Наталья Колесова

Грани Обсидиана. История Берты

Она заблудилась.

Приняла одну тропу за другую в глупой уверенности, что та обязательно приведет к человеческому жилью. В тепло. Но утоптанная поначалу тропка становилась все у́же, глубже, пока не заплутала и не утонула окончательно среди торчавших из снега черных прутьев кустарника – видать, сюда забредали лишь редкие собиратели хвороста.

Оставалось возвращаться обратно и надеяться, что неширокая, хоть и наезженная дорога не закончится так же внезапно. Берта прищурилась на клонящееся к туманному горизонту стылое солнце; чем ниже, тем краснее – на ветер и мороз.

Поглубже надвинула капюшон с лисьей оторочкой, в который раз поддернула лямки мешка с тушкой вытащенного из силков зайца: с каждой милей добыча становилась все тяжелее, этак скоро покажется, что тащишь домой целого кабанчика! Побрела по дороге, надеясь, что идет в правильную сторону, что за очередным холмом, наконец, обнаружится приютившая их семью Краинка. Чем ниже садилось солнце, тем холоднее становилось, воздух колол горло снежными иглами, а деревня все никак не желала появляться. Еще немного, и, пока не стемнело окончательно, придется сооружать укрытие для ночлега. С отцом-охотником они попадали и в худшие передряги, так что ни сгинуть в ночном лесу, ни замерзнуть Берта не боялась. Одно плохо: в здешних лесах водятся волки и… другие. От волков у нее есть огонь, а от… от них никакой защиты. Мать жалко, конечно, все глаза выплачет, пока старшая дочь домой не объявится…

Ох, да ладно, всё обойдется, ведь еще даже не полнолуние! Так мысленно на себя прикрикнув-успокоив, Берта остановилась, задумчиво окидывая взглядом ближайшие разлапистые ели: вот и почти готовый шатер. Нарубить веток, забросать снегом, разжечь крохотную дорожную жаровню с угольком из домашней печи, перекусить, укутаться. Так до утра и доживет…

Берта ненароком оглянулась и, вздрогнув, даже отпрянула.

Всего мгновение назад на дороге никого не было: но вот перед ней всадник на светло-сером, почти белом коне, сливающемся в стылых сумерках со снегами вокруг. Нет, не серый, поправила себя Берта, приглядевшись, – горностаевый, с темной гривой и хвостом.

– Ох, как же ты меня напугал! – выдохнула Берта. Голос у нее осип от испуга и долгого молчания. Всадник помедлил, прежде чем перекинуть ногу через седло и мягко спрыгнуть с лошади. Но подходить не стал. Быстро оглядевшись, спросил:

– Ты откуда здесь взялся?

Ну да, в просторном кожухе и меховых штанах, с упрятанной под капюшон косой, ее легко было принять за парня.

– Блукаю маленько, – сипло сказала Берта. Не стала говорить, что это «маленько» длится уже несколько часов. Еще посмеется над ней. Отец бы точно посмеялся.

– Где твоя… родня? – голова парня в лохматой, низко надвинутой шапке вновь завертелась. Голос тоже хриплый.

– Я в одиночку хожу. Не знаешь, далеко еще до Краинки?

– Краинка? – парень помолчал. – А. Двадцать дворов. Речка Щучья. Ты забрал левее. Там, – он махнул рукой с поводьями ей за спину, – Обсидиан.

Значит, она столько времени шла прочь от дома! И мешок и лыжи внезапно стали непосильно тяжелыми. Враз устав, Берта наклонилась, упершись руками в колени.

– Уфф… вот что ты мне раньше не попался, а? – Подумав, спросила без особой надежды: – А поблизости есть еще жилье?

– Нет.

Ну да, люди стараются селиться подальше от реки-границы и от здешних хозяев. Да и вообще деревень-хуторов в Приграничье наперечет. Берта вздохнула и выпрямилась, поводя уставшими плечами. Стой-не стой, надо что-то делать – или возвращаться или ночевать под елью, как собиралась. Наблюдавший за ней незнакомец будто ее мысли подслушал:

– Засветло не успеешь.

А то она не знает! Но прежде чем Берта успела огрызнуться, парень предложил неожиданно:

– Давай отвезу.

Берта даже рот открыла.

– Ты… вернешься со мной назад, что ли?

– Все равно сегодня меня домой не ждут. Довезу, – и, видя, что она мнется, добавил, подняв голову к темнеющему небу: – Уже и Волчья звезда встала. Решай.

Упоминание о волках ее подстегнуло.

– Спасибо, добрый человек. Можешь потом и у нас заночевать заодно!

И, не обратив внимания на странный звук, который он издал: то ли удивленное, то ли насмешливое хмыканье, решительно направилась к лошади. Не дай боги, передумает еще! При ее приближении конь фыркнул, дернул головой и ударил в снег передними копытами. Хозяин предостерег:

– Не так быстро! Дай ему привыкнуть. Протяни руку, пусть он тебя обнюхает. Тихо, Седой, тихо…

– Обнюхает! Он что у тебя, собака?

Берта все же сняла варежку и протянула раскрытую ладонь. Конь и впрямь обнюхал ее руку, согревая горячим дыханием, вырывавшимся из запорошенных инеем ноздрей. Осмелев, она погладила его по бархатному носу. Нет, конь не белый – в очень мелкий цветной крап, как говорится, «в гречку».

– Красавец, – пробормотала Берта. – Какой же ты красавец… Жалко, хлебушка уже не осталось.

Парень привязал ее лыжи рядом со своими сумками и скатками. Эти широкие короткие лыжи еще отец делал, медвежьей шкурой подбивал, чтобы назад с горы не скатывались. Сумку с зайцем Берта не отдала; не могла расстаться с тем, ради чего целый день потеряла.

– Садись.

Уцепившись за протянутую руку, Берта взгромоздилась позади всадника – куда его неуклюжей, привычней ведь на своих ногах и лыжах. Почувствовав, как качнулся круп лошади, неловко обхватила парня за бока.

– Что в мешке? – спросил тот неожиданно, не поворачивая головы. – Рябчик?

– Заяц.

Он молча кивнул. А Берта неожиданно – и для самой себя тоже – начала рассказывать, хотя ее никто ни о чем не спрашивал. Дома мать и трое девок мал-мала меньше. Отца медведь заломал пару лет назад. Налоги подняли, за долги скотину забрали. Как совсем голодно стало, сюда перебрались. Слышали, здешние… лорды обещают переселенцам кусок земли за подъемный оброк – и то не с первого года. Краинка их приютила, староста строгий, но справедливый, выделил старый хуторок. Дедушка знатный бортник, мать по хозяйству, сестры им в помощь…

– А ты охотишься? – спросил парень, не оборачиваясь.

Ну да. Хозяева же только крупную дичь бить запрещают. Понемногу ловим, силками, девчонки, не смотри, что маленькие, едят, аж за ушами трещит. Тут Берта поняла, что зачем-то оправдывается, меж тем как сам парень и слова лишнего не промолвил: едет себе да едет, ее болтовню слушая.

– А ты-то сам откуда и куда? – наконец спросить догадалась. Плечи, обтянутые меховым полушубком, шевельнулись, всадник отозвался неопределенно:

– Да то туда, то сюда… Значит, ты единственный добытчик в семье.

– Ну да.

Мерная рысь лошади укачивала, спина нечаянного спутника грела, что тебе хорошая печка, и умаявшаяся Берта незаметно начала придремывать. Очнулась, когда лошадь перешла на легкий галоп; встрепенулась, чуть не сверзившись на землю – хорошо, парень, заведя руку за спину, придержать успел. Посоветовал через плечо:

– Хочешь подремать, держись крепче.

– Я не сплю, – сонным голосом возразила Берта. Просунула руки в большеватых рукавицах за его ремень, привалилась щекой к меху полушубка и заснула, да так крепко, что и не заметила, как белый конь проскакал несколько ли по белой дороге.

Проснулась вновь – уже от тишины и неподвижности. Выглянула из-за плеча неожиданного попутчика. Хотя давно стемнело, ясный месяц и яркие звезды позволяли разглядеть расчищенную тропу (из-за высоченных сугробов по обеим сторонам скорее провал), ведшую от дороги. А пуще всего на близость жилья указывал далекий теплый свет в окошках дома. Ее дома.

– О! Уже приехали? – Конь переступил всеми четырьмя ногами, но вытерпел бесславное сползание Берты со своего крупа. – Придется спешиться, чтобы лошадь по тропе провести, – сказала она, прилаживая поданные сверху лыжи. – Поешь, обогреешься, а завтра с утреца уже и тронешься.

Оглянулась и удивилась, увидев, что парень даже с места не сдвинулся. Смотрел поверх ее головы на утопавший в снегу хуторок. Тень от лохматой шапки падала на лицо: только подбородок и неулыбчивые губы и разглядишь.

– Ты чего?

– Не думаю, что это хорошая мысль, – сказал всадник. Как-то задумчиво: хочет, чтоб поуговаривали его?

– Ну да, куда как лучше в мороз и в ночь одному ехать! Ты заговоренный, никак? Ни зимы, ни зверей не боишься?

– Не боюсь, – просто сказал парень и двинул с места в галоп, кинув напоследок: – Иди домой, мать беспокоится!

Оторопевшая девушка не успела выкрикнуть вслед ни слов благодарности, ни прощания. Проводила удалявшегося всадника взглядом и помотала головой: ну бедовый малый!

Мать, конечно, беспокоилась, да так, что чуть за косу не оттаскала. Досталось потерявшейся старшенькой тумаков по шапке, да по подставленной спине: хорошо, одежда толстая, и у матери руки не очень сильные. А отведя душу, запричитала над замерзшей дочерью, загнала греться на печку к сонным девчонкам; туда же и горячий сбитень подала. Натянув толстые носки, оттаявшая Берта к похлебке уже слезла сама. Ела, попутно рассказывая о своем заплутании и нежданном помощнике. Мать ахала; дедушка, тачавший у печи сапоги, по обыкновению молчал, но Берта не обманывалась: обычно он ложится спать с курами, значит, ждал задержавшуюся внучку, беспокоился.

Родительница осердилась, что дочь ничего о спутнике не узнала: ни где живет, ни как зовут. Кого благодарить, кого в молитвах поминать? Пристыженная Берта огрызнулась: мол, он тоже ее имени не спросил, да и вообще она могла бы спокойно сама завтра до дому добраться! Получила очередную, хоть и не сильную, затрещину и побрела опять на печку. Укутывая опухшие от мороза ноги-руки, вспомнила, как тепло и надежно было ей за широкой спиной незнакомца: дремала, как младенец, ни о чем беспокоясь-не думая. Уже проваливаясь в сон, прошептала короткую молитву за него, скачущего в ночи – здоровья и благополучия в дороге, куда бы та не вела.

***

Все ж таки подморозилась Берта знатно: наутро проснулась с отекшим горлом, ломотой во всем теле, кашлем и жаром. До обеда мало-мальски шевелилась по хозяйству, а потом ее опять загнали под одеяло. Так и провела несколько дней, просыпаясь лишь по нужде, да когда встревоженная семья накормить-напоить пыталась. Проглатывала пару ложек, бормотала, что сейчас еще полежит, вот совсем немножечко, и встанет, непременно. Не было у нее привычки хворать, вся извертелась, то зарываясь в одеяла, то скидывая, то пыталась подняться – пора же силки проверять, да и скотина толком не обихожена! Мать ругалась, дед молчком и силком укладывал-укрывал; сестренки то и дело порскали рядом, посверкивая любопытными птичьими глазенками и пытаясь «полечить» ее нехитрым угощением или игрушками.

Жар, наконец, схлынул, забрав с собой немалую толику сил: с лежанки Берта сползла с трясущимися ногами, словно новорожденный теленок. Добралась до стола, за которым в глубокой задумчивости сидели мать с дедом. Опустилась на лавку, спросила с передышкой:

– Это… что?

Рябчики лежали связанные за окоченевшие лапки – будто гроздь собранной по осени репы. Берта пересчитала: два, три… четыре.

– Дедушка ходил проверял мои силки?

Тот аж закряхтел от досады:

– Думай… далеко ли я уйду?

И впрямь, чего это она? У деда зимой так болели кости, что он и по дому-то передвигался с трудом. Лишь летом креп с помощью любимых пчел: лечился их укусами.

– Тогда откуда… кто это принес?

– Вот и мы гадаем.

…Ночью начал беспокоиться Тур, охотничий пес отца, запущенный в дом из-за лютого мороза. Никогда не лаявший подобно деревенским собакам, стал у дверей и рычал так, что у хозяев волосы дыбом. В окнах ни зги не видно, и не слыхать, чтобы дикий зверь – или тать – по двору шастал. Уж и огонь зажгли, чтобы знали, что в дому не спят, сами у дверей замерли, прислушиваясь вместе с псом. Утихомирился Тур далеко за полночь. А утром нашли на пороге вот…

Теперь уже и Берта оглядывала «гостинец» с подозрением. Повертела чуть ли не в поисках записки какой.

– Может, староста подбросил? – неуверенно спросила мать. И сама же себе ответила: – Да уж вряд ли!

Всем известно, краинский староста Акке помереть с голоду не даст, но и откармливать бесполезную бабью ораву ни с того ни с сего не станет.

– А может, кузнец расстарался? – предположила Берта. Не потому что по правде так думала, а чтобы мать поддразнить: ни для кого не секрет, что бобыл Рёрик неровно дышит к приезжей маленькой вдовице. Мать вспыхнула разом, что твоя молоденькая девчонка, отвернулась, ненужно заправляя светлые волосы под платок. И чего стесняется, теряется? Берта же нисколько не против, жили бы вместе, без мужика-то в доме вовсе неподъемно.

– Не охотник он, – подал голос дед, – а тут гляди чего…

Поворошил уже начавший подтаивать «гостинчик», указывая на след от стрел. Да, здоровенный кузнец, запросто управлявшийся с горячим железом, не имел такого острого глаза и твердой руки, а пуще – навыка охотничьего.

Гадания закончила младшая Даринка, давно уже ошивавшаяся у стола:

– Мам, а есть-то когда будем?

И Берта решительно отделила одного рябчика от связки, принявшись сходу ощипывать:

– Ну, кто бы он ни был, скажем ему спасибо! Или за глаза или сам объявится.

***

Не объявился.

Однако дней через пять на крыльце обнаружили тушку зайца-беляка. Тут уж мать не выдержала, подхватилась до деревни: знакомцев повидать, а заодно разузнать попробовать. Вернулась к вечеру без новостей, зато с кузнецом, который расчистил тропу куда шире, чем могли они с матерью. И дров наколол, хотя с этим Берта запросто бы справилась.

Когда подкинули глухаря, не выдержала уже сама Берта. Несколько ночей спала вполглаза, прислушиваясь к Туру, вновь перебравшемуся в сени. А услышав, наконец, то самое рычание, сунула ноги в обутки и рванула наружу, второпях прихватив лишь теплый платок. Распахнула дверь, вылетела на крыльцо, запнувшись за мешок с очередным «подношением», и азартно бросила в спину нежданного кормильца:

– А-а-а, вот я тебя и застигла!

Ровно вора какого, сообразила запоздало, но менять слова было уже поздно. Да и не застала она уходившего врасплох: тот даже не вздрогнул. Поворачивался медленно; высоко стоявший месяц осветил его полуприкрытое мехом шапки лицо, но Берта все равно узнала. Ахнула:

– Опять ты?!

Не жаловавший чужаков Тур на людей все же никогда не кидался: чай, не медведи! Но тут внезапно принял ее возглас за команду «ату!». Берта едва успела схватить его за жесткий загривок и ошейник. Удержать рвущиеся вперед живые хрипящие, рычащие, захлебывающиеся бешеной слюной два пуда мышц, клыков и когтей было той еще задачкой. Чуть не сорвавшая спину Берта все ж таки втянула его в сени, захлопнула дверь и прокричала наперекор выносящему дверь псу встревоженным голосам, торопливым шагам внутри дома:

– Всё хорошо, не выходите! Тура придержите там!

Незнакомец – то ли храбрый до сумасшествия, то ли просто глупый – даже с места не сдвинулся, Казалось, и не понял, что его могли загрызть насмерть. Хотя, и побеги он, Тур в три прыжка бы догнал, повалил и трепать начал! Под его молчаливым взглядом девушка вспомнила, в каком сейчас виде. Запахнула шаль, огляделась, мимоходом заправляя за уши расплетшиеся волосы.

– А лошадь твоя где?

– Так это ты… – сказал медленно незнакомец.

– Что – я?

– Я тогда думал – парень.

– И чего? – спросила Берта, подивившись своей косноязычности. Никак, вот никак она того доброго проезжего вновь увидеть не ожидала! Да и что хотела от неизвестного кормильца тоже вдруг подзабыла: прижать к стене и, встряхивая за грудки, допросить, чего ради он это делает? Растерялась.

Незнакомец, однако, тоже. Оттого ли, что его застигли за причинением добрых дел, или оттого, что мальчишка-охотник девкой оказался? Сдвинул, потом и вовсе стащил лохматую шапку. Русые волосы узлом, серый с зеленым отливом взгляд исподлобья, без улыбки или приветливости. Но – молод оказался кликать ее парнишкой (или девчонкой)! Берта даже фыркнула:

– Если я мальчишка, то тебе-то сколько годков… дядюшка?

Помедлил, прежде чем ответить.

– Девятнадцать зим.

На три года всего и старше! Осмелевшая Берта продолжила расспросы дальше:

– И чего ты нам дичь-то таскаешь, добрый человек? Вроде никакой данью мы тебя не облагали…

Лай за спиной стал глуше: похоже, родным удалось загнать взбесившегося Тура в клеть. Теперь таились за дверью, прислушивались.

– Люди не должны голодать, а у меня добычи лишку.

Берта руки скрестила: ишь ты, своей сноровкой расхвастался! Ну, не лучший она охотник, но и не из самых худших! И не голодают они вовсе! Но прежде чем рот раскрыла, услышала за дверью предостерегающее шипение матери – знает характер и языкастость своей старшенькой не понаслышке. Берта разобрала что-то вроде: «благодари-кланяйся!» Незнакомец бросил взгляд за ее спину; тоже, похоже, услышал. Берта помолчала, себя преодолевая: слишком много в последние годы их семье кланяться пришлось! Но мать права, ничего худого от этого парня они не видели, одно благо. Просто такая беспричинная доброта настораживает – а ну как за нее, непрошенную, потом платить придется сторицею?

– Ну… коли так, спасибо тебе от семьи нашей. Мать и так за твое здоровье молится, только имени твоего не знает… Как, говоришь, тебя кличут?

Ответил, опять помолчав:

– Эрин.

– Меня Берта. Может, все-таки в дом зайдешь, отдохнешь с дороги? Пес наш, правда, что-то никак не успокоится, вон, охрип уже.

Первый раз за весь разговор губы парня изогнулись в короткой улыбке.

– Умный пес. Не пускает в дом… кого попало. Поеду я.

Вот ведь полуночник! Всё неймется ему по лесу в одиночку в такую темень шляться! Эрин откашлялся.

– Ближайшую неделю не жди меня.

Берта снова ворохнулась – срезать его словом: да кто тут вообще кого ждал?! Но парень коротко кивнул-поклонился со странным пожеланием: «безлунной вам ночи», повернулся и легким стремительным шагом ушел со двора. Никак не получается последнее слово за собой оставить! Берта сердито толкнула дверь: мать едва отскочить успела. За ней маячил дедушка с топором в руке; в клети уже не лаял – надрываясь, хрипел Тур.

– Чего всполошились-то? – сердито вопросила Берта. – Поговорили. Знакомец оказался. Боялся, что с голоду тут мрем, заботливый какой…

Значит, тронула незнакомца ее жалостная история! А вроде и не слушал особо. Выпущенный на свободу Тур вылетел наружу, чуть не сбив хозяйку с ног, устремился по тропке, тотчас вернулся и заметался по двору, воткнув нос в снег: ну чисто на охоте! Лаять уже не лаял, но рычание продолжало переливаться в мощной глотке, загривок дыбом, и Берта рукой махнула, остереглась, разозленного, успокаивать. Не шавка деревенская, пес серьезный, значит, есть на то причина.

А от матери опять досталось: мол, не приветила славного знакомца, плохо в дом зазывала, никакой благодарности, норов вечно кажет! Ага, огрызалась Берта, а он, может, тать какой! Или вовсе умертвие во двор забрело, человеческий облик укравшее. Мать ткнула ей в лицо здоровенным тетеревом: будет тать или умертвие тебя откармливать перед тем, как сожрать?! Берта, ворча, вернулась на свою лежанку. Гляньте на нее, то со знакомым парнем и посмеяться не дает, то первого встречного полуночника сразу в дом зазывает!

***

Наступало полнолуние. Значит, как тут заведено, придется сидеть безвылазно по домам, не то, что со двора, даже за порог носу не показывая! Загодя натаскали воду, дрова, расчистили тропки до дороги и нужника, хотя все равно за эти три дня напа́дает, уж больно в здешних краях зимы многоснежные, пупок надорвешь, лопатой махая!

А в Краинке в полнолуние посиделки, подружка Гутрун уже на лыжах прибегала, зазывала с ночевьем на трое суток. И хочется: зимний день короток, только дела переделаешь, а уже темень падает, и сидишь взаперти долгими вечерами лицом к лицу с семьей при чадящей лампе или вовсе при лучине. А на вечерках и поболтать, и посмеяться-поплясать можно, да и людей полный общинный дом. Родительница отпускала и даже выпихивала, но Берта скрепя сердце отказалась: колется опять же, уйдешь – и думай потом, как там они без тебя, немощный старик, одинокая женщина, да девчонки мал мала меньше.

