Кое-что о хороших девочках

В кармане зазвонил телефон. Я вытащил аппарат, на экране высветился номер Беловой. Я нажал на кнопку приёма вызова:

— Как спалось?

— Если бы ты не позвонил мне утром, мой сон был бы куда лучше, — послышался в динамике голос Алисы. — Записывай. Лена Райская это псевдоним Елены Борисовной. Девушка — бастард. Выросла в приюте святого Александра. Покинула его четыре года назад по достижении совершеннолетия.

— Спасибо, — поблагодарил я подругу.

— Теперь по "Рапирам". Черных в городе три. Одна из них принадлежит семье князя Калинина.

— Председателя Государственной Думы? — уточнил я.

— Да. Ещё одна числится за министерством Просвещения. А третья была недавно продана сервису проката авто. Продавец неизвестен.

— Я твой должник, Алиса, — произнес я.

— Это уж точно, Павел Филиппович, — ответила девушка. — Ради этой информации мне пришлось ехать в жандармерию. А раз уж я пришла в отдел — значит, по мнению начальства, я хочу поработать.

— Иванов снова зверствует? — уточнил я

— У нашего лучшего в Империи руководителя в последнее время очень часто меняется настроение, — после недолгой паузы произнесла Белова.

— Просто у него работа ответственная. И много начальников, которые требуют высокие показатели.

— А страдаем мы, — ответила Алиса и быстро добавила. — Ладно, мне пора. Скоро постараюсь заехать в гости. Будь готов умасливать меня всякими дорогими винами и яствами.

— Буду ждать, — заверил ее я, и девушка сбросила вызов. Я же убрал телефон в карман и направился к машине.

Фома сидел за рулём, откинувшись на спинку кресла, и дремал. Но едва я открыл дверь и сел на пассажирское сиденье, он мигом проснулся, тряхнул головой, отгоняя сонную оторопь, и обернулся ко мне:

— Ну, как сходили, вашество?

— Узнал много нового, — ответил я, и слуга кивнул:

— Не зря приехали, значится. Куда дальше?

Я задумчиво посмотрел в окно. Перед тем как навестить Райскую, можно было посетить приют и узнать о журналистке побольше. И я произнес:

— В приют святого Александра.

— Ага, понял.

Фома достал из бардачка карту, развернул ее и водя по бумаге пальцем принялся искать на ней нужное место.

— Нашел, — после недолгой паузы сообщил он и свернул карту.

Слуга завел двигатель, и авто выехало на шоссе.

Интересующий меня приют оказался недалеко от дома, где жил Витте. Он располагался во дворе одноименного храма, неподалёку от Северной площади. Фома проехал мимо станции метро, на павильоне которого была изображена панорама битвы, в которой князь Александр одержал победу над шведским войском. На панораме князь вел своих дружинников в бой. А призванные им ангелы-тотемы, расправив крылья, парили за его спиной. За предводителем в бой торжественно шла Новгородская дружина.

Панорама была выполнена превосходно. На земле и в воздухе был виден каждый тотем, который поставили бойцы. А призванные существа, как и сами бойцы, были проработаны до мелочей.

Неподалёку от павильона высился памятник, изображавший светлого князя. Он стоял, приложив ладонь козырьком ко лбу, и грозно взирая в сторону, откуда пришли захватчики. А на постаменте был высечен девиз:

"Кто с враждой к нам придет — тот навеки останется лежать в нашей земле".

Я заметил как, проезжая мимо памятника, Фома осенил себя знаком Искупителя, выражая уважение неподвижной статуе князя.

За скульптурой начинался большой парк, в тени деревьев которого был храм и приют. Фома сделал крюк, выезжая к стене монастыря, и остановил машину на парковке. Обернулся ко мне и произнес:

— Здесь, вашество.

— Спасибо.

Я вышел из машины и направился по дорожке к распахнутым кованым воротам, у которых собрались люди в изорванной, перепачканный пылью одежде. Достал из кармана несколько мелких купюр и раздал их нуждающимся, как того велел обычай и воля Искупителя. Просители благодарно склонили головы, и я вышел в большой двор. Прямо передо мной высилась сложенная из белого камня, блестевшая на солнце куполами громада храма. И глядя на величественное здание, я невольно задумался, что в последнее время судьба очень часто сводит меня с Искупителем. Сначала монастырь, теперь храм.

