ты смелости набралась такой? Никакого понимания не имеешь, как была дура дурой, так и осталась. Крутила вертела ею как хотела, а она только плакаться ко мне же и бегала, так и не поняла ничего.
— Нашла чем гордиться. Нечего сказать. Люди за добрые дела хвалят, а ты то чем горда? Людей безвинных сгубить решила? Чужого мужа захотела? Ну и что ж? Вертела, крутила, оболгала всех, запутала, а все одно по твоему не вышло. И мое слово тебе верное даю — не бывать тому никогда!
— Это мы еще поглядим!
Так завизжала, что в ушах засвербело. Нет никакого терпежа у темных, как порох вспыхивают. А мне того и надо было. Не лаяться я с ней собралась, на потеху людям.
Дым черный с рук ее заклубился, а потом она в меня его кинула. Как столб на меня он попер, да я не из пугливых. Загородиться от такого дело плевое. Скрестила я запястья, да выставила вперед. Дым тот смрадный и стек по сторонам от меня, вреда никакого не причинил, не замарал меня.
Только вот развеялся он маленько, меня от Василиски загородил. А я от тропы своей заговоренной, далече уйти не успела. Не хотела я, чтоб знала про него ведьма черная, да что уж там. Тут же все и открылось. По бокам меня дым обтек, да в занавесь обережную и ударился. Тут же его видать стало, еще и осветился светом будто лунным напитанный, в небушко упираясь.
Углядела такое Василиска и тут же колдунство свое развеяла. Неужто и правда думала, что я от него тут же и полягу?
— Это что такое?!
Зенками бесстыжими шныряет туда-сюда, зубами чуть не скрипит, а потом на меня уставилась:
— Кто это сделал? А ну говори!
— Ты головушкой своей, по пути сюда, что ли приложилась, да об камешек? Вроде и не начали еще битвы. А хотя что это я? Ты ж с рождения умом скудна была.
И правда, чего это она? Ослепла, оглохла, поглупела в злобе своей? Будто сызнова она на меня поглядела. С ног до головы, да с раздумьем. И теперь похоже только и увидела и наряд мой, и взгляд смелый.
— Ты кто такая? — еще и кинула в меня чем-то.
Я и разбирать не стала, отмахнулась. Ударило заклятье ее в землю, снова дым исторгся. Зеленый завиток истаял тут же. Я поморщилась и дланью перед носом помахала, сморщилась от запаха дурного будто.
— Коротка память у тебя, Василиса Милентьевна. Неужто и в правду не признала? Давно не видались, нечего сказать. И я не чаяла встречи этой. А еще пуще печально мне, что не сдохла ты проклятая за тыщу лет, сама себя не изжила злобой своей!