– На ярмарку вон лучше съезжу на Зимний поворот.

Мать опять заругалась: вот что у нее за дочь такая уродилась! Только бы по лесу шастать, бирючка, как есть бирючка! Берта когда отмалчивалась, когда огрызалась. Хотя хорошие знакомцы у них появились, Краинка еще не стала родной. И спустя десяток лет будут показывать через забор на подросших сестренок: а, это те пришлые, которых сюда вдова на корове привезла!

Да и вообще Берта измыслила, как отблагодарить того Эрина, если все же еще объявится. Задумала связать рукавицы, да не с собачьего пуха, а с белой овечьей шерсти, которую привезли еще с родины: второй год спряденная лежит, того гляди, моль сожрет. Вот как раз в полнолуние и будет время заняться.

Даже в краткие подслеповатые зимние дни навязалось немало: аж руки горели от спиц и шерсти. Часть самим, часть в подарки кому, на ярмарку скорую опять же… Берта долго выбирала, какой узор пустить: снежинки-цветочки? Парню вроде не пристало. Простой привычный орнамент? Скучно. В конце концов вывязала гроздь рябиновую. Полюбовалась: издали и впрямь рябинка, ягода к ягоде. А если не по нраву придется, заранее – на всякий случай – рассердилась Берта, пусть своей зазнобе передарит! Если найдет, конечно, зазнобу с такими же ручищами…

На третью ночь луна пошла на убыль еще для глаза незаметно, а Берта уже вставала в спящем доме у узкого окошка, выглядывая нежданного-незваного кормильца. Даже Тура на всякий случай на цепь посадила: а ну как кинется, порвет? Не привыкший к привязи пес глядел укоризненно: мол, зачем, хозяйка, позоришь, никуда не убегу я от вас, вздыхал и лез в утепленную конуру. Луна светила высоко и ярко, раскидывала ледяные ковры меж подступавших ко двору сосен, но ничей след не нарушал свежую белизну. Видно, в тягость стала Эрину забота… или все ж таки на что-то обиделся? Ну, так тому и быть, дернула плечом Берта и спать пошла. Завтра спозаранку подняться да обежать силки – если не почистили их за эти дни лисы с росомахами…

***

– Я ждал тебя.

Чудом не вздрогнув – еще чего не хватает, показывать какому-то парню свой испуг! – Берта медленно выпрямилась от настороженного капкана: пробегавшему вчера зайцу удалось миновать его, не попавшись. Оглянулась, сдвигая на затылок капюшон.

Сегодня безлошадный. Сидит на заснеженном пне, словно всегда тут был. Даже захотелось наверх глянуть: не с дерева ли спрыгнул, потому что ни ранешных следов, ни скрипа снега под ногами, ни шелеста лыж при его приближении Берта не засекла.

– А если б не пришла? – спросила язвительно. – Так и торчал бы здесь, ровно филин на пеньке?

И невольно улыбнулась: Эрин округлил глаза и пару раз замедленно моргнул, двинув головой влево-вправо, и впрямь филин! Согласился тоже по-птичьи:

– У-ху.

– Еще и замерз бы насмерть! – посулила добрая Берта.

– Сытый волк никогда не замерзнет.

– Так то волк…

Девушка попятилась от капкана, привычно заметая за собой следы еловой веткой: чтобы зверье не отпугнуть от ловушки; неизвестно же, пойдет-не пойдет снег. Эрин поднялся с пенька, пошел рядом. Лыжи у него длиннее – ему под рост, более загнуты и подбиты оленьим камысом1.

– А ты? – спросил неожиданно. – Ты тоже меня ждала?

Берта озлилась – от того, что он в самую цель попал.

– Еще чего, – бросила, ускоряя шаг. – С чего бы мне тебя ждать? Кто ты мне – ждать его еще!

Парень так откровенно огорчился, что злость как рукой сняло: посмурнел, в сторону глядит. Молчит, но идет, не отставая. Через несколько минут Берта не выдержала:

– А ты сам-то, вообще, откуда? Где твой дом?

– Там. Далеко, – Эрин уверенно махнул рукой, Берта помедлила, соображая.

– Так ты живешь на самом берегу Обсидиана?

Кивок.

– А где именно?

Парень покосился.

– Где замок.

Она даже приостановилась.

– Это в Высоком, что ли?

Помедливший Эрин кивнул вновь.

Берту всегда удивляло, что находятся смельчаки, что селятся под самой крепостью. Краинка расположена в середине владений Пограничников и то, кажется, слишком близко к замку. А эти отчаянные люди видят Хозяев каждый день, еще и в самом замке служат. Кузнец, кожевенник, портные, кухари, скотники, птичники… А вот за своими лошадьми Пограничники ходят сами, никому не доверяя. И то сказать, породу, что носит на себе таких всадников – в любом их обличии – нигде больше не найти. Говорят, привели их как раз из-за Реки, и красоты, силы, выносливости и скорости те кони необыкновенной.

– Но оттуда же целый день пути, если не больше! Скажи еще, что ты за-ради нас шастаешь туда-сюда!

Втайне Берта надеялась: так и скажет. Но парень ответил честно:

– Просто часто езжу с поручениями, а по пути к вам на хутор заглядываю. Когда успеваю.

Вот так-то, а родительница уже намекает, что проезжий парень так об их пропитании заботится, потому что на старшенькую глаз положил! Да и она сама иногда… Берта поспешно затолкала недодуманную мысль подальше и спросила с искренним интересом:

– Ну и как вам там? Живется?

– Хорошо живется.

Да как же хорошо, когда целая рать колдовских тварей только и ожидает случая через реку перебраться, а прямо под боком живут другие чудовища, лишь на время притворяющиеся людьми! Все вокруг твердят, что Хозяева в своем истинном обличии охотятся только в полнолуние и только на лесных зверей, но правда ли это или лишь самоуспокоение? Не случалось ли, что в округе бесследно исчезали люди, а соседи объясняли пропажу тем, что сгинувшие заблудились в лесу, утопли в болоте, наткнулись на людоеда-медведя? Вдруг такие «пропажи» – своего рода плата за проживание на берегу Обсидиана, как в иных землях в черные годы отдают девушку в дань дракону-покровителю страны? Первое время Берта пыталась добиться ответа, но местные лишь отсмеивались, отмалчивались или шикали на ее тревожные вопросы. Те, что постарше. Среди молодежи ходит множество леденящих душу историй: но опять же непонятно, правда или лишь байки из тех, что рассказывают на ночь, сладко пугая себя и окружающих…

Но вот идет рядом один из тех, кто видит Хозяев изо дня в день, кто даже родился в Приграничье, и не находит ничего страшного ни в необычных лордах, ни в самом мироустройстве побережья Обсидиана. Хоть и скупо, но отвечает на ее вопросы, наверняка кажущиеся ему глупыми, раздражающими и смешными.

Во главе всех Пограничников стоит лорд Ирвин, самый важный чело… важная персона из клана Фэрлинов. Правит он на пару со своей женой, леди Марной. Да, у Хозяев женщины в большом почете, иной раз ее слово значит больше, чем приказ мужа…

Берте тут же представилась суровая властная тетка вроде жены старосты Акке: вечно сведенные кустистые брови, взгляд исподлобья, мощные руки сложены на необъятной груди. Воображение живо пририсовало Леди Волков длинные клыки, торчащие из-под недовольно поджатых тонких губ – бледных или черных, как у собаки. А еще у этой самой Марны наверняка жесткие серые космы вместо заплетенных человеческих кос. И пальцы заканчиваются черными жесткими когтями. А приказы она раздает хриплым рычащим голосом… Брр!

– Если замерзла, идем быстрее, – тут же предложил Эрин. Приметливый, но не догадливый: не понял, что Берту вовсе не от холода передергивает.

Вот еще – быстрее! Сейчас он ее живенько проводит, а когда следующий раз увидеться доведется? Что-то все таится да прячется Эрин, никак не догадывается прийти постучать в дом по-человечески: мол, принимайте, хозяева, гостя дорогого! С одной стороны хорошо, вроде как и не должны ему ничего. С другой обидно: что ж, они невежи какие, не приветят доброго помощника, кушаньем не угостят… пусть даже из его собственной добычи? Или он так и воспитан: помогай, но благодарности не жди? Следуя своим мыслям, Берта спросила его про семью.

– Родители погибли десять зим назад, – ответил парень, даже в лице не переменившись. Пока растерявшаяся Берта подбирала слова сочувствия или ободрения, пожал плечами, как на очевидное: – В тот год было Нашествие.

Нашествие, вспомнила Берта: это когда множество чудовищ с того берега умудряется-таки перебраться на этот и уничтожают все живое, что попадется им на пути.

– Ох. И как же ты… один-то рос?

– Почему – один? – вроде бы даже обиделся Эрин. – У нас много родни. Никто не пропадет, не погибнет от недосмотра или голода.

Так вот откуда его неожиданная помощь: «люди здесь не должны голодать».

– Родители бы тобой гордились, – искренне сказала Берта. А что? Славный сын вырос, хоть и сиротой: сильный, уверенный, заботится даже о чужих людях, хороший охотник и всадник, вон с сообщениями-поручениями его аж здешние лорды посылают…

Понравилось, что Эрин не стал притворяться и скромничать. Отозвался спокойно:

– Надеюсь.

– А… – продолжила расспросы девушка дальше. Но что хотела спросить, в следующее мгновение забыла намертво – потому что «славный» внезапно кинулся на нее и опрокинул в снег, навалившись сверху тяжелым, твердым, ровно камень, телом.

***

Несколько секунд ошеломленная Берта лежала неподвижно, потом спохватилась, забилась, пытаясь освободиться. Где там! Только и могла, что отпихивать парня одной рукой (вторая неловко подвернулась под нее), да дрыгать ногами с перепутавшимися лыжами. Ничего не видно, дышать нечем из-за вжавшегося в лицо меха полушубка: не укусить, не закричать…

Эрин оставил ее так же внезапно, как накинулся. Вдавленная в снег Берта увидела, как даже не поднявшийся с колен парень вскинул арбалет, целясь, кажется, в самое небо. Свист болта, облако осыпавшегося с веток снега, что-то большое, темное, метнувшееся прочь по верхушкам деревьев…

И рванувшего за этим «что-то» Эрина.

Берта поднялась куда его медленнее – снег подавался и проваливался под ладонями-локтями – не будешь осторожной, сгинешь в глубоком снежном болоте. Пока выползла-выбралась на лыжню, разобралась с лыжами, выпрямилась, увидела уже возвращавшегося Эрина. Крикнула издалека:

– Кто это был? Рысь?

Рысь обычно охотится в сумерках или ранним утром и вовсе не на людей, но вот подишь ты…

– Нет, – также издалека крикнул Эрин. – Хруст!

– Кто?

Подошедший размашистым шагом парень повторил уже обычным негромким глуховатым голосом:

– Хруст, – на щеках румянец от внезапной пробежки, серо-зеленые глаза осматривают деревья за Бертиной спиной, настороженный арбалет в руке зажат.

– Это что еще за тварь? – Может, непонятным словом называют здесь известного ей зверя?

– Химера, – видя, что она опять не поняла, Эрин пояснил: – Помесь ирбиса2 и ящерицы. Летом уничтожили целое гнездо, но видно, кому-то из выводка удалось уцелеть.

– Так он что… с того берега? – ослабевшим голосом уточнила Берта.

– Да. Обычно хрусты охотятся парами, поэтому пришлось за тобой вернуться.

Берта попыталась представить свою встречу с эдакой… химерой и поежилась.

– Не будь меня, ты бы так и преследовал его? Сам? В одиночку?

– Конечно, – спокойно ответил парень. – Пошли провожу, мне надо скорее домой, предупредить, чтобы облаву готовили.

В другое время Берта решительно отказалась бы от провожатого – не маленькая, много лет сама охотник – но сейчас, ошеломленная тем, что проглядела опасность, пусть ей и неведомую, покорно шагала рядом с парнем. Шли быстро, но Эрин не жалел сил и дыхания, на ходу рассказывая о хрустах. Водятся они как раз в таких высокоствольных лесах. Забираются на самую верхушку дерева, поджидая зазевавшихся людей или зверей, все едино. Прозвали их так, во-первых, потому что своими челюстями они могут запросто сломать человечью руку или ногу, а еще потому, что перед нападением всегда ломают в лапах ветку, как бы предупреждая будущую добычу.

Она теперь точно будет вздрагивать от каждого шороха! Ближний лес, который, как Берта считала, изучила неплохо, стал вдруг куда опаснее. Уже запыхавшись от бега, кинула в маячившую перед ней меховую спину:

– И часто… у вас… можно встретить эдакую тварь?

– Стараемся истреблять сразу. Не всегда удается. – Эрин остановился. – Вон твой дом. Пару дней не ходи к силкам. Хрусты часто возвращаются к упущенной добыче. Скажу, когда можно.

И, не попрощавшись, повернул по свежей лыжне обратно. Между прочим, привел он ее на хутор неизвестным и очень коротким путем: эх, учиться ей здесь всему еще и учиться!

Матери о хрустах Берта, конечно, рассказывать не стала: этак и вовсе за порог не выпустит! А вот до Краинки на следующий день метнулась. Бежала по занесенной дороге – санный путь обновляется редко – пугливо озираясь на дремлющий по обочинам лес. Оказывается, не так уж он крепко и спит…

Спустя час под ленивый брех собак подкатила прямиком к дому Гутрун. Обрадованная внезапным посещением подружка чуть не скатилась с крыльца, обхватила холодные бока кожушка, прижалась щекой к разгоряченной щеке Берты.

– Ой, как хорошо, что ты пришла! Как у вас, все в порядке? Идем в дом, мама как раз пирогов напекла!

С легким чувством вины (ведь вовсе не из-за подруги она сюда явилась!) прибывшая поздоровалась с семейством Гутрун. Ее тут же загнали за стол, из-за которого Берта вышла очень нескоро, с приятной тяжестью в желудке, с заплетающимся языком от болтовни с подружкой и ее многочисленными братьями-сестрами: наверное, из-за зимней скуки, но все были ей рады. Распрощались через несколько часов – и то, когда родители напомнили Гутрун, что подруге еще возвращаться по ночи. При расставании Берта клятвенно пообещала поехать с ними на Зимнюю ярмарку.

И впрямь почти в сумерках, но Берта добралась-таки до своей истинной цели: дядюшки Магни. Охотник жил на том краю деревни со своей почти оглохшей женой. Хоть и был он очень пожилым, но все еще имел твердую руку, зоркий глаз, и изрядную добычу. И знал здешние леса как никто другой. Ему-то Берта и вывалила свою вчерашнюю историю. Нелюбопытный Магни не стал приставать к ней с расспросами, кто же такой сторожкий оказался с ней рядом и так вовремя? Выслушал. Помолчал.

И вывалил на девушку кучу историй о заречных тварях, которых ему довелось повидать за два десятка жизни в Приграничье.

Потому возвращавшаяся в уже плотной темноте Берта головой по сторонам крутила так, что под конец чуть шею не заклинило. Как бы не увидеть ярко описанных старым охотником чудищ в ночном кошмаре! Магни заодно подробно обсказал повадки-приметы левобережных чудищ, и что по-настоящему колдовских тварей почти не бывает, лишь страшные, но неразумные звери, а потому умный и приметливый охотник сумеет избежать опасности.

Эх, вот она вроде не глупа и внимательна, а толку, если опыта в обращении с заречными тварями пока никакого? Да и не шибко хочется приобретать такой опыт-то – уж лучше никогда с ними не сталкиваться и даже следов их не встречать!

Когда Берта засыпала, подумалось: а ведь нелегко здешним Хозяевам приходится; поди попробуй излови-изничтожь в лесах каждую страховидлу, сумевшую перебраться через реку…

***

Берта думала, Эрин все-таки явится к ним домой: должен ведь как-то дать знать, что уже безопасно в лес ходить? Но этот упрямец весточку послал традиционную: заяц на утреннем крыльце. Ровно бродячий кот, таскающий хозяевам мышей в доказательство своей полезности! Не дожидаясь от обрадованной родительницы заячьей похлебки, Берта мигом собралась и махнула до силков, возле которых в прошлый раз повстречались.

Угадала.

Сидит на том же пеньке, ее выглядывает. Уже издали рукой замахал.

– Не примерз к пеньку-то? – нежно поприветствовала его подъехавшая Берта.

– Нет.

А у самого улыбка от уха до уха: такая яркая и радостная, что у нее в груди сладко ёкнуло. Вон и навстречу потянулся – то ли дотронуться, то ли даже… обнять? Но одернул себя, улыбку приглушил, на пенек опустился. Берта смахнула снег с поваленного ствола рядом, присела.

– Спасибо за гостинчик!

– Не за что. Я его просто из твоих силков вынул и снова насторожил.

– Поймали тех.. хрустов?

– Да. Пока здесь безопасно. Но лучше всегда с собой бери собаку. У людей слух и нюх хуже.

Вот вроде умный, а не понимает, что она потому Тура не берет, что порвет его пес при встрече, как есть порвет! Если бы Эрин к ним в дом захаживал, тогда Тур бы пообвык, к запаху принюхался, запомнил…

– Мать похлебку готовит, – сказала Берта, – тебя отведать зовет.

Хорошо ведь придумано; вроде как не она сама зазывает, а просто приглашение передает? Но, еще не договорив, Берта поняла: ничего хорошего. У Эрина остатки улыбки на лице растаяли, глаза сузились в щели, так что и цвета уже не разобрать.

– Прости, – сказал, помолчав, парень. – Нельзя мне.

Берта отвернулась, чтобы он досаду на ее лице не углядел. Бросила через плечо – хотелось шуткой, получилось ядовито:

– Никак ты снеговик, у нашей печки растаять боишься?

– Вроде того, – отозвался Эрин негромко.

Двое посидели рядом молча, глядя в разные стороны. Не дождешься от меня приглашения боле, ярилась про себя Берта: ишь, какой упертый да капризный, нельзя ему! Словно девица красная боится, обидят его! Когда молчать стало совсем невмоготу, Берта поднялась и, старательно обходя взглядом парня, промолвила:

– Ну что ж, пора мне. Прощай… снеговик!

Эрин вскочил следом.

– Подожди! – Даже чуть за рукав ее не схватил – отдернул пальцы, когда Берта на него глянула. – Я отдать тебе хотел…

Поспешно зашарил по карманам, за пазухой, в заплечной сумке, шипел, бормоча что-то вроде «где же они?.. потерял?.. забыл?», то и дело вскидывая взгляд, словно боясь, что девушка не вытерпит и уйдет. Зря боялся – заинтересованная Берта и с места не стронулась.

– Вот!

– Что это? – спросила она растерянно, хотя видела – что. Носки. Неказистые, серо-черные, даже на вид жесткие.

– Хотел отдать тебе, – повторил Эрин тише. – Тут речки незамерзшие, ты пару раз провалилась. До дому бежала в мокром. Они из конского волоса. Намокнут, подержи пару минут на морозе, потом помни́, стукни друг о друга, вода и осыплется льдинками.

Эрин говорил непривычно быстро и много, точно боясь не успеть или забыть, что сказать хотел. Берта с раскрытым ртом смотрела то на него, то на протянутые носки.

– Сам вязал, – совсем тихо закончил парень. – Не побрезгуй.

Берта головой мотнула, с трудом удержав рвущийся наружу нервный смешок: вот же, и он с подарочком! Сказала сдавленно:

– Не побрезгую. Спасибо.

У Эрина радостно блеснули глаза. Но закончил разговор привычно:

– Меня на пару недель отсылают. Вернусь в… Высокое только к Зимнему празднику. Не жди.

И сорвался с места так, что полы полушубка взлетели. Ровно боялся, что Берта схватит его за эти самые полы и от себя не отпустит: только снег поземкой.

– И не собиралась я тебя ждать вовсе! – так же традиционно закричала девушка вслед. И уже открыто и радостно засмеялась, разглаживая неожиданный подарок. Вот же: думал о ней, беспокоился. Сам связал! Будет, о чем пошептаться при следующей встрече с Гутрун, рассказать подружке о новом удивительном знакомце.

Только уже повернув к дому, Берта сообразила: а когда же это Эрин видел, что она в ручей проваливалась? Получается, следил тайком, а она ни сном, ни духом?!

Или приглядывал, чтобы с новенькой в здешних местах ничего не случилось?

***

Первый год только перебравшаяся сюда семья Берты боялась даже за ворота лишний раз нос высунуть, поэтому не побывали ни на одной большой ярмарке, что устраивают под стенами замка в годовые срединные дни. Их так и называют: Зимняя, Весенняя, Летняя и Осенняя. Зато в этом году и просить отпустить не пришлось: мать Берту чуть ли не в спину вытолкала, благословив в путь-дорогу. Нисколько за кровиночку не обеспокоилась, посылая прямиком в логово страшных Хозяев. Берта подозревала, всё из-за того, что с торговым обозом едут с отцами и парни с Краинки. Да и на самой ярмарке со всего Приграничья народу будет.