— Помочь, юноша? — послышался тихий голос, который мигом вырвал меня из размышлений.

Я обернулся. Справа от меня стоял высокий бородатый мужчина в черной рясе. На шее служителя висел массивный деревянный знак Искупителя. Он с доброй улыбкой смотрел на меня, ожидая ответа.

— Мне нужен приют святого Александра, — сообщил я.

— Хотите оказать помощь детям? — уточнил священник и тут же кивнул, словно сам себе. — Благое дело. Приют за храмом, в сквере.

Он указал в нужную сторону.

— Спасибо, — поблагодарил я служителя и направился по мощеной камнем дорожке, которая и вывела меня к приюту. Двухэтажному зданию из красного кирпича, возле которого был разбит небольшой сад. Аккуратные клумбы вдоль дорожек и несколько красивых резных лавочек, на одной из которых я смог рассмотреть табличку:

"Александровскому приюту для детей-бастардов от члена Государственной Думы кадета Головина".

Возле здания было пусто. Я прошел к дверям, осторожно потянул на себя створку, и вошел в широкий холл, где меня встретила пожилая женщина в сером платье. Голову дамы покрывал платок. Страж двери сидела за столом слева от входа и читала "Имперские Ведомости", но едва хлопнула дверь, она мигом оторвалась от своего занятия, отложила газету и строго уточнила:

— Вы к кому, молодой человек?

— Я хотел бы поговорить с настоятельницей по поводу одной из ваших воспитанниц, — ответил я, и женщина нахмурилась:

— Из жандармерии?

— Нет, что вы. Меня зовут Павел Чехов. Адвокат.

Я достал из кармана удостоверение, раскрыл его и показал сидевшей за столом вахтерше. Та внимательно рассмотрела документ, бормоча что-то себе под нос, несколько раз переводила взгляд с удостоверения на меня, словно бы сверяясь с фотографией, затем открыла лежавшую на столе толстую тетрадь и принялась туда что-то записывать:

— По какому вопросу?

— Хотел бы поговорить по поводу Лены Борисовой, — ответил я.

— Леночка что-то натворила? — ахнула вахтерша.

— Нет, что вы, — поспешно успокоил я женщину. — Я понимаю, что сегодня воскресенье и, вероятно, неприемный день…

— Это для мирян он неприемный, — возразила женщина. — А настоятельница живет при приюте и в воскресенье в это время всегда в своем кабинете.

— Я могу пройти?

— Кабинет настоятельницы Серафимы в правом крыле. Первый этаж, — сухо сообщила мне женщина, мигом потеряв ко мне всякий интерес. Она отложила ручку, взяла со стола газету и вернулась к чтению новостей.

— Спасибо, — поблагодарил ее я, но дама никак не отреагировала. И я направился в правое крыло.

Нужный мне кабинет был первым в коридоре крыла. Я деликатно постучал в створку, и дождавшись приглушенного "войдите", открыл дверь и шагнул внутрь.

Кабинет был небольшим, и из-за большого количества мебели казался тесным. Вдоль левой стены шли шкафы, за стеклянными дверцами которых хранились картонные папки, справа расположился диван, обитый тканью в клетку. А напротив входа расположился стол, за которым, сидела облаченная в серую рясу настоятельница. Перед ней лежал открытый журнал и женщина, склонившись, что-то в него записывала.

— Добрый день, матушка Серафима, — поприветствовал я сидевшую за столом женщину.

Настоятельница оторвалась от своего занятия и сдвинув очки в роговой оправе на кончик носа и взглянула на меня:

— Представьтесь, юноша. Для выпускника вы выглядите очень уж по-деловому. А среди воспитанников я вас не упомню.

У нее был низкий голос с легкой хрипотцой. И я поспешно произнес:

— Простите, матушка. Меня зовут Павел Филиппович Чехов. Я адвокат.

— Юноша, ну какая я вам матушка? — устало уточнила женщина. — Адвокат, говорите? Ну и кому на этот раз нужно писать характеристику?