Главное, гонор свой прятать куда подальше, к парням приглядываться, да на вечеринках не сидеть в темном углу бирючкой; себя показывать, улыбаться и разговоры разговаривать. Всё это мать втолковывала, собирая Берту в путь-дорогу. Вот в этом мешке пироги, сало, лепешки. Тут теплые носки, платок красивый, платье… не вздумай мне помять! Даже медью ссудила – скупо, наказав без крайней нужды не тратить. Ага, согласилась Берта, нетерпеливо поглядывая в окно, а еще лучше обратно привезти! Наскоро прижала к себе вздумавших реветь сестренок, пообещав с ярмарки леденцов-гостинцев, кивнула топтавшемуся тут же деду и потащила мешок с жалким своим товаром к уже ожидавшим на дороге саням.

Правда, пришлось задержаться, вернуть назад отправившегося за хозяйкой Тура.

– Охраняй дом, понял? Домой!

Враз поникший пес громко заскулил вслед.

Гутрун откинула навстречу подружке меховую полость.

– Залезай, поехали!

Соловая лошадка тронула с места так резво, словно ползимы ожидала поездки в Высокое. Берта только и успела оглянуться на свой дом, быстро исчезнувший за придорожными сугробами. Пристроила ноги среди мешков с товарами, поплотнее укуталась и принялась рассматривать проносящиеся мимо заснеженные деревья, словно никогда их до этого не видела, то и дело отвечая на улыбку оживленной Гутрун. Уехать вдаль от дома аж на целую неделю, увидеть ярмарку, замок Пограничников! Да и может – Берта поспешно запихала тайную мысль подальше – с Эрином встретиться; говорил же, как раз к Зимовороту вернется. За оставленную семью можно не волноваться – подружкины родители обещали навещать через день. Да и кузнец вниманием не оставлял; может, как раз что и сладится в отсутствие старшей дочери: Берте казалось, что немногословный Рёрик ее побаивается. Привыкла она после смерти отца быть не только кормильцем, но и зачастую главой семьи, даже мать бранилась на нее куда меньше…

И зимняя дорога в большой компании уже не страшила: к полудню они догнали обоз из трех саней, выехавший с Краинки еще затемно.

…Шагнув в двери постоялого двора, Берта даже приостановилась: нижний зал был переполнен, все ели, пили, говорили, обменивались приветствиями и ругательствами одновременно.

– Чего стала? – проворчал Моди, старший старостин сын, отталкивая ее с прохода. – Вот же корова, не обойдешь ее, не объедешь!

– Сам ты… телок безрогий, – беззлобно отругнулась Берта. Прошлым летом Моди сильно ей докучал, но сейчас, после зимнего безлюдного кукования на хуторе, надоесть пока не успел. Да еще от длинного стола махала Гутрун – той каким-то чудом удалось заполучить не только местечко на лавке, но и большую миску супа. Берта приткнулась с краю, с удовольствием уминая горячую похлебку и послушно глядя, куда указывала подруга: то на пригожего парня, то на девицу разряженную…

По говору вокруг было ясно, что в Приграничье селился народ из самых разных мест: иные и беседовали меж собой на своем наречье, переходя на общий язык лишь ради обслуги или соседей по столу. И одежки, даром, что все теплые меховые, украшены и сшиты по-разному; платки и платья с незнакомыми узорами. Серьги и височные кольца посверкивали и позванивали, притягивая взгляды. Некоторые проезжие еще и одежду расстегивали чуть не до исподнего – не от жары, а как бы невзначай показывая свои цветастые мониста да гайтаны.

Молодежи было немало. Видно, многие отцы-матери рассуждают, как Бертина родительница: деревень в Приграничье наперечет, стоят они друг от друга вдалеке, а потому где же знакомиться и приглядывать молодым себе пару, как не на праздниках всеобщих, ярмарках?

Сытая и согревшаяся Берта прислушивалась и к торговым разговорам: тут же били по рукам скупщики и промысловики; договаривались о цене, ниже которой «ни-ни» продавцы; похвалялись рукоделием умельцы… У нее самой тоже было, что продать – утаила несколько шкурок от глаз вездесущего старосты. Шибко дешевой была цена, которую тот за меха назначал, да и брал как бы нехотя, губу выворачивая и пофыркивая с пренебрежением – как ей казалось (не казалось?), притворно. Вот и решила Берта продать сама, но опасалась продешевить или, наоборот, слишком большую цену назначить, придется тогда возвращаться не солоно хлебавши. Надо сначала по рядам пройтись, прицениться, а потом уж свое предлагать…

Ночевали тут же, в общем зале, потому что верхние комнаты были уже заняты более расторопными, выехавшими раньше. Сон был так себе: то душно, то холодно, кто-то храпит оглушительно, кто в дреме вскрикивает или разговаривает; еще и хозяева начали огонь разжигать и котлами греметь задолго до рассвета. Так что следующие полдня пути Берта, считай, и не заметила: проспала в санях, укутавшись до самого носа.

– Смотри-смотри! – говорила Гутрун, нетерпеливо расталкивая ее. – Да проснись же, соня, мы подъезжаем!

Берта выпросталась из своих одежек, села прямо, оглядываясь. Расчищенная от снега и деревьев широкая площадь на берегу реки была полна народу. Сани, всадники, а то и просто лыжники всё прибывали и прибывали. Охрипшие распорядители метались, командуя, куда выпрягать лошадей, куда ставиться, где какие будут торговые ряды. Уже спешно строились столы и навесы, раскидывались цветастые шатры: никак, акробаты да менестрели на ярмарку приграничную пожаловали? Берта зачарованно глазела на пеструю гомонящую толчею; давненько она не видела столько народу разом. А потом по кивку Гутрун поглядела вправо, и рот раскрылся сам собой: вот он, Замок!

…Черный, точно отполированный камень стен и башен, к которому и снег-то не прилипает, не припорашивает, а сдувается легким порывом ветра. Под стать самому черному Обсидиану, на крутом берегу которого он стоит. Сейчас-то река замерзшая, но люди сказывают, вода в реке именно такая: ни глубины, ни рыбины не различишь, а сам отражаешься в ней, будто в старом зеркале. Казалось, выстроен замок не людьми (как раз не́людью?), а вырос в незапамятные времена сразу вместе с темными речными откосами. Так изрезанные ветрами и временем горные скалы кажутся гигантскими жилищами древних великанов…

Но кто бы ни построил этот замок, сразу видно, просто так его не возьмешь. На месте тех – Берта глянула на далекий противоположный берег – она бы поостереглась в нем живущих и уж тем более штурмовать его. Не потому ли здешнее село Высокое так безбоязненно прилепилось к замковому холму? В случае чего жители всегда сумеют укрыться там от любого нашествия: людского или заречного чудовищного.

Но вот опять же, родителей Эрина они не защитили.

…Говорят, в незапамятные времена народу здесь было немеряно: полноводная река, богатые леса, нетронутая земля… До сих пор находишь в чаще остатки срубов, кумирни, провалы вырытых колодцев. Но однажды повалили с левого берега неведомые колдовские твари, пожиравшие скот, посевы, людей. Некоторое время с ними пытались бороться, приграничные Владетели высылали войска, но всё тщетно. Пришлось бежать, оставляя обжитые места, родные могилы, а то и вовсе не похороненных погибших: под действием злого колдовства мертвецы вставали и пытались вернуться в свои дома, скреблись и стучались ночами в двери… Начали пустеть и владения пограничных лордов: колдовская зараза пробиралась все дальше.

А потом тем же путем на правобережье Обсидиана пришли люди-волки. Пришли и почему-то остались, решив, что этот обезлюдевший берег – отныне их земля. Вгрызлись в новую родину зубами и когтями, отстроили на месте разрушенной сторожевой крепости каменный замок и встали живой преградой перед силами, идущими с заречного Хребта: вон он, синеет туманной махиной в далекой далека… Но не настолько далекой, чтобы твари из-за него не смогли добраться до Обсидиана. В первые годы поселенцам пришлось настолько туго, что число их изрядно поредело.

А люди в брошенные земли и нос боялись совать, из уст в уста передавая россказни о поселившихся там чудищах. Но мало по малу убедившись, что ни одна многолапая, крылатая или ползучая тварь больше не проникает дальше невидимой приречной границы, осмелели. Владетельный лорд Агвид, любопытный и бесстрашный, первым собрал обоз с продуктами в качестве дани-подарка и отправился знакомиться с новыми соседями. Встретили его безо всякой приветливости, скорее угрюмо и удивленно, но дары приняли и отпустили обратно целым и невредимым. Убедившись, что оборотни не пожирают всех подряд (по крайней мере немедленно), имеют человечью видимость и членораздельную речь, неугомонный лорд вынудил владетельных соседей отправить своим невольным защитникам такие же обозы с пропитанием и скотом, еще несколько раз навестил Пограничников, в конце концов вынудив тех заключить договор. Люди не заходят на оговоренную территорию новых поселенцев, отсылают им по очереди обозы со всем необходимым, а те обязуются, что никто из жителей окрестных владений не пострадает – ни от чудовищ, ни от самих Пограничников.

Время шло, соседи привыкли и присмотрелись друг к другу. К тому времени новые жители обсидиановского берега поняли, что не в состоянии выделить из своего числа тех, кто будет заботится о пропитании, скотине и сборе лесных даров, обслуживании замка и многочисленных застав – ведь каждый боец на счету – и кинули клич-зов к вольным поселенцам, обещая взамен земли и свою защиту. В Приграничье потянулись первые храбрецы – или просто отчаявшиеся.

Такие, как семья самой Берты…

Староста Акке ухитрился втиснуться на облюбованное место в самой середине торгового ряда, хоть соседи и ворчали что-то насчет проныр краинских. Занял три прилавка, да еще сани груженые впереди поставил. Выяснилось, что самый ярмарочный день будет завтра; сегодня рыночную площадь посетят Хозяева, базар откроют, а вечером справят Зимоворот, Зимний праздник, как его здесь попросту называют.

После обустройства Акке отпустил молодежь погулять, себя показать. Неопытные подружки поначалу жались к своим, вертели головами, охали и ахали, спрашивали-дивились. Уже бывавшие на ярмарке парни вышагивали гоголем, посмеиваясь и цыкая на них за невежество. Народ сновал туда-сюда, приглядываясь, прицениваясь, переговариваясь и перешучиваясь. Берта со временем начала отставать и теряться – поначалу не нарочно, а потом специально. Надоело тащиться хвостом за важничающим Моди. Лучше самой все разглядеть, пощупать, где непонятно – у людей спросить.

Так и ходила, пока в глазах не зарябило и в голове не загудело: непривычна она к такой толчее и народищу. Отошла в сторонку, привалилась к коновязи. Если и бродит здесь так же Эрин, разве его среди эдакой толпы разыщешь? Только глаза сломаешь. Не будешь же стучать в каждый дом в Высоком – вон какое село большое да просторное – выспрашивая про сероглазого охотника!

Лошади за ее спиной переступали, встряхивали головами, позвякивали уздечками. Вот одна любопытная дотянулась, фыркнула, обдавая теплым дыханием. Берта не глядя, отмахнулась, но настырная животина всё не унималась – даже платок зубами прихватила, чуть с головы не сдернув.

– Эй, угомонись! – Берта обернулась шлепнуть по наглой морде и изумилась: – Седой?!

Оттеснивший пару других, чтобы добраться до Берты, конь затанцевал на месте: приветствовал. Расчувствовавшаяся девушка полезла под коновязь. Узнал, узнал, красавец-разумник! Седой, правда, обнять-поцеловать себя не позволил, но благосклонно принял сухарь, который она в кармане для перекуса носила. Поглаживая и охлопывая его, девушка бормотала:

– Хозяин-то твой где, а, Седой? Здесь же, правда? Вы же вместе вернулись? Ну хоть головой мотни в его сторону!

– Эй, ты чего это тут делаешь?!

Перед коновязью, уперши руки в боки, стоял долговязый простоволосый парень ее возраста. Смотрел недобро.

– Не видишь – лошадей ворую! – легкомысленно отозвалась Берта, жадно оглядываясь: где же там Эрин?

– А ну, отойди по-хорошему!

Перестав крутить головой, Берта насмешливо глянула на него.

– А то что? Ты, что ли, этому коню хозяин?

Парень взъерошился, став похожим на гусенка на исходе лета: шея длинная, шипит, наступает, крыльями машет… Шуму много, страху чуть.

– Не хозяин, но за лошадьми присматриваю!

– Вижу, как присматриваешь! – Берта кивнула на соседнюю вороную кобылу, нервно поводившую ушами на их громкие голоса. – Вон она у тебя не…

– Нечего тут командовать! Говорю: отойди, не трогай! Это же не твоя пахотная кляча, деревенщина! Копытом ударит, зубом зацепит – и нет тебя!

– Вот дурачина, – пробормотала Берта Седому. – Дурачина как есть! Чего это ты меня бить и кусать будешь? – и в доказательство чмокнула-таки коня в нос.

Парень едва не разрыдался – с досады или испуга. Кто же ему лошадей доверил, коли он так их боится? Еще и чуть не в драку полез – то есть схватил ее за ворот, пытаясь от Седого оттащить. Берта отпихивалась и отпинывалась. Лошади начали волноваться, шарахаться, храпеть, копытами бить. Берта уже было наладилась двинуть парня в челюсть – отучить лезть к незнакомым девицам, как услышала за спиной властное:

– Наррон! Что тут у тебя?

Парень тут же отпустил Бертин воротник, отступил, вытирая юшку – даже не заметила, когда от ее локтя прилетело! Ткнул в противницу пальцем.

– Вот, Гэтин! Не могу отогнать, прилипла к лошадям, как пиявка!

Подошедший мужчина живо прошел вдоль коновязи, кого охлопывая, кого оглаживая, кому повод подтягивая. Лошади успокоились быстро, потянулись к нему – конюх или хозяин. Не то что этот… недоумок! Не стал, в свою очередь, ее ни за рукав, ни за шиворот вытаскивать, поманил просто:

– Подойди, девушка.

Берта последний раз погладила Седого и вынырнула из-под коновязи.

– Что ты здесь делаешь? – голос строгий, взгляд строгий. Кажется, и впрямь хозяин.

– Да вон, знакомца, Седого, встретила, поздороваться хотела, сухариком угостить, можно же? А этот сразу драться!

Наррон шумно возмутился, незнакомец махнул на него, приказывая умолкнуть. Желтые глаза сузились.

– Тебе знаком этот конь?

Берта хмыкнула:

– Встречались.

– И хозяин известен?

– Немножко, – уже осторожнее сказала Берта – мало ли. – Эрином назвался.

Пауза. Вроде ничего такого в этом лошаднике нет, мужчина как мужчина, среднего роста, внешности обычной, но смотрит так, что понимаешь – не прост. Здешний староста? Родня Эрина?

– Значит, вы встречались… – повторил Гэтин, словно про себя.

– Раз или пару видела, – быстро сказала Берта. Может, не стоило и вовсе Эрина упоминать: мол, коня помню, всадника нет. Кто знает, какие тут у них строгости, может, не разрешено кому попало помогать на ночной дороге… Или вообще с девушкой разговаривать.

– Ну так, – сказал мужчина, что-то про себя решив. – В другой раз к лошадям не лезь. Пограничные кони чужих к себе не подпускают. Покалечить могут.

– А я ей говорил! – воспрял духом «недоумок». – Да и вообще, нужно разобраться, кто и откуда она такая нахальная!

Берта хмыкнула:

– Ну так иди ноги лошадям пересчитай: а вдруг я одну умыкнула! – и пошла прочь, не слушая, что там «конюх» кричит ей вслед срывающимся от обиды голосом.

***

– Идут… идут…

Эти слова перелетали от ряда к ряду, а вслед за ними распространялась тишина: как будто раз – и не стало на площади только что гомонившего народа. Все поспешно расступались, убирались за прилавки. Лишь невнятное бормотанье, иногда оплошный, тут же заглушенный кашель, да скрип снега под переминавшимися ногами. Когда прилавок затрещал под тяжестью навалившихся на него любопытствующих краинцев, староста Акке оглянулся, цыкнув гневно.

– Ой, боюсь-боюсь! – шептала Гутрун, цепляясь за тулуп Моди и выглядывая в проход одним глазком. Моди приосанился, поглядывая на девушек снисходительно. Берте было тоже боязно, но прятаться она не стала: вот еще! Наоборот, сдвинулась ближе, вытягивая шею. Заметила, что торговцы вокруг поспешно перекладывают свой товар, выступивший вперед староста тоже поправлял то да се. Дядька Вагни, подружкин отец, пояснил тихонько:

– К кому Волчьи лорды первыми подойдут, у того продажа сладится. Верная примета!

Ох ты! Берта вспомнила о сберегаемом от лишних глаз товаре. Знала бы, наперед выложила, пусть бы даже староста потом отчехвостил. А ну как придется вернуться домой ни с чем? Берта дернулась было назад, к вещам, да Моди прошипел:

– Чего мечешься? Замри! Вон они уже!

Берта и без того застыла. И впрямь – вон. То есть вот.

Впереди Пограничников шли двое – мужчина и женщина. Владетели, надо полагать. Берта уставилась на них во все глаза: хоть бы чуть совпало с тем, как представлялось! Волчьи лорды выглядели… людьми. Просто людьми. Безо всяких намеков на вторую их хищную сущность. Коренастый сивоволосый мужчина в наброшенном поверх одежды волчьем плаще – вот же, не жалеют своих родичей! По левую руку, ближе к ряду краинцев, шла женщина, высокая, с распущенными длинными светлыми волосами. Под коротким распахнутым полушубком тканная белая туника; кожаные штаны бесстыдно обтягивают длинные ноги; короткие сапожки мехом наружу. Яркие голубые глаза оглядывают ряды безо всякой приветливости, зорко, словно Волчья леди решает, стоит ли подпускать всех этих людей так близко к ее логову, а сам товар ее не интересует вовсе.

Комкая в руках снятую шапку, староста Акке выступил ей навстречу – тотчас вперед выдвинулся Пограничник, до того шедший за спиной Хозяйки. Женщина остановила его движением руки: охранник? Берта заприметила под полой ее полушубка длинный нож на ремне: кажись, Волчья леди себя защитит и безо всякой охраны. И без волчьих клыков.

Вновь обратила на старосту взгляд холодных глаз. Ровный высокий голос:

– Акке, староста деревни Краинка.

Староста низко поклонился:

– У леди прекрасная память! Благополучия вам и вашему дому! Не побрезгуйте, примите от нашей деревни подарочек!

– Благодарю, – протянутый замшевый мешок передала небрежно телохранителю. Не распрямляя спины, староста поспешно попятился, отчего налетел задом на прилавок. Берта приметила, как по его виску стекает дорожка пота. Хозяйка скользнула по склоненным головам-лицам краинцев все тем же цепким взглядом, никого не выделяя, но всех запоминая. Пограничники двинулись дальше.

– Что он ей подарил? – шепнула Берта в воздух.

Гутрун тоже отозвалась тихонько:

– Вроде соболей на шапку…

Соболей? Уж не тех ли самых, что выкупил у нее, Берты? Как всегда при этом приговаривая, что берет лишь потому, что жалко их, нищету приезжую… Берта свирепо раздула ноздри, но смолчала: за лордами неторопливо шли остальные Пограничники. Тем, что помоложе, видать, ни к чему было соблюдать важность: посверкивали любопытными глазами на людей и товары, обменивались негромкими словами, тыкали друг друга в бока, указывая на то да на это. Женщин среди них было немного, все тоже сплошь безъюбочные. По всему видать, не разбогатели Волки на своей пограничной службе: одежда хоть удобная-теплая, но всё простая да неказистая. Берта примечала незнакомый узор оберегов на полах, рукавицах и сапогах, полоски серебряных колец на пальцах и запястьях, серьги одинаково на женщинах и мужчинах, да и ножны – вот что богато изукрашено! – ни у тех, ни у других не пустеют.

– А они, оказывается, и не страшные вовсе, – уже в полный голос вымолвила осмелевшая Гутрун. Моди ее слова не понравились.

– И что? Может, с кем из них полюбишься? – он даже подтолкнул девушку вперед, та слабо запищала, вновь забиваясь за отцовскую спину. Их возня привлекла внимание Пограничников: один даже приостановился напротив. – О, вон и твой женишок объявился!

Испуганная Гутрун поспешно сотворила защитный жест, еще и поплевала на четыре стороны, отсылая злое слово со всеми ветрами прочь. Засмеявшись – недолго же подруга храбрилась! – Берта перевела глаза на Пограничника. Тот стоял неподвижно, высоко подняв голову, словно принюхиваясь. Смотрел на них из-под надвинутого капюшона.

Не чище Гутрун захотелось зло отвадить, еле сдержалась. Что сделать? Поздороваться? Пригласить товары рассмотреть поближе? Или притвориться, что его вовсе не замечаешь? Казалось, Пограничник тоже колеблется: вроде подался вперед, но тут же резко развернулся и пошел прочь. Он заметно прихрамывал.

Моди звонко хлопнул Гутрун по согнутой спине:

– Беги за женишком-то! Уйдет, не воротишь!

Берта проводила Пограничника глазами. Что-то казалось в нем знакомым: наверное, уже встречала его в торговых рядах, не зная, что парень – Волк.

Всего ничего получилось торговли: только Хозяев обсудили, товары позаманчивей разложили, по рядам прошли, приценились; только начали рядиться и бить по рукам – глянь, уже и сумерки опустились. Не совсем кромешные: факелов, прикрепленных к шестам, в каждом ряду хватало, но сегодня ярмарке конец. Акке всё снова упаковал, в сани загрузил, веревками примотал, а соседи только от возможного снега товары прикрыли и ушли, обмениваясь оживленными возгласами со знакомцами или в предвкушении – наверняка в корчму, разогреться перед праздником. Берте показалось это удивительным, но бывалые краинские заверили, что краж на Поворотных ярмарках, не бывает: Хозяева не допустят. А если такое и случится (крайне редко), то воришку отыщут живо. Парни выразительно постучали по своим носам, изобразив, что принюхиваются. Староста, которому удалось выгодно что-то обменять, благодушно отвесил младшим подзатыльники и добавил, что мало тому пойманному не покажется – вытурят прочь с Приграничья, добро, если следом погоню не пустят.