— Никому, — опешил я, и женщина взглянула на меня с интересом:

— Вот как? Тогда я теряюсь в догадках насчёт причины вашего визита. Проходите, присаживайтесь.

Я прошел по застеленному ковром полу и присел в потертое кресло за стол напротив Серафимы.

— Слушаю вас очень внимательно, — произнесла она, отодвинув журнал.

— Я пришел насчёт Лены Борисовой. Она выпустилась из вашего приюта четыре года назад.

— Борисова, — произнесла Серафима. — Помню такую. Одна из немногих в выпуске, кто подавал надежды не попасть в острог. И признаться честно, меньше всего я думала, что вы придете ко мне по поводу этого светлого и доброго человека.

— Можете про нее рассказать? — попросил я, но женщина сурово посмотрела на меня:

— Павел Филиппович, вся информация о воспитанниках строго охраняется законом о личных данных. Если она что-то натворила, и ей нужны бумаги или рекомендации, которые помогут ей выпутаться из сложившейся ситуации, я их вам напишу. Но учтите, юноша, что вы на территории храма Искупителя. И лгать на святой земле большой грех. Творец не любит лжецов и его кара мигом вас настигнет.

Ее голос прозвучал строго и очень уж убедительно. И лгать мне сразу же расхотелось.

— Придется сделать официальный запрос через отца, — вздохнул я.

— Филиппа Петровича? — уточнила женщина и я кивнул:

— Знаете его?

— Отчего же не знать? — матушку Серафиму, казалось, даже удивил мой вопрос. — Его портрет висит в комнате для покаяния. Рядом с ликом Искупителя. А под ним подпись "будешь грешить — попадешь к нему на допрос".

— Вот как? — теперь пришла моя очередь удивляться.

— Филипп Петрович много лет ведёт шефство над нашим приютом. Оно ведь знаете как, Павел Филиппович. Вроде и приют с хорошим финансированием, и наставники все отличные, и договоры у нас заключены с разными лицеями. Считай путевка в жизнь. А подростков все одно тянет дебоширить и лихоимствовать. Уж не знаю почему. Вот и вливаются детишки с малых лет в ряды черносотенцев, сынов, да декабристов. И хулиганят. А ваш папенька или его подчинённые дважды в год приезжают к нам в приют, читают лекции о том, как преступления вредны для здоровья. Самых неверующих возят на экскурсии в острог. И это немного, да помогает. Строгий у вас отец, старой закалки. Вам с ним очень повезло.

Признаться, услышанное меня удивило. Особенно про то, что мне повезло с отцом. Никогда бы не подумал, что папенька, которого абсолютно не волновало воспитание собственного сына, вдруг возьмёт попечительство над сиротами. В благородство этого поступка я не верил. Скорее в попытку замолить грехи добрыми делами.

— Вот значит как? И помогает? — полюбопытствовал я.

— На какое-то время да, — ответила Серафима. — Но я не думала, что он держит такую информацию в тайне от семьи.

— Он не привык говорить о работе, — честно признался я. — Мы с ним не особо близки в последнее время.

Говорить о том, что отец наверняка даже не знает, как сейчас выглядит его единственный сын, я не стал. Не стоит разочаровывать добрую женщину.

— Проблемы отцов и детей, — тяжело вздохнула настоятельница. — Ну ничего. Я думаю, у вас получится найти общий язык. Здесь, юноша, многие вообще отцов не видели. Как говорится, ушел за хлебом да так и не вернулся. А у вас очень добрый папенька. Хоть и строгий. Но как говорится, в строгости рождается послушание.

Я решил умолчать о том, что бежал из дому и много лет жил у бабушки, которая и занималась моим воспитанием. И что если бы мой отец ушел за хлебом, я бы даже не заметил его отсутствия. Вместо этого произнес:

— Да и Филипп Петрович не любит распространяться о благих делах, которые совершает. Он считает, что о добрых поступках не нужно хвастать.

Серафима удивлённо подняла брови, но не прокомментировала такое наглое враньё. Я же опасливо покосился на потолок, ожидая, что угрозы настоятельницы сбудутся и меня поразит молния. Но к счастью, Искупитель решил отложить мою кару на неопределенный срок.

— Ладно, Павел Филиппович. Раз уж вы сын Филиппа Петровича, так уж и быть. Расскажу. Но без подробностей, — настоятельница подняла к потолку указательный палец, и я заметил на ее губах едва заметную улыбку. — Что вы хотели узнать о Леночке?

— Расскажите про нее, — попросил я, благодаря судьбу за то, что моим отцом был начальник охранки. Никогда бы не думал, что имя отца так мне поможет. И уж тем более не подозревал, что об этом человеке кто-то будет отзываться так хорошо.

— Милая девочка, — ответила Серафима. — Добрая, отзывчивая. Любила шить кукол и младшим деткам дарить. Очень любознательная. Прилежно училась, в самодеятельности выступала. Это у нее от матери, наверное, тяга к сцене. Такой светлый ребенок — редкость в нашем заведении. Ни одного нарекания за все время, пока она была нашей воспитанницей. Очень увлекалась анатомией. Ухаживала за больными животными. То котика хромоногого принесет, но голубя со сломанным крылом. И как только находила таких убогих, ума не приложу. Собиралась стать лекарем в больнице для простых людей. Ей даже характеристики писали для лицея сестер милосердия.

— Да, это все очень на нее похоже, — пробормотал я.

— Знаете, я даже рада за Леночку, — продолжила Серафима. — Добилась своего, исполнила мечту.

— Откуда вы знаете? — вырвалось у меня.

— Нам не так часто удается порадоваться за наших воспитанников. Те, кому повезло устроиться, предпочитают не вспоминать о начале своего жизненного пути. Кто-то даже скрывает, что провел у нас детство. Хотя у нас не принято кнутом воспитывать или запирать в подвале. Мы детей словом добрым учим и иногда розгами, но не часто. А Леночка приходила несколько месяцев назад, — с готовностью пояснила Серафима. — Веселая такая. Вся светиться. Благодарила за воспитание и даже привезла с собой коробку игрушек для малышей. Сказала, что работает сестрой милосердия в лекарне святого Николая. Сообщила, что нашла свое призвание и помогает людям.

— Ага, — пробормотал я. — Вот оно что. В лекарне святого Николая. Очень достойное место.

— Да. Про родителей и родных все расспрашивала. Что мол хочет повидать, да не знает, кто они.

— И вы назвали их имена? — осторожно уточнил я, и Серафима вздохнула:

— Вообще, Павел Филиппович, это запрещено. Но Леночке сложно отказать. Поэтому ради благой цели пришлось нарушить закон. Да и что там скрывать? Все как всегда и как у всех. Отец неизвестен, а мать…

Она прикусила язык и сурово посмотрела на меня:

— Но что-то я заболталась, Павел Филиппович, — строго произнесла она.

— Понимаю, — разочарованно ответил я, пожалев, что не взял с собой Арину Родионовну. Уж у секретаря вышло бы разговорить добрую женщину. Встал с кресла, вынул из кармана бумажник и отсчитал несколько купюр:

— Вот, это вам.

— Что вы? — сурово воззрилась на деньги женщина. — Это взятка что ли? Да как можно?

— Упаси меня Искупитель, — я старательно осенил себя священным знаком, как делал обычно Фома.

Оценив мой жест, матушка Серафима успокоилась, но деньги брать не спешила.

— Это на нужды приюта. Я как раз пообещал вашему священнику.

— Спасибо, Павел Филиппович, — ответила Серафима, забирая деньги из моих рук, и пряча их в верхний ящик стола. — Приезжайте с отцом в следующий раз. Прочитаете лекцию о том, что нужно соблюдать закон, иначе можно попасть в острог.

— Постараюсь, — ответил я, хотя, признаться честно, вовсе не желал, чтобы мой портрет висел в комнате для покаяния, в компании изображения отца и лика Искупителя. Развернулся и направился к выходу. Уже у двери остановился, обернулся и осторожно уточнил:

— Да, совсем забыл. У Леночки же синий цвет силы?

— Искупитель с вами, Павел Филиппович, — всплеснула руками Серафима. — Белый, целительский.

— Да, точно, — рассеянно ответил я. — Как я мог перепутать? Ну, до свидания ма… Серафима.

С этими словами я открыл дверь и вышел из кабинета.