Представилось, как бежит загнанный вор – через леса, холмы и овраги, а следом в ночи несется волчья стая. Брр…

Подумав, Берта рассудила, что тащат тут вещи или не тащат, все же своя рубашка ближе к телу, и взвалила за плечо так и не распакованный мешок.

***

Ей казалось, что смеется и разговаривает она больше и громче всех.

Хотя окружающие точно так же галдели, кричали, кое-где и пели: горячее вино очень этому способствовало. Оно же и грело. Как и костры – самый большой в центре, четыре по углам широкой площади, что расположена перед подъемом на замковый холм. Сейчас замок полностью сливался с темным небом, лишь у главных врат горела пара факелов. Подумалось мельком: как огненные глаза ночного зверя. Подумалось и забылось: не до прошлых и будущих страхов сейчас, когда в животе полно (Хозяева расстарались, зажарив на огне лосиные туши), в голове легко и хмельно, губы и пальцы липкие от сластей и вкусного печева, которые продают снующие в толпе лоточники (не забыть прикупить сестренкам!). Подруг то и дело подхватывали и выводили в танцевальный круг незнакомые парни, а то и взрослые мужчины. Девушки и отнекивались, и отбивались, хохотали и били по рукам особо приставучих – и всё танцевали, танцевали. Хотя большинство танцев Берта знать не знала, и плясала не всегда в такт мелодии или хлопанью в ладоши, сегодня это ни ее, ни окружающих нисколько не волновало. Как и то, что завтра кто-то проснется с хмельною головою, кто-то в обнимку с незнакомцем-незнакомкой; а кто и вовсе в теплом хлеву, не найдя в себе сил дойти до постоя…

Запыхавшаяся, разогревшаяся от плясок, вина и жара близких костров, Берта полностью расстегнула свой шугай3. Эта одежда – нарядная куртка с беличьей оторочкой, подбитая заячьим мехом; материн нарядный платок, сейчас уже просто повязанный вокруг пояса; да нарядное платье, шитое и вышитое самой Бертой – с тех добрых времен на родине, совсем недавних, но теперь таких далеких…

Когда еще был жив отец.

Внезапная печаль окатила водой ледяной, отрезвила. Шум и музыка стали слишком громкими и надоедливыми, народу было слишком много, на хмельных и вовсе бы глаза не смотрели: весело им, как бы завтра стыдно не стало! Ой, нет, просто она притомилась уже. Надо найти место потише и потеплее, передохнуть чуток.

Проводив взглядом хохочущую Гутрун, которую затянул в себя пляшущий вокруг большого костра круг, девушка рассеянно перекинула косу на грудь, потянулась поправить сбившуюся головную повязку.

– Ох! – той как ни бывало. Видно, обронила, ослабшую, во время очередного танца и даже не заметила. Берта наклонилась, осматривая утоптанный снег под ногами – где там! Ее тут же толкнули, чуть не уронили, извинились, заругались… Вконец расстроенная девушка выбралась из толпы, присела на длинном бревне у дальнего костра. Сегодня, конечно, уже не найти, да и завтра вряд ли, когда тут столько людей побывало… Не то, чтобы повязка была шибко дорогой, простенькая, но украшена затейливо, да и височные кольца еще отец привез с Сунгана: посеребренные, с диковинным иноземным узором. Берта со вздохом обхватила руками колени, уткнулась в них подбородком, глядя на пляшущие языки костра и пляшущие перед ними темные тени людей. Пойти, что ли, спать? Все одно веселиться уже совсем не хочется.

Сильные руки легли на плечи. Горячий вкрадчивый выдох прямо ей в ухо:

– Заскучала?

Сердце забилось: неужели?! Берта оглянулась – и затрепетавшая было улыбка сползла с губ. Моди.

– Не по тебе! – отрезала, отворачиваясь к костру. Моди перешагнул бревно, шлепнулся рядом, сильно толкнув ее. Ноги его уже не шибко держали: видно, прикладывался к хмельному не раз и не два. Двинул локтем в бок.

– А по кому тогда? Неужто кого себе на ярмарке высмотрела и теперь ждешь-поджидаешь?

– На кого гляжу и кого ожидаю – забота не твоя! – отозвалась Берта.

– Ишь ты! – откинувшись, парень осмотрел ее с головы до ног. Только что считавшая себя если не раскрасавицей, то очень хорошенькой, Берта поняла вдруг, как убого ее платье, и шугай заметно потерся на сгибах, а платок и вовсе годится расцветкой только древним старухам. – Думаешь, кому-то здесь приглянешься? Нищенка на коровенке! Пригрели вас в Краинке из жалости, так можешь теперь нос воротить? Вставай давай, плясать пошла!

Поднялся, за обе руки ее потянул. Силищи, несмотря на хмель, было в нем немеряно: этому точно нищенствовать-голодать не приходилось. Берта изо всех силах упиралась, но подняться пришлось, а то как бы невзначай потерявший равновесие Моди не придавил ее своей тушей.

– Не хочу я плясать. Наплясалась.

– А чего тогда хочешь? – пухлые губы Моди расползлись в пьяной усмешке. – А-а-а… понял! Так и я ж не против! Вон там сарайчик теплый приглядел, да со мной и не замерзнешь. Пошли.

Берта вздохнула: старая песня! Моди все лето ее доставал, с каждым новым отказом злился все больше. Зимой поутих поневоле: далековато до хутора бегать, да и под взглядом родни девку не потискаешь запросто. Но, оказывается, не позабыл-не передумал.

Не стоит Зимний поворот портить, нести ссоры в новый год, порешаем все мирно…

– Моди, ты красавчик, каких поискать, вон вокруг сколько девок хорошеньких да зажиточных, только пальцем помани! Чего я-то тебе сдалась… хм, нищенка страшная-приблудная?

Парень засмеялся:

– Так раздень тебя, разницы никакой! Ты радуйся давай: и тебе приятно, и нам, краинским, благодарность за приют и ласку!

Еще и зад ее облапил.

– Пустил быстро! – выдохнула Берта, глядя в близкие голубые, мутные сейчас глаза.

– А то что? – ухмылявшийся Моди тут же в ее шугай полез. Некоторые слов просто не понимают! Она вон всё лето крепилась, отделываясь шуточками да строгостями – толку чуть.

– А то – то! – и отклонившись в его руках, с размаху залепила кулаком в лицо. Моди шатнулся, отступил на шаг, другой и – много ли пьяному надо – на снег повалился. Забранился, барахтаясь. Ей бы уйти сразу, но задержалась убедиться, что старостин любимый сынок в порядке – рука-то у нее тяжелая. Моди на удивление быстро поднялся, кинулся, что тебе разъяренный бык на красную тряпку.

– Ах ты Хелево отродье!

Она бы увернулась. Наверное.

Но в тот же миг занесенный кулак Моди перехватил…

– Эрин!

Широкая спина закрыла ее от пьяного парня. Ровный голос:

– Хватит.

– Чего хватит?! Ты еще кто такой? Отпусти меня, слышишь?!

– Нельзя драться в Зимний праздник.

Берта хмыкнула: кому ты это говоришь? Моди трезвый-то вытворяет, что пожелает, а пьяному и вовсе плевать на все обычаи-законы. Старостин сынок замахнулся на Эрина свободной рукой: тот и ее перехватил с по-прежнему негромким: «успокойся». Берта заметила двоих, стоявших в отдалении: те внимательно наблюдали за происходящим. Ох, да не Хозяева ли за порядком смотрят?! Пьяный-пьяный, но Моди, кажется, их тоже приметил, или, поняв, что с нежданным защитником запросто не справится, заговорил тоном ниже:

– Ты давай не лезь в чужие дела! Мы с моей девкой как повздорили, так и помиримся, а ты себе шагай, куда шел!

Берта взволновалась: наговорит сейчас чего ни попадя!

– Не слушай его, я вовсе не…

Эрин даже не обернулся. Ответил по-прежнему ровно:

– Только девушка против. Отрезвей, потом мирись.

Отпустил так неожиданно, что парень даже равновесие потерял – тут же поддержал, резко развернул в сторону веселящейся площади – и в спину подтолкнул. Моди пробежал несколько неровных шагов, чтобы не упасть, а когда с бранью развернулся, увидел за спиной лишь темноту да падающий снег.

***

– Ты вернулся!

– Да, – глухо бросил Эрин, не оглядываясь. Он шагал так быстро, что Берта за ним с трудом поспевала – а ноги-то у нее не короткие! И еще – заметно хромал.

– Эй! – Девушка все же догнала его, схватила за рукав. – Погоди, что с тобой случилось? Ногу подвернул? Поранился?

Эрин остановился. Берте пришлось обойти его, чтобы заглянуть в лицо: обернуться и не подумал. Стоит, снег под ногами разглядывает. Наконец бросил нехотя:

– Поранился. На заставе, – и глянул на нее, наконец. Хоть и исподлобья.

– А… – Берта сморщилась. Так вот куда он уезжал! – Опять эти, вроде Хрустов пролезли, да? Не знала, что Хозяева еще и людей на свои заставы набирают, уже сами не справляются?

Помолчав, Эрин произнес:

– Враг общий. – Не успела Берта сказать «это-то да», добавил – невпопад: – На женщин у нас не нападают.

Берта отмахнулась.

– Да ну, какое «нападает»! Просто Моди сегодня перепил, так-то он хоть и с гонором, но договориться можно… – и оборвала саму себя: с чего это она вдруг решила за краинского дурачка вступиться? Перевела разговор: – А я сегодня твоего Седого видела! И тебя весь день высматривала.

– Да, мне говорили.

И опять умолк. Берта не очень поняла: говорили про Седого, или что она его среди базарной толпы ищет? И тут ей словно пригоршню снега в лицо бросили, даже щеки загорелись. То есть, Эрин знал, что она здесь, но подойти и не пытался – если бы не пьяный Моди, они бы так и не встретились?! Ох, глупая, значит, только ты одна здесь и рада! Перевела дух, чтобы голосом обиду и разочарование не выдать. Сказала как можно веселее:

– Ну что ж, рада была тебя повидать! Пора, Гутрун, поди, уже меня потеряла. Гутрун – это подружка моя, ты ее не знаешь… да ты вообще ничего не знаешь.

– Берта.

– Нас, краинских, немало приехало, торговать, закупать много чего надо, так что завтра с утра до вечера буду занята, вряд ли еще увидимся.

– Берта…

– А, да! – вспомнив, девушка полезла под полу шугая в привязанную к поясу сумочку: другие девицы в таких зеркальце-расческу таскают, а она вот… – Варежки. Тебе отдарочек. Я на ярмарку много лишнего навязала, так что и тебе хватит, бери-носи-владей!

Мысленно себя похвалила, что свой подарок раньше его самого (носки!) не вручила – то-то бы он потешался над нею! Неподвижный Эрин молча смотрел на требовательно сунутые в самое его лицо рукавицы с рябиновым узором. Берта решительно схватила его за руку и всунула в пальцы «отдарочек». Оглянулась на оставленную за спиной светлую гомонящую площадь.

– У-у-у, как далеко-то мы ушли, оказывается! Я там с одним пареньком договорилась через костер прыгать, так что…

– Берта!

Краем глаза увидев, как Эрин шагнул вперед, поспешно попятилась, оступилась – и упала бы, не подхвати он ее под спину. Берта глянула в близкие глаза.

– Не упаду уже. Ну, бывай здоров! Да отпусти ты меня!

– Подожди, не уходи…

Берта что было силы хлопнула его по плечам: вроде бы в шутку, на самом деле от всей ёжившейся от неудобства души.

– Пусти! Ты что как Моди!

Отпустил – но не раньше, чем убедился, что Берта прочно стоит на своих двоих. Однако тут же схватил за руку, потянув за собой.

– Поговорим.

– Так говори!

Вроде и не слишком крупный парень протащил ее, прежде чем вообще заметил сопротивление: Берта что есть силы упиралась ногами в снег, вырвать руку пыталась. В глазах обернувшегося Эрина заплясали отблески костров, только зеленые.

– Прошу: не здесь. Много лишних глаз и ушей!

На языке Берты завертелось предложение об одном неплохом теплом сарайчике… Ладно, выслушает, что он ей такого секретного поведает, прежде чем уж совсем распрощаться.

Сарайчик-не сарайчик, но место для разговоров Эрин выбрал пустынное, у глухой стены какого-то лабаза: площадь как на ладони, а их – как не вглядывайся от костров, не увидишь. Начала все-таки Берта:

– Ну так рассказывай, от кого это мы с тобой должны прятаться? И почему?

Эрин молчал так долго, что она уже была готова решительно уйти.

– От моих сородичей.

Берта захлопала глазами.

– Это что ж у вас за порядки: с девушкой и словом не перемолвись? Подумайте, какие строгости! Или… – она чуть не подскочила. – Так ты, может, сговорён?!

Или вообще женат?

С мгновение Эрин выглядел озадаченным, потом широко заулыбался.

– Нет-нет!

Уф. Берта с облегчением опустилась обратно на скамью, но, вспомнив недавние попреки Моди, снова напряглась:

– Или что, тебе с кем попало и дел никаких иметь нельзя?

– Ты – не кто попало, – серьезно ответил Эрин, Берта машинально кивнула.

– Это да, мы еще ни у кого милостыни не просили и не просим! Не богачи, конечно, и трудновато бывает (слукавила, какое «бывает», постоянно!), но всё одно справляемся… – спохватилась, что сейчас неблагодарной себя перед ним выставила. – Хотя помощи твоей рады, да! Так почему все-таки мы от твоих родичей прятаться должны?

Опустивший голову Эрин задумчиво гладил разложенные на коленях подаренные варежки: тщательно, медленно, обводя кончиками пальцев вывязанные веточки рябины. Словно зарисовывал, запоминал, или ему просто нравилось к ним прикасаться. Ладони у него большие, широкие, пальцы длинные. Вдруг привиделось, что он так же касается ее – гладит, чертит линии-рисунки-буквы, оставляющие под кожей невидимые миру огненные следы-искры. Берта принялась обмахиваться концом платка, на всякий случай объяснив свои запылавшие щеки ничего не спрашивающему Эрину:

– Ух, винцо крепкое было, аж до сих пор в жар бросает! Ну, чего молчишь, мил-человек? Сказать совсем нечего?

Эрин спросил, не поднимая головы:

– Берта. Что ты знаешь о… Пограничниках?

Опять разговор в сторону уводит, что ж ты с ним делать будешь! Берта машинально оглянулась на замок. Башни и зубцы стен сейчас посеребрил свет высокой, бледной из-за снежных облаков луны.

– Что все, наверное. Вот удивляюсь, что и они Зимний поворот тоже отмечают.

Местный староста, мужчина богатырского сложения, сказал слово перед началом празднества: мол, так и так, всех поздравляем, желаем благоденствия вашим семьям, мира вашему дому, негаснущего очага, полных закромов, скоту и женщинам плодородия. Всё честь по чести, как оно и положено – не слишком-то здешний праздник отличается от родного Поворота. Но что и у полузверей похожие обычаи, в голове не укладывается.

– У Пограничников, – Берта невольно отметила, что Эрин упорно не зовет их ни Хозяевами, ни Волками, не тем более оборотнями, – тоже есть Зимний праздник.

– Поди, еще и через костры парами прыгают? – спросила девушка с насмешкой и с любопытством. Известно ведь: кто из влюбленных, взявшись за руки, сумеет перепрыгнуть через костер, ни ног, ни одежды не подпалив, в ближайший год свадьбу сыграет.

Эрин откинулся головой на стену. Сказал, глядя на площадь:

– Пограничники не боятся ни огня, ни серебра – что бы там не болтали суеверные. У них тоже есть свои праздники. И законы, иных людских строже. Они так же любят свою семью, своих детей, свой дом, свою землю. Не думаешь, что у тех и других много общего?

Берта свела брови. К чему весь этот разговор?

Хозяева тоже изволили принять участие в празднике: лорд первым поднял кубок с вином из выкаченной на площадь бочки; молодежь участвовала в перетягивании каната (с переменным успехом), лезла на призовой столб, предварительно облитый водой, хохоча, скатываясь по свежему ледку: ни дать ни взять, парни и девушки из соседнего села. Но дальше сидели своей… стаей – отдельно, наблюдая. Между ними и общим весельем пролегало пустое пространство, которое пересекали лишь старосты, подносившие зимние дары (да, Акке отличился, вручив подарок раньше всех), проворные слуги с блюдами, да искры раздуваемого ветром костра. Ни одной самой хмельной забубённой душе не хватило бы смелости ступить на снег прямо перед ними.

– Может, общего и хватает, да что с того сейчас? – нетерпеливо вопросила Берта. – Ты не юли, отвечай впрямую – если, конечно, есть что ответить. Или все просто: сам не хочешь ни видеться, ни говорить со мной. Так скажи, я не обижусь (еще как обижусь!), мы же с тобой просто знакомцы. Да еще и недавние.

По лицу парня словно судорога прошла. Вскинул глаза: без обычного прищура они были сейчас беззащитно-печальными, как у обиженного щенка.

– Берта, я…

И вдруг вскочив, рванул ее со скамьи, дернул на себя, закружил в стремительном почти-танце. Девушка и охнуть не успела, как через несколько шагов-поворотов оказалась за углом лабаза, зажатая между стеной и телом Эрина. Не успела возмутиться, спросить, даже вздохнуть, как он плотно прикрыл ее рот мозолистой ладонью. Берта замотала головой в немом протесте и стихла, услышав скрип снега под множеством ног, смех, разноголосый говор. Приостановившиеся люди окликнули – Берта сумела разобрать только «Эрин». Парень ответил что-то тоже на незнакомом языке, прохожие рассмеялись и дальше пошли. Двое послушали удалявшийся разговор, поглядели друг на друга. Девушка шевельнула губами под прижатой ладонью, спохватившийся Эрин убрал руку.

– Ты и впрямь боишься своих сородичей! – пробормотала Берта, прислушиваясь к стихающим голосам.

– Нет.

Девушка взглянула в близкое лицо Эрина – тот и не подумал отодвинуться, рассматривая ее так внимательно, словно в первый раз увидел. Ей и самой совершенно не хотелось шевелиться: стояла бы так и стояла… Костер освещал ровно половину его худощавого лица, глаза, казалось, тоже светились. Берта спросила с осторожной насмешкой:

– Уже не боишься?

– Нет, – снова повторил парень. Но прежде чем Берта продолжила расспросы, с чего такое чудо приключилось, продолжил: – Мы – не просто знакомцы!

– Нет? – по-детски переспросила она: кроме этого простого повтора из головы разом вылетели все остальные слова.

– Нет.

Кажется, и у него тоже беда со словами! А через миг девушка и вовсе онемела: Эрин взял ее лицо в широкие твердые ладони и целовать принялся. Рот, глаза, брови, щеки, снова рот… Не осталось и малюсенькой частички лица, где бы не коснулись его губы: обжигали они сильнее самого лютого ветра и самого близкого пламени – глядишь, ожоги останутся на много-много дней. Чистое горячее дыхание, невнятный шепот, снова огненные прикосновения губ… Почувствовав, что задыхается, Берта отвернула голову, чтобы хоть немного перевести дух. Про обмякшие ноги и говорить нечего – если б Эрин не прижимал ее к стене, давно уже упала. Парень замер, дыша ей в щеку часто и тяжело, словно после долгого бега. Медленно отстранился.

– Прости, не хотел… обидеть…

Берта глубоко вздохнула, глянула вверх, на беззвездное небо. Дурачок, боги, какой же он дурачок! В свою очередь потянулась к лицу парня: твердые линии скул, жесткие волосы свешиваются на лоб, непослушными прямыми прядями выбиваются из-за ушей, щеки горят, горят глаза и – вновь обжигающие губы; кто знал, что их прикосновение такое сладкое… Эрин застонал, стиснул ее так, что аж ребра затрещали, Берта полувскрикнула, полузасмеялась:

– Задушишь же!

– Ох… прости, – отпустил, но стоял по-прежнему тесно, приглаживая ее растрепавшиеся волосы. Берта пояснила зачем-то:

– Головную повязку потеряла где-то, не найти уже, жалко… Отцов подарок.

– Найду, – уверенно пообещал Эрин.

– И как? – хмыкнула Берта. – По запаху, что ли?

Эрин кивнул серьезно.

– По нему.

– А заслонял ты меня до… сейчас… от своих?

– Да.

– А…

– Потом. Всё потом. Пошли. – И потянул ее за руку – назад к площади.

– Куда? Ты же не хотел, чтобы нас увидели!

– Я увижу их раньше!

***

Будто двое малых детишек, без спросу удравших на ночную ярмарку, думалось Берте. Они лакомились сладостями, катались с длинной ледяной горки, глазели на пляски, наблюдали за акробатами и фокусниками. «Это же колдовство, прямо колдовство!» – восхищалась Берта, Эрин хмыкал: «Ты просто настоящего волшебства не видела!» Пару раз Берта замечала в толпе Моди – и как до сих пор на ногах стоит? Но тот вроде бы их не увидел. Эрин тоже поглядывал по сторонам, своих родичей как раз не обнаруживал. Что за страшные у него родные-соседи, раз сумели запугать такого храброго сильного парня?

Сжимая в руке связанный в узел материн платок с подарками – Эрин успел накупить ей ленты, сладостей для сестренок, новые крючки для деда и узорчатый поясок для родительницы (Берта радовалась и отбивалась: «Ты же так всю ярмарку скоро скупишь!», «И скуплю», – серьезно отвечал Эрин) – она показала на красно-черную палатку гадалки.

– Зайдем? – поддразнила, когда парень заколебался: – Там уж точно твои родичи в засаде не сидят!

Слабо улыбнувшись, он откинул плотный полог, скользнул первым в наполненный тяжелыми ароматами полумрак шатра. Было здесь удивительно тихо: войлочные стены приглушили звуки близкого празднества. На родине Берте уже приходилось гадать у бродячих предсказателей (жених – король и полный мешок золота, да!), и потому она смотрела на раскладываемые карты со снисходительным весельем. Карты оказались незнакомыми: вот пестрая птичка, следующая – алая роза, это голубая пантера, вот гигантский змей – дракон? – с плавниками… А где же, наконец, дамы-короли или, на худой конец, лукавые джокеры?

– Ну что ж, начнем? – спросила женщина, окидывая их внимательным взглядом молодых ярко-синих глаз – почему она поначалу показалась старухой? Из-за распущенных длинных белых волос? Кивнула Берте. – Сначала – ты.

Потянула из стопки первую карту. Вымолвила, почти на изображение не глядя:

– Вижу, нелегка твоя жизнь, девушка.

Берта наморщила нос: а у кого она легкая, скажите?

– И трудностей случится еще немало…

Это каких же? Девушка вытянула шею, разглядывая следующую карту: что за черная дорога?

– Скоро придется расстаться с родными, с домом своим…

Только же приехали в Приграничье, куда опять? Разве что… Берта стрельнула глазами в Эрина: тот внимательно слушал. Девушка ведь покидает свой дом, когда замуж выходит; разве что жених решит войти в ее семью… Гадалка скользнула пальцами по следующей карте, но перевернула рубашкой вверх так быстро, что Берта успела заметить только что-то алое. Отложила в сторону. Вытянула еще три карты с разных мест колоды, покрыла четвертой. На узком лице женщины, расцвеченном то ли красно-черными красками, то ли просто отсветами пламени многочисленных светильников и движущимися тенями, разгладились морщинки озабоченности.

– О да, как я и думала! Проживешь ты, девушка, долгую, хорошую жизнь в новом доме, там же обретешь любовь и новую семью.

Ну, за такое неплохое, пусть и обычное, предсказание и заплатить не жалко: всем в многотрудной жизни требуются ободрение и надежда! Берта с улыбкой глянула на Эрина. Тот наблюдал за гадалкой так настороженно, что захотелось даже подтолкнуть его локтем: да не будь таким серьезным, это же Зимнеповоротная ночь, мы просто веселимся!

– Теперь о тебе, парень, – гадалка вновь перетасовала колоду; уставилась на вынутую карту так, словно впервые обнаружила ее в своей колоде. Бросила искоса взгляд на Эрина: – Вот как? Я не знала.

Лицо парня даже не дрогнуло: как смотрел исподлобья, так и смотрит, ничем не показывая, что понял слова гадалки, и не показывая, что не понял. Берта сунулась к расстеленному шелковому платку, на котором раскладывались карты. Да у гадалки в колоде целый зверинец!

– А что волк означает?

– Ничего плохого и ничего хорошего, – вот же, попробуй от этих предсказателей добиться понятного и честного ответа! Легла следующая карта, и гадалка задумчиво покачала головой: – Трудную ты, парень, выбрал себе любовь. Много препятствий, много злобы.

Берта втянула голову в плечи: неужто даже карты показывают несговорчивых Эриновых родичей? Три следующих карты – а вот этих чудовищ и зверьми уже не назовешь, увидишь в ночном кошмаре, можешь и не проснуться от страха! Хозяйка по очереди постучала пальцем по каждому из отвратительных созданий.

– Охота. Берегись охоты, парень.

Ой. Хозяева опять пошлют Эрина на какую-нибудь заставу, и там он столкнется с этакими тварями?! Встретились взгляды над картами: непроницаемый серый и твердый синий.

– Но пуще всего, – веско сказала гадалка, – берегись тварей двуногих.

Берта поежилась: наверное, полог за спиной качнуло порывом зимнего ветра, оттого и мурашки, и руки мгновенно озябли. Ветер же притушил часть светильников, и лицо гадалки погрузилось в темноту, когда она перевернула последнюю карту.

– Что, что там? – спросила Берта, наклоняясь вперед, потому что гадалка молчала слишком долго. На белом фоне горели знакомые ягоды. Женщина перевернула отложенную раньше Бертину карту, положила рядом. Теперь на цветастом платке рядом лежали две одинаковые карты с красными, как кровь, ягодами рябины – словно Эрин вынул из кармана подаренные Бертой рукавицы. Рябина – хорошее, доброе дерево, оберег от нечистой силы, отчего же лицо гадалки такое печальное, разом постаревшее? Эрин впервые за все нахождение в палатке разжал губы.

– Одна судьба, – сказал он.

– Одна, – негромко согласилась женщина. – Только эта, – постучала по правой, Бертиной карте, – в начале жизни. – А эта, – коснулась эриновской, – в конце.

Берте внезапно стало страшно.

– Что… что всё это значит? Вы о чем сейчас?

Ей никто не ответил. Двое глядели друг другу в глаза, словно продолжали свой, неслышный никому разговор. Гадалка склонила голову набок, предложила вкрадчиво:

– А хочешь, я изменю твой расклад? Твою судьбу?

– Что… и что для этого нужно?

Происходящее Берте совершенно перестало нравиться. Она сказала нетерпеливо:

– Ой, да раскиньте карты заново, раз эта… рябинка такая страшная!

Ее вновь не услышали. Гадалка пожала плечами, будто на что-то совершенно очевидное.

– Просто – откажись – от нее.

Эрин склонил голову, в раздумье рассматривая две карты: казалось, те становятся все ярче, словно ягодки наливаются алым внутренним цветом. Продолжая вглядываться в его лицо, гадалка подалась вперед, потянулась к отложенной колоде.

– Хочешь?

Эрин мгновенно выбросил вперед руку, разбросав карты по платку. Легко поднялся, потянув за собой Берту – ты вставала медленно, разминая занемевшие от неподвижности ноги. Сказал сухо:

– Не хочу. Идем.

Почти протащил девушку наружу – оглядываясь, Берта видела смотревшую им вслед предсказательницу – и остановился:

– Ты забыла свой узелок!

Задержался дольше, чем нужно, чтобы просто подхватить платок с увязанными подарками. Берта всмотрелась в его лицо: как обычно, спокойное.

– Она что-то еще тебе сказала?

– Нет.

– Ох, Эрин, знай я, что гадалка что попало наболтает, я бы никогда…

– Смотри, – прервал он. – Сейчас будут фейерверки.

– Фейер… что?

И Берта, вскрикнув, пригнулась – что-то, загремев-зарокотав, со свистом пролетело над площадью, окрасив все окружающее разлившимся малиновым светом. Эрин потянул ее за плечо, понуждая выпрямиться. В следующей, цыплячье-желтой, вспышке Берта увидела, как он улыбается.

– Смотри, это очень красиво!

Эрин развернул девушку лицом к площади: сам стал за спиной, обхватив ее обеими руками, словно боясь, что та убежит. Или замерзнет. Следующий фейр… летающий огонь с шумом и треском взлетел в небо – на этот раз синий, как опускающийся на лес зимний вечер. Народ, освободивший площадь для нового развлечения, поддерживал криками каждую новую разноцветную вспышку. Вскоре Берта успокоилась и вместе с остальными приветствовала восторженным криком, топаньем и хлопаньем в ладоши каждый новый взлет разрывающегося огненного цветка или зигзагообразно двигающейся шутихи. Эрин утомился держать ее, стал рядом. Отрывая глаза от очередного завораживающего зрелища, Берта поглядывала на парня в поисках такого же, как у нее, восторженного веселья. Из-за постоянно меняющегося цвета, проливающегося на площадь, выражение его лица казалось каждый раз разным, но он все время смотрел только на нее. И когда последние огни взлетели в небо, словно множество пылающих стрел, сгреб Берту в охапку.

В этот раз его поцелуи были другими: жесткими, сильными, как будто злыми, даже больными. Как укусы. Стало захватывающе-возбуждающе-страшно. Казалось, она сама превратилась в дикую кошку – кусающуюся, царапающуюся и ластящуюся одновременно. Открывая глаза, девушка видела расцветающий и гаснущий мир, зажмуренные, словно в боли, веки Эрина, слышала свист и крики людей, хлопки и треск разрывающихся огней…

В глазах аж потемнело от поцелуев, стискивающих ее рук, бешено колотящегося сердца, шума крови в голове. Но, оказывается, просто перестали взлетать шутихи. Тьма как будто и Эрина отрезвила – парень отодвинул ее на расстояние вытянутых рук. Отвел взлохмаченные пряди волос: надо переплести косу… Пальцы его подрагивали. Сказал негромко, но Берта услышала его сквозь громкие голоса и улюлюканье возвращавшейся на площадь толпы:

– Пойдем?

– Куда? – шепотом спросила Берта, хотя на самом деле ей было все равно – сейчас он мог увести и завести ее куда угодно далеко. Парень вновь повернул ее, послушную, словно малый ребенок, к площади.

– Прыгать через огонь.

Главный костер догорал. Его повалили под крики, свист и улюлюканье, искры разлетелись по всей округе; народ, заслоняясь, отпрыгивал и ругался. Подбросили дров еще, пламя вновь взметнулось – не такое высокое, как до этого, длинно растянувшееся поперек площади.

– А тебе можно? – спросила Берта.

Эрин усмехнулся.

– Теперь – да. Смотри!

Первая пара, взявшись за руки, прыгнула через костер. Окружающие захлопали, встречая их успех: первый прыжок – и удачно, хорошая примета. И пошло! Пары прыгали так и сяк, кто-то с испугу притормаживал у самой кромки, кто спешно тушил загоревшиеся юбки или затлевшие подошвы обуви. Уже и пожилые стали в шутку преодолевать костер – там, где поуже и пониже. Как закончились парочки, ребята без подружек принялись показывать свою удаль: подбросив дров, кувыркались через взметнувшийся костер – и просто, и с поворотом…

Эрин крепко сжал Бертину руку, длинно вздохнул, точно набираясь мужества или что-то про себя решая.

– Идем!

Перед костром аж дух захватило: пламя казалось таким высоким, искры устремлялись в самое небо (приметив запоздавшую парочку, шутники услужливо разворошили горящие дрова и угли). Берта поддернула юбку, заткнув ее за пояс, Эрин поудобнее перехватил ее ладонь со словами:

– Не бойся. Со мной тебе нечего бояться.

Каждый раз при виде эриновской улыбки казалось, что та для него непривычна: словно до этого парень никогда или очень редко улыбался. Несмелая, слабая, подрагивающая, сначала она сияла в его глазах, потом, словно спохватившись, касалась и губ. Стараясь придать себе уверенности, Берта важно заявила:

– И ты не бойся, не уроню тебя в огонь! Давай, на счет раз-два-три!..

Отступив, они разбежались, прыгнули одновременно. Время растянулось, замедлилось, двое словно плыли сквозь него: вверху сине-черное небо; вокруг летящие искры, как сияющие пузырьки воздуха, поднимающиеся со дна озера; внизу – яркое и жаркое огненное донце. Поджимая ноги, Берта успела глянуть на Эрина – оскалив зубы, парень смотрел вперед; костер вызолотил его серые волосы, очертил ярко каждую линию, каждую впадину твердого лица…

Его рука уверенно и сильно потянула ее вперед – и двое приземлились по ту сторону ловящего их пламени, на границе между ним и подтаявшим темным снегом. Без Эрина она точно бы упала – он и тут умудрился ее подхватить, не дав растянуться у всех на глазах. Кругом свистели, хлопали в ладоши, одобрительно били Эрина по спине и плечам – парень даже пошатывался под этими дружескими хлопками, смеялся, не сводя глаз с Берты: в них до сих пор сиял огонь. Не выдержав, девушка обняла Эрина, спрятав лицо у него на груди. Окружающие засвистели-заулюлюкали еще больше и громче. Не отпуская твердых боков Эрина – тот дышал так, словно пробежал несколько ли, а не прыгал через костер, Берта глянула краешком глаза – посмеивающиеся окружающие расходились, площадь пустела до самой своей боковины, а там…

На самой границе огня и ночи, света и темноты были видны неподвижные силуэты. Не различить ни лиц, ни одежд, но Берта чувствовала, что смотрят на них.

На нее.

***

Ярмарка вяло и неохотно просыпалась вместе с ленивым бледным рассветом. Берта спала, как убитая, Гутрун пришлось ее долго расталкивать. Подружка тут же полезла с вопросами, где она пропадала весь вечер и ночь – хотя когда Берта вернулась, ни самой Гутрун, ни парней еще не было. Косясь на бурчавшего Моди (тот морщился, хватался за голову, как и следовало ожидать после столько выпитого), Берта прошептала: «потом». Кстати, Моди старательно на нее не смотрел, потирая еще и здоровенный синяк на скуле: зря надеялась, что по пьяни ее оплеуху забудет. Подруга понятливо закивала, хотя видно было, что лопается от любопытства, и тут же принялась рассказывать, сколько парней с ней познакомилось, да какие еще развлечения на празднике были… Подъедая уже остывшую кашу Берта невнимательно поддакивала; не вникая, переспрашивала. Когда Гутрун прервалась, чтобы смочить пересохшее горло, поинтересовалась, была ли подруга у гадалки, и что ей карты предсказали. Гутрун вытаращила глаза:

– А там было гадалка? А я и не видела!

Уязвленная, тут же накинулась с расспросами на остальных, но оказалось, палатку предсказательницы никто не видел. Берта покачала головой: не заметить такой большой яркий шатер, стоящий на пересечении двух костров, да еще и весь в фонариках с разноцветными стеклышками – это ж как надо было увлечься выпивкой! Или парнями.

Торговые ряды собирались медленно, зевая, кряхтя и потягиваясь. Но к обеду из плотной белой скорлупы облаков вылупился яркий цыпленок солнца, небо заголубело, потеплело, даже как будто весной повеяло – точно, Поворот! – и ярмарка превратилась в огромный жужжащий муравейник. Надо поспевать! Берта была на подхвате: отвешивала то, показывала это, расхваливала то да сё. И всё вспоминала-вспоминала вчерашний вечер и ночь, а потому время от времени обнаруживала, что стоит, уткнувшись лбом в столбик навеса с глупейшей улыбкой на лице, а за спиной бранится кто-нибудь из краинцев… В конце концов Акке попросту отослал ее прочь: мол, спит на ходу девка, что с нее взять.

Провожаемая завистливыми взглядами парней и Гутрун (их-то отцы не отпустили!), побрела меж рядов, рассеянно оглядывая товары. А, точно! Надо заглянуть к давешней гадалке, выспросить, что та Эрину напоследок сказала. Отчего-то же он так внезапно расхрабрился! Если плохое, пусть раскинет карты еще раз – в голове застряли вчерашние слова женщины, что другой расклад может изменить предыдущее предсказание. Она заплатит, у нее теперь есть деньги! Берта поспешно ощупала спрятанный под кожушком кошелек: порядки порядками, присмотр Хозяев присмотром, а расслабляться не след!

…Вчера Эрин купил у нее горностаев. Именно их Берта привезла на ярмарку, утаив от старосты, скупающего, считай, всю добычу краинских охотников. Узнав о шкурках, парень заинтересовался, попросил взглянуть, потом и вовсе заплатил – куда больше, чем она сама загадывала. Мол, хочет вручить их своей родне как от нее подарок. Берта заахала: негоже тогда ему покупать, она сама подарит (хоть и жаль до смерти, столько сил угробила на ловлю). Эрин отмахнулся: разберемся!

Уходя, целовал так крепко и долго, что Берта сама уже готова была искать поблизости «теплый сарайчик» и провести с парнем ночь – и гори оно всё огнем! Даже пожалела, когда Эрин отстранился – с заметным трудом, с неохотой. Дурачок! Других гонишь, не отстают, а он…

– Увидимся завтра, – сказал Эрин. – Нет, уже сегодня.

Ну да, полночь давно миновала, а народ всё еще шатался и колобродил. Ночной воздух остудил пылающее тело и мозги, и Берта пришла в себя: что там мать всегда наказывает? Блюди себя! А ее вон как расплющило от каких-то поцелуев! Эрин прощально провел жесткими костяшками пальцев по ее горящему лицу, припухшим губам. Не каких-то поцелуев, а – ух, каких поцелуев!

Крадучись, Берта пробралась в комнату, убедилась, что половины краинцев здесь еще и не ночевало, и рухнула на расстеленные на полу одеяла – кроватей на всех не хватило. Собиралась еще повспоминать, посмаковать. Уснула сразу…

Девушка дошла до конца торговых рядов, оглядела площадь. Кострища уже разобрали, остались припорошенные серые следы вчерашних огней. Вот подарочный столб – кому, наконец, достался красноголовый петух, она не уследила. Висит натянутая меж двух мощных деревьев веревка, по которой ночью ходили и кувыркались бесстрашные акробаты. Вон поправляет покосившийся бок крытой тележки с диковинными игрушками-безделушками желтолицый узкоглазый купчик. Вот разжигает свою жаровню продавец пирожков и лепешек; Берта даже облизнулась: ох, и вкусные же они!

Гадательной палатки не было.

Предсказательница еще не проснулась и не поставилась? Но зачем было сниматься? Или свернулась и спешно уехала в ночь? Кто же на такое зимой, да еще в одиночку решится?

Девушка подошла к крайним рядам расспросить: а не видели ли они сегодня?.. Оказалось, не видели ни сегодня, ни вчера. Похоже, гулянка у всех задалась, решила Берта. Пошла к пирожковому лоточнику: ночью он стоял почти впритык к палатке гадалки, они с Эрином еще прикидывали, не случится ли пожара от невзначай раздутой ветром жаровни. Пирожник поглядел на девушку с подозрением: еще хмель после гулянки не выветрился? Категорически отрекся от какой-то неведомой палатки за спиной, что он, безглазый какой, не заметить! Еще подумывал ночью, что стал неудачно: в спину ветер с реки так и задувал, надо было к повозке акробатов притулиться.

Девушка потопталась за его спиной, отыскивая место, где стояа палатка предсказательницы: ни следа, ни дырок от колышков. Опять же ночью замести могло… Озадаченная, бросилась расспрашивать уже всех встречных-поперечных. Гадательную палатку не видел никто; хорошо еще по лбу кулаком не стучали и не спрашивали жалостливо: девочка, а где же твои родители, что они тебя, такую болезную, без присмотра отпустили?

Лишь старик, сидевший на облучке повозки акробатов, не ответил отрицательно. Помедлил, вглядываясь слезящимися от сверкающего снега и старости глазами в лицо Берты. Изрек:

– А, эта…

– Ты ее видел, дедушка? – обрадовалась Берта.

– Видел… как не видать.

– Ну вот! – она-то уже готова была разыскивать Эрина – убедиться, что всё (в том числе и его поцелуи) ей вчера не привиделось. – А все вокруг говорят, что не было ее!

– Ну так они и не видели, – благодушно отвечал старик. Теперь уже Берта присмотрелась с подозрением: а вдруг как раз он и скорбен рассудком? Старик широко и беззубо улыбнулся. – Что глядишь? Эта Гадалка приходит лишь к тем, кого сама выбирает. У кого в жизни перелом большой. Только они ее и видят.

Берта отошла озадаченная и озабоченная. Верить, не верить? Опять же каждая Поворотная ночь – колдовская, раскручивает колесо Мира, дальше то само катится до следующего поворота. Может, нечто загадочное в такую ночь и случается? Надо с Эрином поговорить: а вдруг всякое-подобное у них тут в порядке вещей, просто ей, чужачке, неизвестно.

Кстати, где же он? Обещал объявиться пораньше. Оглядевшись, девушка решила вернуться к краинским – где ее Эрину искать, как не у односельчан? Однако ее перехватили еще на подходе к знакомым рядам.

– Тебя, что ли, Бертой кличут?

Берта вытаращилась на знакомое лицо: точно, конерадетель вчерашний, как бишь его, Наррон!

– Чего молчишь? – не унимался парень. – Вчера еще немой не была, а в праздник язык отрезали? Ты, говорю, Берта из Краинки?

Вот кому не помешало бы языкоукорачивание!

– Ну я! – с вызовом подтвердила Берта. – Чего надо? Или все-таки ног у коней не досчитался? Так ты заново проверь, неуч!

Вспыхнув, открыл рот – разораться, но коротко вздохнул и губы поджал. Сказал сухо:

– Иди за мной.

– Куда это?

– Тебя видеть хотят.

– Кто?

– Кто надо, тот и хочет.

– Ну так пусть сами приходят.

– Не по чину.

Староста, что ли, местный за ней послал зачем-то? Руки в боки уперши Берта уставилась на гонца, и тот понял: без дальнейших объяснений с места не сдвинется. Продолжил тоном ниже:

– Ты же горностаев добывала? Вот, желают охотника видеть… хотя какой из тебя охотник, наверняка отец или брат расстарались? Да шагай ты за мной, чего стоишь! – развернулся и пошел – долгие ноги, как складывающиеся ножницы. Берта двинулась следом из любопытства: неужто родня Эрина зашевелилась? А где же он сам?

Прошли через ряды, через площадь; Берта думала, свернут налево, к селу, но проводник пошел вверх, по припорошенной свежим снегом дороге к замку.

– Эй, – девушка догнала Наррона, – зачем нам туда-то?

Парень покосился.

– Туда и звали.

Родственники Эрина в замке работают? И он сам? Она же его об этом не спрашивала…

– Что, боишься? – подначил парень, Берта ответила честно:

– Ну да. Может, вызовешь их на разговор за ворота?

Наррон фыркнул, даже глаза заблестели от смеха.

– Сказал же – не по чину! Да иди спокойно, не съедят тебя! Не сегодня.

Храбрости отчего-то это не прибавило.

Стражи у ворот не было. Поначалу это удивило, потом подумалось: ведь слава Волков защищает чище любых караулов и дозорных. Какой враг, кроме заречных тварей, сюда пожалует? Кто любопытный осмелится сунуть в замок нос?

С испуга Берта сама едва дышала и потому дорогу в крепостных стенах не заметила-не запомнила. Единственное, что врезалось в память – множество глаз. Повсюду, завидев их с Нарроном, обитатели замка останавливались и открыто ее рассматривали, молча, или переговариваясь негромко. Поэтому девушка путалась в собственных ногах и в подоле, пугливо оглядываясь на зрителей и наступая на пятки ворчащего Наррона – путь казался просто бесконечным…

Но все же пришли они слишком быстро.

Потому что в конце ее поджидали Волчьи лорды.

***

Наррон быстро поклонился.

– Лорд, леди, вот привел, кого приказано.

Ему пришлось пару раз подтолкнуть «кого приказано», потому что вросшая в пол Берта решительно отказывалась переступать порог комнаты: да что там, готова была намертво вцепиться в дверной косяк или в самого Наррона, но под устремленными на нее взглядами Хозяев руки онемели, повисли, как плети!

– Подойди сюда, девочка, – наконец нарушил тишину мужской голос. В очередной раз подтолкнутая своим проводником, Берта сделал шаг, другой… третий. Колени подкашивались, не свалиться бы перед лордами на пол… хотя они наверняка сочтут это выражением почтения. – Ближе.

Берта шагнула еще и стала: ноги к столу, за которым сидели лорд и леди Волков, ну никак ближе не шли! Сцепила перед собой руки, чтобы не видно было, как они дрожат. Избегая взглядом рассматривающих ее хозяев, уставилась на круглый массивный стол. Моргнула. Снова пригляделась: уж не ее ли это меха лежат? Да нет, откуда? Увидела, как белая рука леди Марны коснулась белой же горностаевой шкуры. Голос у леди был высоким и резким.

– Нам сказали, ты их добыла? Это так?

Берта кивнула, не поднимая ни головы, ни глаз. Из-за этих шкурок ее сюда призвали? Горностаев тут нельзя бить? Никто не говорил… Наказать хотят?

В голосе лорда… Ирвина, кажется… прозвучала мягкая насмешка:

– Наррон побудет здесь во время разговора, так что успокойся.

Берта покосилась на парня: ее «защитник» закатил глаза и прислонился к стене в позе скучающего ожидания.

– Подними голову и отвечай на вопросы! Твоя добыча?

– Да, – Берта подняла голову, но, чтобы не глядеть на Хозяев, смотрела между ними в огонь камина.

– Редкий зверек. Как ты их поймала?

Кажется, наказывать за горностаев не будут. Неужто хотят заказать еще? Мех горностая красив, мягок, приятный к телу, но на шубу не годится – слишком холодный, только для украшения, оторочки одежды, на праздничный плащ… Запинаясь поначалу, забывая слова, с долгими паузами, но Берта начала рассказывать про устройство ледянки4. Поглядывая на кивавшего лорда – тот казался заинтересованным – мало-помалу начала говорить уверенней. Еще и втихомолку осмотрелась, наконец. Комната была небольшой, сплошь устланной шкурами, увешанной красивыми гобеленами, и казалась даже уютной, словно проживали здесь настоящие люди, а не…

Блуждающий взгляд Берты остановился на леди Марне. Вот эту рассказ не интересовал нисколько: Хозяйка рассматривала ее снова и снова, будто пыталась что-то в ней отыскать, не могла и оттого раздражалась все больше.

– Ну, довольно! – ледяной голос перебил вопрос лорда, какого зверя Берта обычно добывает. – Мы не для того тебя сюда призвали!

Как будто Берта сама решила отвлечь Владетелей от важных дел пустыми разговорами! Рука леди, по-прежнему машинально оглаживающая чулок5 горностая, внезапно оттолкнула его, скинув на пол.

– Забирай свои шкуры и убирайся! И чтобы мы тебя здесь больше не видели!

Ну и ну! Прозвучало и впрямь так, словно Берта самовольно заявилась в замок, а не ее зачем-то позвали! По этой команде ноги девушки (уже почти не дрожавшие) сделали пару шагов вперед, прежде чем хозяйка вернула себе власть над ними. И над голосом.

– Прошу прощения у леди и лорда, – произнесла Берта и поморщилась – голос все-таки чуть дребезжал, как у старухи. – Но откуда у вас эти горностаи?

Марна молчала, словно показывая, что все уже сказала и даже полсловечка больше на нее не потратит. Ответил лорд – немного удивленно:

– Это же твой подарок!

Значит, Эрин вместо своей родни вручил горностаев Хозяевам! Может, все должны одаривать Владетелей в праздники? Ну, дело и право его, хотя зачем ей-то соврал?

– Так подарки у нас обратно забирать не принято, владейте сами или кого другого одарите! – Берта поклонилась торопливо. – Прощайте!

Наррон отлепился ей навстречу от стены – но его, как и Берту, остановил язвительный женский голос:

– Так просто-напросто и уйдешь?

Закусив губу, Берта подняла глаза к потолку, безмолвно прося у богов терпения: ведь Марна сама только что чуть ли не взашей ее выгоняла! Повернулась. Леди сидела, облокотившись о стол, подавшись вперед, смотрела хищно. На лице – недобрая усмешка.

– Ни вопросов? Ни споров? Неужто наш Эрин ничего для тебя не значит?

– Марна, – предостерегающе позвал лорд, жена отмахнулась нетерпеливо:

– Хочу понять, что он нашел в этой человечке!

Берта подобралась. Так дело вовсе не в ней! И не в ее горностаях, будь они неладны.

В Эрине.

Ах, почему она не расспросила его как следует! Чем занимается, кроме как на заставе служит и на заречных тварей охотится; с кем живет, кто в родне у него такой несговорчивый… Промолвила медленно, нащупывая тонкую ниточку понимания:

– Эрин стоит многого. Но я не понимаю, чего леди и лорд от меня сейчас хотят…

Зато у Волчьей леди ответ уже наготове, и какой – понятно:

– Чтобы ты оставила Эрина в покое и навсегда убралась с глаз долой – его и наших!

Берта почувствовала, как мгновенно вспыхнула вся, от макушки до кончиков пальцев ног. В голове тоненько зазвенело – и она произнесла, внутренне ужасаясь собственным словам:

– Еще раз прошу прощения у высоких Владетелей, но не думаю, что они вправе решать, кого Эрину любить, и кто будет любить его!

Пауза. С обреченным удовольствием Берта убедилась, что Волчья леди потеряла дар речи: да осмеливался ли возражать ей кто-нибудь из людей хоть в жизни раз? Зато лорд воскликнул совершенно простецки:

– Вот так-так-так!

– Не знаю, чего в тебе больше – наглости или безумия, – медленно произнесла Марна – как бы в задумчивости или, наоборот, чтобы не закричать, – но ты не… – прервав саму себя, прислушалась, и откинулась на спинку кресла, обронив с досадой: – Идет!

– Не успели! – неожиданно весело подтвердил лорд. Берта поймала взгляд его карих глаз: показалось, что Ирвин смотрит не как раньше, изучающе-пристально, а скорее с симпатией. Конечно, показалось: кому такой строптивый ответ понравится?

Вскоре и она услышала приближавшиеся стремительные шаги – если даже не бег. Оглянулась вместе с Нарроном на раскрытую дверь и просияла от радости и облегчения:

– Эрин!

Парень задержался на пороге, лишь чтобы окинуть напряженным взглядом Волчьих лордов и Берту. А после всё в одном слитном движении – шагнул вперед, одной рукой задвинул ее себе за спину и низко поклонился Хозяевам. Как в том «танце» у ночного амбара.

– Явился! – кисло приветствовала его леди.

– Зачем ты здесь? – чуть повернув голову, шепнул парень Берте. Тыкать пальцем в Волчьих лордов в качестве объяснения было уж совсем верхом невежества, и она ответила просто:

– Не знаю. Позвали.

– Позвали вернуть подарок, – подала голос Марна. – Поначалу я думала, ты выдал свою добычу за ее. Но, похоже, человечка сама неплохой охотник. В любом случае наш ответ – нет. Пусть забирает выкуп.

– Прошу лорда и леди пересмотреть решение…

– Нет! – резче повторила Марна.

– …или перенести его на позднее время.

– Даже если мы соберем совет всех кланов, ответ останется прежним! Ты выступаешь против всех наших обычаев и законов!

– Времена идут, меняются обычаи, – по-прежнему негромко, но упрямо произнес Эрин. – Разве в наших привычках было брать людей под свою защиту? Но взяли же. Вон и лорд подобрал на зимней дороге замерзающего Наррона…

– Одно дело – защищать, другое… Ар-р-р, как я зла! Ирвин, скажи ты ему: не может быть и речи!

Лорд сохранял прежний ровный тон.

– Эрин. Могу понять твою симпатию к девушке. Но вы двое идете наперекор не только нашим, но и людским порядкам. Ты говорил уже с ее родителями? Каков ответ?

– Не говорил, – подала голос из-за спины парня, наконец хоть что-то понявшая в споре Берта. – Но матери он нравится.

Умолчала, конечно, что за глаза. Волчью леди аж подбросило:

– Вот же семейка! Откуда вы только взялись!

– Из Краинки, – прикинувшись дурочкой, доложилась Берта: уже ничего не страшно, раз Эрин здесь. – А до этого жили во Владении лорда…

Марна отмахнулась:

– Лучше бы вы там и оставались! А ты… мальчишка! Глупый щенок! Не понимаешь, что творится? Всё меньше детей появляется на свет с Даром! А если мы еще смешаем кровь с… – она брезгливо ткнула пальцем в выглядывавшую из-за Эрина девушку. – Он и вовсе исчезнет!

Конечно, покажи вдруг Волчьи лорды свою вторую суть, Берта и рта бы не смогла раскрыть, но с ними-людьми их истинная природа как-то забылась, и её терпения хватило ненадолго: за что ж они так на бедного парня накинулись?! Решительно вышла вперёд, встав с Эрином вровень.

– Не знаю, про какой такой дар и нарушенные обычаи вы всё толкуете, но только наша кровь ничем не хуже, чем у местных! У моей родни все детишки здоровые да смышленые – на загляденье!

Губы леди Марны просто в ниточку вытянулись, невидными стали. А лорд… закинул голову и неожиданно расхохотался: густо, громко. Берта вопросительно поглядела на Эрина: по-прежнему напряженный взгляд его перебегал с леди на лорда и обратно. И сам – как тетива натянутая. Отсмеявшись, Ирвин поднялся со скрипнувшего кресла: не очень высокий, но плотный, мускулистый. Матёрый. Заявил:

– Она мне нравится.

Берта от неожиданности заморгала, неуверенно улыбнулась: ну так что тогда?..

– Но нет, Эрин. Нет. Ответ окончательный.

Сказал это лорд спокойно, даже добродушно, но как-то так, что Берта поняла: ответ и впрямь последний. Эрин помолчал, потом глубоко вздохнул и сказал надтреснутым голосом:

– Тогда я ухожу. С ней.

– Что?! – Теперь Марна взлетела с кресла, чуть не кинувшись на парня в ярости. Лорд остановил её, преградив дорогу вытянутой рукой. Карие его глаза внимательно вглядываясь в бледное решительное лицо Эрина.

– Но ты не спросил саму девушку. Ты ведь до сих пор не сказал ей?

Берта почувствовала, как рядом дернулся и замер Эрин. Повернула голову, вопросительно заглядывая ему в лицо:

– Не сказал – что?

***

Она велела Наррону вывести ее из замка: таращивший в изумлении светлые глаза парень беспрекословно повел ее по сумрачным коридорам, иногда негромко приговаривая: «тут налево… порожек… голову осторожно». Стремясь как можно скорее убраться из замка, Берта уже не обращала внимания на его обитателей, не боялась: ведь самый главный ее страх неслышно шел следом.

Наррон сказал неловко перед воротами:

– Ну вот…

Берта отвернулась и побрела по дороге к селу: чем дальше, тем быстрее, хотя ноги до того подкашивались, что проще было лечь на снег и попросту скатиться вниз.

Этот все время шел следом: она не слышала, но чувствовала его всей спиной.

Наконец подал голос:

– Берта.

Не обернулась. Вновь:

– Берта…

Ускорила шаг – Волк догнал, пошел вровень, заглядывая ей в лицо. Девушка внимательно глядела под ноги: разогналась, не запнуться, не упасть бы…

– Прости. Не знал, как сказать. Пугать не хотел.

…А горностаев – как это они сказали? выкуп? смешно! – забрать все-таки надо было. Продала бы, да хоть тому же старосте Акке, муки бы прикупила, крупы побольше, зима впереди еще длинная…

– Берта, прошу тебя!

Встал на дороге прямо перед ней; Берта обошла, не глядя. Изо всех сил цеплялась за привычные мысли-заботы, чтобы не провалиться в мысли иные – темные, зыбучие, глубокие, как болото. …Девчонки, поди, соскучились, мать извели расспросами, когда же старшая сестра приедет. Да и она тоже по ним заскучала. Сейчас бы на теплую печку, укрыться с головою; всю колотит – от холода и ветра, ни от чего иного… И спать-спать-спать! Может, сразу до самой весны.

Вон уже и торговые ряды близко. Гомон, толкотня. Люди. Этот понял, что последние минутки идут.

– Послушай меня… Постой же!

За руку схватил. Берту будто плетью хлестнули – вырвалась, толкнула его с такой силой, что едва на ногах удержался, попятился. Крикнула с отчаяньем, отвращением, злобой:

– Не трожь меня!

Вскинул руки, успокаивая: мол, хорошо, даже касаться не буду!

– Не уходи. Выслушай.

– Убирайся, – приказала Берта, ненавидя и презирая в эту минуту его и себя одинаково.

– Берта…

– Уходи. Не хочу ни слушать, ни говорить, не видеть тебя. Я… – вздох, – тебя боюсь!

Уронил руки так, словно они разом у него отнялись. Берта последний раз глянула ему в лицо: бескровное; выцветшие глаза – как у больной собаки. Губы шевельнулись:

– Ты же знаешь… Я бы тебя… никогда… ни за что…

Не было сил слушать его. Обошла, как встретившуюся на дороге лужу, дальше поковыляла. Хорошо, что много людей вокруг… хотя, может, и нелюдей среди них хватает… вон как один замаскировался… Не дают остаться наедине с собой, толкают, говорят что-то, спрашивают. Моргнув, Берта уставилась на уже давно тормошившую ее Гутрун: подруга встревоженно заглядывала в лицо.

– Что молчишь? Мы тебя потеряли, уже весь базар обежала… Собираемся! Хозяева сказали, буран надвигается, вот староста и решил ехать засветло, чтобы к ночи на постоялом дворе быть… Что стоишь, как столб, где была-то?

– Где-где, – ядовито бросил Моди, увязывавший тюки то ли с непроданным, то ли, наоборот, закупленным, – известно где! С дружком своим любилась, никак расстаться не могла!

– Правда? – подружка заговорщицки подтолкнула ее локтем. – Ты же ничего так и не рассказала.

– Нечего… – Берта сухо откашлялась, прежде чем продолжить – как будто долго и надрывно кричала. И в самом деле кричала, но только в собственном сердце. – Нечего рассказывать. Этот нести?

Гутрун вздыхала и грустила, что всё так быстро закончилось, то и дело оборачивалась «посмотреть в последний разочек». Берта тоже оглянулась – но не на село, на замок. Попрощалась. Она-то, в отличие от уже строившей планы на Весеннюю ярмарку подруги, знала, что больше сюда не вернется. Незачем.

Не к кому.

Едва выехали на большак, Берта сообщила уже настроившейся посекретничать Гутрун, что всю ночь глаз не сомкнула, и притворилась спящей. Подружка сперва дулась, жаловалась, пихала-будила, потом и сама задремала. Тогда Берта открыла глаза и просто глядела на темнеющую дорогу. Мягкий топот копыт, редкое цыканье дядьки Вагни, посвистывание полозьев и поземки, хлопки́ осыпавшихся с деревьев шапок снега. Серая перина неба нависала все ниже, пока под тяжестью снега не разорвалась напрочь, обрушив на дорогу весь свой пух целиком – сразу в ярде ничего не видно.

Вагни заругался, заозирался, соображая, натянуть ли поводья или, наоборот, гнать быстрее: поспешишь – можешь пропустить нужный свороток, отстанешь – мало ли что случится, когда в несколько ли от тебя ни людей, ни жилья! Берта села прямее.

– Езжайте, дядя Вагни, едьте, пока колокольчики слыхать!

Колокольцы на дугах едущих впереди краинских саней теперь звенели глухо, словно их тоже забило снежным пухом. Но все же были пока слышны: вот вам и указатель пути!

До поры до времени. Потому что и часу не прошло, как стихли и они: отставшие даже покричали хором «Эге-гей! Подождите на-ас!», но безрезультатно. Соловая лошадка мерно шла вперед, лишь боги знают как находя дорогу. Снегопад превратился в метель, потом начал грозить бураном.

Сани съехали с дороги в подлесок; трое, причитая и ругаясь, выпутали их из цеплявшихся веток, вытащили вновь на дорогу… если можно было еще ее так назвать. Но когда это повторилось вновь, лошадь просто отказалась идти дальше – как ее ни понукали, ни уговаривали, и кнутом ни охаживали. Стояла, понуро свесив голову, дергала боками, норовила сдать назад, еще больше заталкивая сани в кусты. Дядька Вагни плюнул, протер лицо снятой шапкой, вновь напялил.

– Ну всё, девки, приехали!

– Может, обратно повернуть? – спросила Гутрун.

– Куда обратно-то?! Что до Высокого, что до постоялого двора уже одинаково, да и заплутать сейчас – раз плюнуть! Надо переждать метель, а там уж дорогу искать.

– А если замерзнем?

– С чего замерзнем-то? – прикрикнула уже Берта. – Нас трое, лошадь еще. Будем греть друг друга. Дядя Вагни, нам бы с подветра убраться, давайте сдадим к тому ельнику, но не далеко, а то совсем увязнем…

Распотрошили сумки, натянули на себя, что могли, сверху остатками прикрылись. Лошадь мешками-попонами укрыли, зарядили овса: прости, родимая, не спать тебе сегодня в теплой конюшне, а нам – у очага!

– Будем спать по очереди! – предупредила Берта. – Замерзаешь – встал, размялся, вокруг саней пробежался…

– Пробежался! – передразнила Гутрун. Она честно старалась не плакать, хоть и чувствовалось, что глаза на мокром месте. – Какой «пробежался»! Шаг шагнул – и в сугроб провалился с головой, никто тебя до самой весны не найдет!

Вагни на дочь заругался, велел обеим утихнуть, подремать; чуть развиднеется или снег утихнет – растолкает. Берта некоторое время крепилась, щурилась в непроглядную тьму, хотя на ресницы налипал снег, а лицо нещадно секло ветром. Наконец спряталась с головой под полог к уже посапывающей Гутрун. Ненадолго прикорнет, потом дядюшку сменит. Не так уж и холодно, до утра не замерзнут…

Наверное.

Она закрыла глаза, и во тьме тут же возникло освещаемое меняющимися цветными огнями лицо. «Ты еще настоящей магии не видела», – сказал он. А может ли кто-то повелевать ветрами и снегами… чтобы не дать ей уехать? Берта встрепенулась: что за чушь в голову лезет! Про колдовство Оборотней много чего болтают, однако не слыхала никогда, что те могут насылать непогоду, вызывать снежную бурю. Может, только их всесильные лорды, но те ясно приказали ей оставить их… Волчонка в покое. Вновь выглянув из-под полога, Берта похлопала по спине неподвижного отца подружки:

– Дядя Вагни, иди погрейся!

Кажется, все-таки успел задремать: встрепенулся так, что с него целый сугроб осыпался. Кряхтя, перебрался к дочери, укрылся, наказав напоследок: не спи, девка! Кто бы говорил… Берта обошла несколько раз вокруг саней, проверила, погладила лошадь: терпеливо пережидая непогоду, та, кажется, тоже спала стоя. Ничего, лошадушка, вон какая у тебя шерсть длинная, зимняя, теплая, переживем эту ночь…

Может быть.

Берта примостилась на облучке, как птица на жердочке – не слишком устойчиво, чтобы сразу свалиться, если засыпать начнет. Время тянулось бесконечно: поди пойми, то ли ночь почти миновала, то ли всего полчаса прошло… Снег валил, ветер шумел по лесу, трещали ломавшиеся под тяжестью ветки. На охоте у нее всегда с собой была жаровенка с углем из печи, огонь бы сейчас развели, согрелись. Представилось, как протягивает к огню руки – сначала в варежках, потом, хорошенько их просушив, стягивает. Тепло – живое, ласковое, пальцы на просвет красные, как тлеющие веточки; так припекает, что аж в сон клонит. Зевнув, Берта устроилась поудобнее, подобрала-обхватила ноги. Вот хорошо, и ведь уже не холодно совсем…

Ты засыпаешь, сказал ей ясный трезвый голос. Ты замерзаешь. Не спи! Не спи, не спи, не спи-и-и… Голос говорил правильные слова, только совершенно не было сил не только шевельнуться-встрепенуться – даже глаза открыть. Очень устала сегодня, сейчас немножко отдохну и…

И Берта скользнула в сон. Скользнула, как неожиданно заскользили сани по нетронутому еще ничьим следом снегу. Скользила по молчащему ночному лесу по неразличимой дороге. По бокам неслышными снами бежали снежные волки, направляли, подгоняли. Вели. Соловая лошадка, успокоенная и зачарованная прикосновением чьей-то руки, споро перебирала ногами – тоже будто в своем лошадином сне, не чуя ни холода, ни хищников рядом.

Их влекло-влекло-влекло, пока движение не замедлилось, а потом и вовсе не остановилось – так резко, что вздрогнувшая Берта, наконец, проснулась. Очнулась. С трудом открыла глаза – те или опухли, или вовсе смерзлись, слеза подернулась ледком. Вокруг толпились люди, шумели, тормошили: она чуток оглохла после лесного бурана или просто спросонья не могла ничего понять. С трудом обернулась – из-под полога вытаскивали таких же ничего не соображающих подружку с родителем.

Наконец прорезался и смысл возбужденных слов:

– Добрались! Не замерзли! Как вы умудрились отстать! Как вы выбрались?

Обнимали, хлопали по спинам, плечам. Ошарашенный дядька Вагни оглядывался и моргал, пока их вели тесной группкой в дом, в тепло. Потом что-то сообразил-вообразил и кинулся обнимать Берту.

– Ну девка! Ну молодец! Вывезла! Вывела! Как смогла?! Как решилась?

Берта только плечами жала да глаза таращила, не в силах уразуметь, чего от нее хотят, за что хвалят, и как они здесь вообще оказались. Как позже выяснилось, история для всех сложилась такая: сидела она, сидела, поняла, что скоро замерзнут начисто, и решила ехать вперед, положившись на богов и удачу. Те и другая не подвели, вывели сани напрямик к постоялому двору…

– О! – озадачилась подружка, когда их накормили, отогрели и определили с постелями. – Что за плащ? Не видала у тебя такого.

И Берта только сейчас обнаружила накинутый на плечи чужой плащ – теплый, подбитый мехом, прихваченный фибулой6 с зеленым камнем. Растерянно огладила, вывернула полы наизнанку, словно там должно было оказаться имя владельца. Хотела ответить честно «понятия не имею», но неожиданно пришло осознание-зыбкое воспоминание, и рухнуло сердце. Выдавила потерянно:

– Да вот, на ярмарке прикупила…

– Хорошая вещь, – оценил и Акке, усердно подливавший «героям», как Берта подозревала – чтобы загладить вину перед потеряшками. – Если что – перекуплю задорого.

Да прямо сейчас забирай, не нужен он мне! Не сказала. Легла, укутавшись в «ненужный», с головой накрылась, переживая-вспоминая подробности «сна»: вновь ощутила теплую тяжесть плаща, как кто-то потянул лошадь на дорогу, как бежали по бокам безмолвные грозные тени… А она-то решила, что все привиделось, когда начала проваливаться в опасную дремоту! Почти поверила, что в забытье сама спасла себя и друзей…

Был ли то Эрин, девушка даже не раздумывала, знала – он. И плащом своим укутал и лошадь зачаровал, чтобы не пугалась его и собратьев. Специально ее разыскивал, или, как оно положено у Хозяев, заботился о разъезжавшихся, попавших в метель людях – неведомо.

Только она опять ему должна. И свою жизнь. И что не разуверила краинцев в ими же сочиненной истории, можно было ведь просто сказать: Хозяева позаботились. Не могла, не хотела ни говорить о Волках, ни даже думать…

***

А дома-то какой переполох поднялся! Словно Берта отсутствовала не несколько дней, а год целый. Обнимали-целовали; скулящий Тур прыгал, на плечи лапы норовил поставить; издавали одуряющий аромат праздничные пироги, дедушка даже на медовуху расщедрился… Так же радостно разбирали подарки и покупки, Берта только сейчас осознала, что большая часть была от Эрина – позабыв, не выбросила. Глядела, как смеются, обсуждают, и думала практично: ну не отбирать же теперь! Сам дарил, не вынуждала-не просила. Пусть.

Отойдя-оттаяв от такой радостной встречи, подробно, с охотой рассказала, что видела, чем на ярмарке торговали, как на празднике веселились… Мать все пыталась перевести разговор на парней, Берта уклонялась, отшучивалась, говорила о другом – пока родительница не поняла, что ее «бирючка» так никому и не приглянулась, и ни с кем не сладилась. Немного утешило то, что и Гутрун с ярмарки суженого не привезла. Поворчала для порядку, какие сейчас девки гонорные да переборчивые пошли, на том и закончила опасную тему.

Берта сидела, прислонившись спиной к печи – сытая, умиротворенная, размякшая. Глядела, как мать разбирает ее вещи, придирчиво проглядывая на свет, выворачивая наизнанку, чуть ли не принюхиваясь. Спросила подозрительно:

– А чего это всё дымком пропахло?

Берта зевнула.

– Так на празднике костры кругом, – вот заодно и объяснение, если вдруг на одежде след от искр обнаружится. Она разве о том заботилась, через костер прыгая! Совсем ни о чем не думала.

– О, вот и повязка, а ты говоришь – потеряла! Засунула и забыла, голова твоя дырявая!

Не веря своим глазам, девушка глядела на бережно свернутую налобную повязку: неужто после всего случившегося Эрин отыскал ее, принес, подложил тайком?! Сдержал все-таки слово…

И Берта впервые разрыдалась.

***

Солнце грело вовсю, хотя до конца зимы еще было, ох, как далеко. Снег даже подтаивал на солнечных местах, становился рыхлым, зато ночью прихватывался настом – на счастье не таким толстым, чтобы звери не смогли пробиться сквозь снежную целину. Но ходить на лыжах было трудновато.

Берта прикатила в Краинку на именины Гутрун. Обещали не только пир горой, но и посиделки. К подружке хотелось, на посиделки – нет, но мать с послеярмарочных дочкиных слез приглядывалась с подозрением. Даже рассказ, как они потерялись в метель – в объяснение горьких рыданий – подозрений не слишком снял. Поохала, за голову похваталась, а потом спросила с нажимом: «И больше – ничего?» Так что некогда и негде было рыдать-убиваться, казнить за глупость себя, того – за коварство, за обман. Разве что в лесу: иногда Берта обнаруживала, что стоит, свесив руки, и глядит не понять куда, неизвестно о чем думая, удиравшему зверью на радость. Хотя, конечно, понятно, о чем. Верней – о ком.

Гутрун долго не оставляла ее в покое, с расспросами приставала. Пришлось сказать, что случилась у нее короткая дружба с одним парнем из Высокого, но оказался он не тем, кем себя выдавал – и ведь ни капельки не соврала! Подруга жаждала мельчайших подробностей, но поняв, что не дождаться, прониклась сочувствием к несчастненькой Берте и гневом на неизвестного коварного парня. А Берте внезапно полегчало: может, всего и надо в любовных горестях, чтобы тебя выслушали, поняли, посопереживали – и оставили в покое безо всяких напоминаний о прошлом. Было – и ушло.

Новое случится.

Так она утешала себя, повторяя утро за утром, день за днем, а пуще всего – ночью, пока однажды не почувствовала, что и впрямь ушло. Порадовалась: наконец-то можно вздохнуть свободно!

Рано радовалась.

Потому что однажды на крыльце вновь появилось подношение лесное. Мать, уже не раз заговаривавшая о том, как жаль, что тот добрый человек оставил их без своей помощи-внимания, и всегда при этом со значением посматривавшая на дочь, обрадовалась. Сестренки, хлопая в ладоши, прыгали вокруг лежащего на столе здоровенного беляка. А без сил прислонившаяся спиной к двери Берта глядела обреченно: она ведь только-только перестала его вспоминать! Во всяком случае, вспоминала не чаще нескольких раз за день. А он, выходит, не забыл. И было ему все равно, что его не только видеть не хотели, но и помощь его принимать.

После того ночные подношения начали появляться регулярно. Но как-то странно: то привычно на крыльце, то повешенными на оконные ставни или изгородь, а то и вовсе в снегу за воротами. Берта как-то увидела стоявшего у ограды дедушку. Старик молча указал ей на множество разноразмерных волчьих следов за забором: не иначе, ночью целая стая крутилась, то-то Тур ворчал не переставая… И «подарков» оказалось сразу несколько – все со следами клыков. Берта обмерла, ожидая расспросов или догадок, но вечно молчаливый дед наказал только:

– Матери смотри не говори! – и, сильно опираясь на батожок, поковылял к дому. Никаких вопросов не задавал: наверное, из стариковской нелюбви ко всему новому.

Или видел и понимал куда больше остальных.

…Запахло дымом, послышался ленивый брех собак, и Берта прибавила шагу: сейчас за поворотом откроется Краинка! Там – теплый гостеприимный дом дядьки Вагни, смех Гутрун, накрытый стол, гомон многочисленного семейства…

Так и было – и стол, и шум, и подружкина радость. И подарок от Берты, кружевной платок, был тут же примерен и оказался к лицу, не зря, значит, столько времени над коклюшками зрение портила! Хозяйке Берта вручила меховые стельки для зимних обуток, мы ж не какие-нибудь невежи! Агнета руками замахала, чуть не запричитав: мол, какие подарки, это она сама до конца жизни должна землю под ногами Берты целовать, что вернула ей мужа с доченькой! Девушка даже съежилась от неудобства, захотелось в угол забиться от незаслуженных похвал-благодарностей. Пробурчала, что никакой ее заслуги в том нет, ее опять не послушали, и пир пошел своим чередом.

…Дядька Вагни, сидевший у окошка, встрепенулся:

– Староста куда-то бежит! Случилось что? Пожар?

Акке, и впрямь, двигался по заснеженной улочке без привычной важности, чуть ли не заячьим скоком. Семья переглянулась с приглашенными на день рождения соседями, кинулись наспех обуваться, накидывать одежку: с тревоги или из любопытства за старостой проследить. Берта потянулась за полушубком и замерла от странного и страшного звука – разом, словно давно спетым дружным хором, взвыли все краинские собаки – вой поднимался и поднимался к начавшему темнеть небу, пока не оборвался – тоже внезапно, как по команде. Народ замешкался в дверях, уронившая платок Гутрун спрашивала с беспокойством:

– Что это? Что такое?

Берта знала – что. Как и обменявшиеся взглядами родители Гутрун.

– Эти заявились, – обронил Вагни. Агнета поджала губы и приказала детям:

– Дома сидите! А вы, девки, куда собрались?

Гутрун торопливо дернула Берту за руку.

– Да мы быстренько, мам! Только одним глазком и обратно!

– Нечего вам там делать!

Но подруги уже выскочили на крыльцо вслед за любопытствующими краинцами, пошли меж сплошных высоких (конь не перескочит!) заборов до самой деревенской площади. Только тут Берта сообразила, что ей и впрямь здесь нечего делать (или она по кому-то соскучилась?), и попыталась убраться назад – не тут-то было, люди напирали и прибывали! Поняв, что деваться некуда, склонила голову, надвинув капюшон пониже. Исподлобья разглядывала беседующего со старостой мужчину. Лицо приезжего казалось знакомым. Точно – он разнимал их с Нарроном у коновязи в Высоком! Понятно теперь, почему кони Пограничников его слушались: он просто один из Хозяев.

Волк что-то негромко говорил кивавшему Акке. Остальные шестеро еще не спешились, как бы ожидая команды старшего. Берта исподтишка оглядывала всадников. Нет, нет, нет… и это не он… Один из коней всхрапнул, сдвинулся вперед, ударил передними копытами в утоптанный снег. Седой! Надо было не лица высматривать, а лошадей! Растолкать бы, протиснуться назад между плотно стоявших краинцев, но тогда ее уж точно заметят. Девушка перевела дух. А чего, собственно, она так испугалась? Что ее увидят? И что с того? Заставила себя выпрямиться, поднять голову, взглянуть в лицо своему страху.

Он сидел верхом, перекинув ноги на одну сторону – будто в любой момент собирался спрыгнуть. Пальцы правой руки уздечку перебирали, кулак левой упирался в бедро. Смотрел вниз, на снег, отчего издали его лицо казалось сонным. Да он и знать не знает, думать не думает, что она здесь! И хорошо бы так и не узнал. Берта всё же попыталась ввинтиться спиной в толпу, но в это время всадник вскинул взгляд. Его глаза сразу, безошибочно нашли её среди толпы.

Наверное, он с самого начала знал, еще до появления на площади её… почуял.

Они смотрели друг на друга добрую пару минут, не меньше, прежде чем Берте вспомнился отцовский наказ не смотреть хищному зверю прямо в глаза: а то решит, что это вызов. В эриновском взгляде точно не было ни тоски, ни ласки. Скорее ожидание: да, я здесь, и что ты теперь сделаешь?

Берта опустила глаза, преувеличенно тщательно запахивая свой кожушок: просто замерзла, да. И делать она ничего не будет: ну приехали эти и приехали! Они ее ничуть не волнуют и не касаются.

Кто-то чувствительно пихнул ее в бок, Берта сердито глянула вправо:

– Чего растолкался?

– Гляди-ка, с ними и девка! – восторженно заявил Моди, не обращая на нее внимания: просто так пихнул, от избытка чувств. Выглядывавшие из-за его спины приятели поддержали нестройным «ага, ты смотри, ну и ну…» Старательно минуя взглядом всадника Седого, Берта отыскала глазами ту, о которой говорили. Волчью девушку от остальных Хозяев можно было отличить только по светлой косе, а так всё как у всех: полушубок, мохнатая шапка, меховые штаны, длинный нож на ремне, арбалет, подвешенный к седлу.

Эрин в первую встречу ее тоже принял за парня… Опять начинаешь?!

– Видать, огонь-девка, – со знанием дела вполголоса заметил Моди. – Ух, я бы проверил… есть ли у нее хвостик!

Берта с отвращением оглянулась на похабно заржавших парней.

– Моди, ты бы свой язык хоть иногда придерживал! Смотри, укоротят его тебе… а заодно и то, что пониже!

Старостин сынок с ухмылкой обхватил ее за плечи, близко глянул в лицо.

– Ревнуешь? Не боись, я наших девок ни на каких сучек не променяю, не то, что некоторые…

Прозвучало это с каким-то даже намеком, но Берта вникать не стала:

– Да отвяжись ты от меня!

Из-за тесноты получилось, что не его оттолкнула, а сама оттолкнулась, вывалившись за границу невидимого круга, который никто не осмеливался переступить. Хозяева оглянулись все разом. Где-то за спиной испуганно пискнула подружка. Берта вообразила, какой предстала перед ними: красная от досады на Моди, в не застегнутом кожушке – ага, так торопилась на встречу! – и, уперев взгляд в землю, быстро пересекла площадь. На той стороне толпа была поменьше, девушка, как спугнутая мышь в норку, нырнула сначала в нее, а потом на соседнюю улицу.

Околицей вернулась в дом Гутрун: угощение уже остыло, хозяйка кидалась по окнам в ожидании гостей и вестей. Вернувшиеся возбужденно обсуждали новости. Хозяева охотятся на пробравшуюся сюда заречную тварь, попросились на пару дней на постой; староста их в общинный дом разместил, запросил угощение у сельчан, вот же скряга, общинные деньги, как свои, из кулака не выпускает! Гутрун в подробностях рассказывала ахавшим домочадцам мельчайшие подробности: кто из Хозяев куда глядел, да как себя вел, да какие они все из себя… Берта тоскливо смотрела в окно – не опускайся уже ночь, сейчас бы рванула домой, несмотря на ту самую тварь. Гутрун подтолкнула ее локтем:

– Узнала?

– А? Кого? – Берта испуганно глянула на подружку.

– Ну глухня-я! – добродушно попеняла ей Гутрун. – Говорю, мож, кто из них был на Зимнепразднике? Узнала кого?

– Нет. Никого. Да я к ним вообще не приглядывалась!

Краинка до поздней ночи не спала: таскали угощение в общинный дом. В основном мужики да тетки посмелее. Гутрун с младшими тоже рвалась, еле мать утихомирила. Вернувшиеся докладывали, что приезжие уже раскидали по лавкам свои меховые плащи, спать собираются. Еду принимают как должное, спасибо не говорят, только посматривают, как им горшки да мешки у порога оставляют – дальше-то никто не рисковал пройти, кроме старосты…

Спалось Берте плохо. Вернее сказать – совсем не спалось. Девушка лежала неподвижно, стараясь не потревожить Гутрун и ее разнообразно посапывавшее и похрапывавшее большое семейство. Глядела на лунный свет, пробивавшийся через неплотно замкнутые ставни, гадала, что сейчас эти поделывают: тоже спят или ушли в ночной поиск? И в каком обличье? Говорят, они избегают у людей на глазах превращаться: то ли не хотят, то ли запрещено им. И правильно – увидь она такое сама, от страха, небось, умом бы тронулась… И как это вообще происходит? Больно или все равно, что одежду сменить? Уф, да сколько ж можно?! Берта резко повернулась, накрываясь с головой, и приказала себе сердито: спать!

Приказ подействовал только под утро.

Пока завтракали, Гутрун всячески подбивала Берту пойти еще раз глянуть на приехавших. Или просто по площади прогуляться. После того, как в Высоком побывали, подружка стала смелее и хвастливее: ну Хозяева и Хозяева, чего такого? Не пугают, за косу не хватают, зубы-шерсть у тебя на глазах не отращивают… Агнета головой качала, на слишком расхрабрившуюся дочь шикала. А Берта на уговоры помалкивала-отнекивалась, а потом и вовсе домой засобиралась, хотя должна была пару дней в Краинке погостить. Не только и не столько из-за гостей нежданных-нежеланных, а потому что встревожилась вдруг: ладно, краинцы предупреждены, несколько дней за околицу ни ногой, ни лыжей, а её-то семья ни о чем не знает! Вдруг мать соберется в ближайший лес за хворостом? Или девчонки во дворе в снежки заиграются, а это чудище заречное их скрадет? В общем, когда выложила напредставленные ужасы, даже до слез расстроившаяся подружка согласилась, что домой ей надо обязательно.

В качестве себе утешения Гутрун повела хуторянку все же через площадь. Нагруженная коробом со сластями для малышни и пирогами от Агнеты, с лыжами в руках, Берта брела за принаряженной подругой (вот для кого, интересно?) и только надеялась, что Хозяева уже ушли на свою охоту. На площади было пустынно, лишь на примыкающих улочках шастали группками краинские, с опасливым любопытством вытягивая шеи: на-посмотреть.

У общинного дома беседовали двое: староста и главный над охотниками. Да еще на крыльце сидела давешняя Волчья девица, с арбалетом возилась. Гутрун плелась еле-еле, открыто глазея на Хозяев. Поймав взгляд Акке, Берта быстро поклонилась и наоборот ускорила шаг – а вот ей никакие лишние встречи ни к чему! Услышала за спиной удивленный оклик старосты:

– Девки, куда это вы собрались, а?

Гутрун показала варежкой на Берту:

– Провожаю. Домой, на хутор возвращается!

– Пусть у тебя еще пару деньков погостит…

– Нельзя! – категорически заявил Гэтин.

Берта оперлась лыжами в утоптанный снег. Принялась объяснять, но Волк, не слушая, махнул рукой. Отрезал:

– Сегодня никто из людей за ворота не выйдет!

И отвернулся к старосте. Берта уставилась на него, сцепив зубы. С языка так и рвалось: «а ты попробуй, не пусти!» Ведь попробует. Скрутит, даже охнуть не успеешь! Вроде как покориться, а потом тихонько огородами? А если до того времени маму и девчонок… Берта потрясла головой, выбивая из дурной жуткие мысли – не думать, а то плохое притянешь! Вновь начала объяснять. Но в этот момент старших заслонила невесть откуда взявшаяся спина.

Знакомая спина.

Та, которую Берта везде узнает.

Эрин – вот чего он в Краинке до сих пор торчит, его же чудище в лесах заждалось, скучает! – говорил что-то негромко. Увещевающе. Пару раз махнул в ее сторону; оба, староста и командир охотников, машинально оглянулись на замершую девушку. Гэтин все качал головой, но под конец сдался:

– Если так… Но все равно одну отпускать нельзя! – донеслось до подслушивающих подруг. Берта втянула голову в плечи, зная, что сейчас произойдет. Этот уже и начал:

– Тогда я прово… – но его перебили.

– Я. Я ее провожу, – сказала Волчья девица.

***

Снегу выпало много, поэтому Берта надела лыжи сразу на выходе из деревни. Махнула вперед широким шагом, слыша за спиной глухой неторопливый перестук копыт: Волчица подгонять свою мышастую лошадь не спешила, чему Берта была только рада. Ни глядеть, ни разговаривать с опасной девицей желания не было. Уж лучше добираться до хутора в одиночку, чем чувствовать себя дичью, которой неизвестно почему все еще сохраняют жизнь. Неведомая тварь где еще, а эта уже у тебя за спиной!

– Значит, вот ты какая…

Слова прозвучали, как оклик. Можно, конечно, притвориться, что не слышишь из-за натянутого капюшона и посвиста лыж, но это уж совсем будет трусостью. Уж кем-кем, а трусихой Берта себя не считала. Поэтому замедлила шаг и повернула голову к нагнавшей ее Волчьей девице. Подтвердила:

– Да, я такая. А ты кого другого хотела увидеть?

Та смотрела на Берту сверху, чуть сощурив синие глаза. Сказала с якобы равнодушной ленцой:

– Давно хотела увидеть, на какую человечку запал наш Эрин!

– Да дался мне ваш Эрин! – Берта тут же весь запал растеряла. И так-то не сильна в перебранках (ей-ей, легче сразу по уху съездить, чем придумать быстрый ядовитый ответ), так еще обсуждать свою злосчастную короткую любовь? И с кем – девицей-Волчицей! – Нагляделась?

– Да.

– Вот и славно.

Посчитав разговор законченным, Берта вновь ускорила шаг. Чего в ней рассматривать-то особо! Лицо обветренное, руки вечно цыпками схвачены – в рукавицах с охотничьими орудиями не шибко управишься. Хотя мать заставляет на ночь гусиным жиром мазать, все одно не спасает. Рослая, иных парней на голову выше, да крепкая – прямо хоть паши! Иногда и пахать приходилось, да… Что ж делать, не в семье Владетелей или зажиточных купцов родилась доченькой балованной, в белых рученьках ничего тяжелее пяльцев не державшей! Ну – Берта покосилась на не отстававшую охранницу – не так уж они обе-две отличаются. Волчица тоже не по перинам и девичьим светлицам нежится, все по лесам да границе проклятой с мужиками наравне мотается…

Думалось, теперь до самого дома доберутся в молчании, но спустя недолгое время Волчья девушка заговорила вновь:

– Это ведь ты вчера за меня перед тем недоумком вступилась?

Берта выдохнула с досадой: ну что тебе молча не едется, на лошади своей? Следи давай, чтобы левобережная страхолюдина на меня не выпрыгнула, вот и вся твоя задача! А ведь кругом твердят, что Хозяева не больно-то с людьми разговаривают! Скучно ей, что ли?

Конечно, Волки с их острым слухом услышали всё до единого слова. А коли Моди тут же трепку не задали – так то от презрения или равнодушия. Мол, блей-блей, баран безрогий, все одно тебя обстрижем или на суп пустим! Как понадобится.

– Да он обо всех девках вздор плетет, внимания не обращай! – буркнула Берта

Всадница неожиданно рассмеялась.

– Дай мне волю, я бы выяснила всё про ЕГО хвостик! Думаю, у него он не слишком длинный, раз так много болтает!

Берта невольно фыркнула в ответ:

– Ну так поищи попробуй!

Волчья девица прищелкнула языком, проронив с явным сожалением:

– Нельзя нам людей трогать. Запрещено.

А так ли строго вы запрет блюдете? Очень хотелось спросить об этом, и как наказывают запрет нарушившего… а еще – не случалось ли раньше, чтобы Волк и человечка… тьфу, обычная девушка женихались… или наоборот, парень и Волчица… Ведь замечала на ярмарке, как непривычные приезжие глазели на женщин Хозяев, да и такая болтовня парней тоже не новость. Правда, не столь наглая, почти открытая. Моди однажды точно договорится!

А еще, не накажут ли Эрина за то что он… Ну за то!

Но Берта прикусила язык почти до боли: не след сближаться с Волками, хоть и с девицами! У них своя жизнь, у нее – своя. Людская. Незачем им лишний раз пересекаться.

Привыкать друг к другу.

– Стой! – неожиданно скомандовала Волчица. Еще и рыкнула совершенно по-звериному, когда ее приказ не исполнили мгновенно. Мышастый конь скакнул вперед, запорошив лицо Берты снегом. Девушка пригнулась, собираясь по первому слову (или по собственному разумению) бежать в ту или иную сторону.

Но Волчица опустила вскинутый арбалет, произнесла без малейшего удивления в голосе:

– Наконец-то!

И на почти не видную под снегом дорогу из леса мощным прыжком вырвался всадник на седом коне.

***

– Долго же ты добирался!

Эрин стряхнул с капюшона снег – вместе с капюшоном. Отозвался кратко:

– Задержался.

– Уже поймали? – Девица закручинилась. – Я с этой твоей человечкой все веселье пропустила!

– На тебя веселья хватит. Она деток родила. Штук пять. Четверо разбежались.

– Ага! – мышастая лошадь аж загарцевала от радости своей хозяйки. А может, и сама обрадовалась возможности попасть в зубы или когти левобережных чудовищ – кто их, этих Пограничных коней, знает!

– Тогда хорошо, – деловито сказала Волчица. – Оставляю ее, – кивок в сторону замершей девушки, – на тебя. Где они?

– У каменоломни. Спасибо, Рейна.

– Будешь должен! А ты, человечка, его не обижай!

Кивок сородичу, синий веселый взгляд – Берте; мышастая лошадь взяла с места в карьер вместе с закружившим вокруг нее вихрем и в мгновение ока пропала за поворотом. Берта протерла заснеженные ресницы, осторожно, поверх рукавицы глянула на оставшегося.

Эрин сидел неподвижно. Смотрел пристально – как вчера. По-прежнему спокойно выжидающий, будто и не случилось недавней схватки с заречной тварью. Вот зачем теперь ее провожать, раз чудище убито? Хотя, конечно, остались «детки»… хм. Наверное, лучше не спрашивать, как они выглядят и что могут с ней сотворить.

– Если устала, можешь сесть на Седого.

Голос тоже спокойный. Очень ровный. Со знакомой, рвущей сердце хрипотцой.

Берта молча мотнула головой и сдвинулась с места. Конь безо всяких понуканий и стремян шел с ней вровень, то и дело норовя прихватить зубами то плечо, то капюшон: мол, чего это ты со мной не здороваешься-не знаешься? Всадник его не одергивал, приходилось самой уворачиваться, а то и по заиндевелой морде шлепать. Седой фыркал, мотал головой, и не унимался. Вроде как даже посмеивался на свой, лошадиный, манер над слишком серьезными двуногими.

Эрин заговорил первым:

– Рейна тебя не обижала?

От неожиданности Берта откликнулась машинально:

– Рейна? Кто эта… – сообразив, дернула плечом. Посулила мрачно: – Тот и дня не проживет, кто меня обидит!

– Рейна может говорить неприятные слова. Но она добрая и надежная.

– И еще очень любопытная, – буркнула Берта. – Шибко ей хотелось меня рассмотреть, аж в провожатые вызвалась: «Ой, а кто это нашего маленького Эрина уводит?» – передразнила тоненьким противным голоском, совершенно не похожим на низкий звучный голос Волчьей девицы. – Видно, сама на тебя глаз положила!

Сразу пожалела, что вообще заговорила, но изо рта как будто кляп вырвали, слова так и лились потоком. Кинула вороватый взгляд на Эрина: тот выглядел изумленным.

– Рейна? Да для нее существует один только один мужчина на свете – ее Корнер! Вот за кого она глотку порвет, что Волку, что человеку! А проводить вызвалась, потому что знает, Гэтин мне не разрешит. Вот мы с ней и договорились: от деревни провожает она, а потом я подоспею. Хорошо, быстро с Паучихой управились. Успел.

– А с чего это ваш командир тебе не разрешит? – сварливо, как жена, встречающая подвыпившего мужа, продолжила Берта. Хотя и твердила себе: заткнись уже, заткнись! – Вы же вроде всех людей защищаете!

Эрин замешкался с ответом. Промолвил осторожно:

– Он знает. Про тебя. И меня.

Вот теперь остановилась Берта. Воткнув в снег палки, вскинула голову к осадившему коня всаднику.

– Я смотрю, все всё знают! Ты расхвастался?

Парень ответил с горечью:

– Чем хвастаться? Тем, что лорды против? Что ты от меня отказалась? Нас или заметили в лесу-на ярмарке или… у кого-то слишком длинный язык!

Ну уж точно не у нее! Представилось вдруг, что краинские или родные узнают про… Берта даже голову в плечи втянула.

– Но Гэтину и другим старшим точно приказали за мной приглядывать, – добавил Эрин нехотя. – Даже отправляли в дозоры подальше. Я просил друзей подкидывать вам дичь. Пока сам не вернусь.

В груди зрел нервный смешок, который Берта всеми силами пыталась не выпустить наружу: вот теперь понятно, у кого именно язык длинный! «Друзья, – сказал он своей стае, – подкормите мою девушку, пока я в отъезде». Дурень.

Пути оставалось всего ничего – вон уже и жилым дымом потянуло, скоро будет дом виден.

– Спасибо, – буркнула Берта, упорно глядя куда угодно, только не на «охранника», – что проводил. И этой вашей… Рейне спасибо. На том прощай.

И ускорила шаг, не реагируя на его оклики. Сейчас главное оказаться дома, за дверями, ставнями, надежными засовами, ограждающими от левобережных чудовищ. И правобережных, прикидывающихся людьми, – тоже.

Берта вывернула за поворот – и, как совсем недавно представляла, обнаружила перед собой возвращавшуюся из леса родительницу. Маленькую Линн под вязанкой хвороста и видно не было, словно хворост сам по волшебству на лыжах катился.

– Мама! – ахнула Берта. – Ну зачем ты?..

Родительница от неожиданности тоже вскрикнула, обернувшись так резво, что чуть не завалилась в снег вместе с ношей. Схватилась за обмотанную шалью грудь.

– Ради всех богов, Берта, как же ты меня напугала! Никак не ждали тебя сегодня! Что так рано вернулась?

– Зачем ты опять ходила в лес? – одновременно с ней говорила Берта. – Что, дров мало? У вас все хорошо, никто не тревожил?

– Да у дедушки опять спину прихватило, а я колун даже поднять не могу, – родительница глянула дочери за спину и осеклась. – Это кто?

Забытый провожатый и не подумал остаться на дороге, свернул следом к дому.

– А это… так, попутчик. Мы же уже распрощались, езжай себе! Мама, давай помогу.

Но буквально скатившийся с седла Эрин уже оттеснил девушку, перехватывая вязанку.

– Я помогу… мать. В дом нести?

В свою очередь не обращая внимания на растерянные оклики Берты, двинулся вперед. Родительница глянула ему в спину загоревшимися глазами, поинтересовалась шепотом:

– Кто таков? – и, не дав дочери ответить, потопала в дедовых лыжах к дому. Берте оставалось только с тоской глянуть на Седого – тот переступил всеми четырьмя ногами и насмешливо фыркнул – и отправиться следом. Уже во дворе спохватилась:

– А Тур-то где?!

– В клети твой Тур, – отмахнулась мать. – Сначала за тобой в деревню хотел удрать, а вчера-сегодня как взбесился – аж на дверь кидается. Пришлось запереть.

Двое переглянулись. Эрин отрицательно качнул головой – нет, не наши! – и окинул прищуренными глазами двор и подступающие к дому деревья. Значит, не зря она тревожилась, не зря с Краинки сорвалась!

– Мам, давай скорее в дом…

– Да, заходите! – сказала та, гостеприимно открыв дверь. – Устал, поди, с дороги, как тебя, парень?..

– Эрин, – наклонившись под притолокой, тот перешагнул порог.

Девчонки, месяцами не видевшие чужих, мигом порскнули на печную лежанку. Посверкивали из-за цветной занавески любопытными глазами, толкались, шептались и хихикали. Нежданный гость обвел быстрым взглядом комнату, низко поклонился чинившему сети деду. Потом повернулся и отвесил такой же поклон матери. Ох ты фу-ты ну-ты! Родительница аж зарделась от удовольствия.

– Я Эрин с Высокого. Провожал из Краинки Берту.

Замолчал и стал столбом посреди комнаты. Мать засуетилась, предлагая ему одновременно сесть, подкрепиться и горячего взвара. Спохватилась:

– Ох, а лошадушка твоя! Ее же надо обиходить, в тепло завести! Ну-ка, Берта…

– Не надо, – перебил Эрин. – Седой пока двор поохраняет.

Мать растерялась:

– Это как же?

Берта невольно фыркнула.

– Вот так! Его «лошадушка» нашему Туру ни в чем не уступит. Даже его опасней – у нее, кроме зубов, еще и копыта имеются!

Махнувшая рукой на загадочную лошадь-собаку родительница вновь засуетилась вокруг стола, выставляя полные чашки и кружки, а заодно выспрашивая у «провожающего»: кто, как, откуда. Эрин отвечал кратко. Сирота, живет в Высоком с родственниками, охраняет границу, ездит с поручениями. И не соврал нисколько, не придерешься! Дед посмотрел-посмотрел на гостя молча и опять за свои сети принялся, но Берта заметила, как он наблюдает исподволь, а узловатые пальцы непривычно путают петли…

Дождавшись, когда Эрин опустошит чашку, девушка решительно объявила:

– Ну всё, ему пора, его в Краинке ждут! – и заглушая материно «дай же отдохнуть пареньку, пусть поест, отогреется», выложила про Паучиху и ее деток. Родительница с поднесенной к губам рукой так и осела на лавку – представила, что с ней в лесу могло случиться. Жалко пробормотала что-то о кончающихся дровах, Эрин сразу тут как тут: я наколю! Берта и рта не успела открыть, как гость и родительница оказались снаружи у изрядно опустевшей поленницы; парень взялся за тяжеленный колун, родительница тут же рядом суетилась, поленья подносила.

Девушка поглядела на бдительно бродившего вдоль забора Седого: и впрямь сторожевая собака, только что хвостом не виляет и не гавкает.

Никто ее не слушается. Спустить на них Тура, в самом-то деле?!

Оставалось только махнуть рукой и пойти на завтра готовиться. Перед гостеванием в Краинке Берта ловушек не ставила; проверять некому, а до ее возвращения попавшуюся добычу звери на клочки растащить успеют.

Силки и капканы, как положено, развешены на стенах на деревянных клиньях, брать их следует в холщовых или шерстяных рукавицах – чтобы людской запах не оставался. Девушка как раз проверяла капкан с прикрепленной на вертлюге цепью (уже ржавеет, но все еще рабочий, развести дужки много сил требуется), когда услышала за спиной:

– Вот ты где.

Вздрогнувшая Берта сердито оглянулась на неслышно вошедшего в холодную стайку парня.

– Что ты подкрадываешься, ровно тать какой-то?!

Вернее сказать – дикий зверь! Эрин с любопытством оглядывал охотничье снаряжение; не считая силков, еще отцовское.

– А этот на кого?

– Это… – девушка в замешательстве обхватила капкан, словно пытаясь его спрятать. – Это так… здесь не пригодится.

– Волчий?

Смотри, какой догадливый! Берта отвернулась, вновь вешая капкан на стену. Надо подальше прибрать, чтобы глаза не мозолил.

– Да, здесь не пригодится, – подтвердил Эрин. – Мы договариваемся с волками сами.

Она-то как раз не про волков сейчас думала. Волчьи стаи, даже голодные зимние, обходят Границу стороной, потому что здесь издавна заправляют другие. А вот интересно, сами-то Хозяева пользуются охотничьими ловушками, или так… обходятся?

– Берта, мне пора, – сказал Эрин ей в спину. – Паучата разбежались, надо поймать, пока не выросли. Они быстро плодятся.

Объясняет зачем-то, будто ей вообще есть дело, когда он пришел, куда ушел! Берта, не оборачиваясь, дернула плечом.

– Так езжай давай, кто тебя держит-то!

– Завтра не выходите из дому. Скажу, когда можно.

Он что, еще и завтра собирается приехать? Берта кивнула, по-прежнему деловито и ненужно вертя перед глазами мелкий капкан. Эрин постоял за ее плечом молча – девушка ощущала его взгляд – и так же безмолвно и бесшумно выскользнул наружу. Берта вздохнула с облегчением, оперлась руками о полку. Что ж у нее так все поджилки-то трясутся при разговоре с ним!

Ну да понятно, отчего.

От страха.

Должно быть, от страха.

Ни от чего другого.

Во дворе родительница громогласно прощалась с гостем, вручая еду «на дорожку», еще и старшую дочь-буку попрощаться выкликала. На крыльце весело пищали выскочившие в наспех накинутой одежонке сестрицы. Глуховатого голоса Эрина не было слышно, но Берта выждала изрядно времени, прежде чем выглянуть – чтобы уж точно уехал.

Мать, конечно, принялась бранить «неблагодарную», но перемежала ругань расспросами: откуда парня знает, а какой у него характер, рукастый ли, и что там у него за родственники? Берта отделалась враньем: «первый раз в Краинке увидела», и поскорее нырнула в дом. Выпустила непривычно молчаливого Тура. Тот хоть и выскочил с поднятым загривком и обходил двор гоголем, на прямых ногах, но за уехавшим не кинулся: просто стоял и смотрел в сторону Краинки, внюхиваясь в стылый ветер.

– Этот дяденька такой смешной! – весело заявила Даринка.

– Почему это? – Уж смешным Эрина ну никак не назовешь!

– Он с Туром разговаривал через дверь!

– Это как?

– Как с человеком. Смешно! Говорит: «успокойся, я их не обижу!». А то и просто рычал-скулил. Да так на собаку похоже!

Скорее, на волка. Но, кажется, Тур и на волчьем что-то понял. Или просто озадачился: что такое сейчас было?

В доме Берта не успела даже кожух расстегнуть, как дед поднял голову от своей сети и веско повелел:

– Не знайся с ним.

Родительница аж подскочила:

– Чего это, батюшка? Красивый, здоровый, обходительный, на счету у Хозяев местных – при оружии, Берту нашу проводил! Чем не поглянулся-то?

Но дед уже с головой ушел в свои крючки. Всегда таков: сказал свое слово-решение, а объяснения от него не дождешься.

– Хорошо, дедушка, – легко согласилась Берта. Ворча под нос о старом да малой, бирюках вековечных, родительница с досады загнала полотенцем со двора полураздетых младшеньких.

***

Зверь был совершенно черным и выделялся на снегу, как оскорь в березовой роще. Поначалу невнимательный взгляд и принял его просто за свежий выворотень: недавний сильный буран повалил немало деревьев в лесу.

Лишь когда Тур повернул голову и оскалился, безмолвно подняв загривок, Берта всмотрелась вновь. Похолодела. Паук! Огромный, размером с нее саму, широко расставив длинные мосластые ноги, он совершенно не проваливался в снег. Видимо, очень легкий, несмотря на размеры, машинально оценила девушка. Часть ее безмолвно вопила: «как же так, ведь Эрин сказал, всех уничтожили!», а вторая половина, пытаясь сообразить, есть ли у этой заречной твари глаза, нюх, слух, уже отстегивала и заряжала самострел – очень плавно и осторожно… Но тихий щелчок оплошно сорвавшейся тетивы в тишине прозвучал как команда «ату!» – Паук подпрыгнул, разворачиваясь, а Тур гигантскими прыжками бросился к твари.

Берта застыла, не в силах ни выстрелить, не даже отозвать пса. Так вот, где у Паука глаза и уши… Казалось, кто-то неимоверно могущественный и не менее помешанный взял и втиснул в тело огромного насекомого верхнюю половину тела женщины: запечатанное в черном хитине лицо, полураскрытые нагие груди… Ниже ребер начиналось уже паучье брюшко.

Тур работал как по медведю: облаивал, мечась кругом, пытался делать хватки – его нисколько не смущало, что у этого паучьего «медведя» было слишком много лап. Тварь неуверенно отдергивала от укусов ноги, как будто не очень понимала, что с нападавшим делать. Вертеться вслед за Туром ей не было нужды: у Паучихи было аж шесть ярко-красных, как свежая кровь, глаз и смотрели они одновременно на наскакивающего пса и на замершую в отдалении девушку. Бежать? Куда? К дому? Стрелять? Опять же – куда?

Женщина-Паук решила всё вместо замешкавшейся Берты. Когда Тур ухватил ее за одну из мосластых ног, приподнялась и вонзила в тело собаки передние лапы с изогнутыми одиночными когтями. Пес взвизгнул, но добычи не выпустил, наоборот, пятясь и застревая в сугробах, потащил ее к Берте – давай, хозяйка, теперь ты, я свое дело сделал! Два тела – черное и бело-черное – свернулись в тесный визжаще-рычащий клубок, снег летел во все стороны, словно в глубине его работала взбесившаяся гигантская землеройка.

Берта выстрелила два раза подряд, молясь, чтобы не попасть в Тура; что-то явственно хрустнуло, тварь оставила обмякшего пса – тот, не расцепляя зубов, так и волокся за ней по снегу – и устремилась к девушке. Хоть и кренясь на левую подранную сторону, приближалась Паучиха демонски быстро, совершенно безмолвно и оттого было еще жутче. Не сводя с нее глаз, Берта нашарила в сумке болт (надо было сразу стрелять как по крупному зверю, идиотка!) и даже успела выстрелить – и попасть – прежде чем на нее обрушилось аспидно-черное с кровавыми звездами небо…

***

Шевельнув рукой, Берта вскрикнула – та горела, словно опаленная в огне – и услышала над головой:

– Всё-всё… тише…

Кажется, чудовище сломало ей хребет и ребра – иначе почему она не может ни шевельнуться, ни даже глубоко вздохнуть? Скосив взгляд, девушка, увидела склоненное над ней лицо… знакомое, совершенно белое. Берта шевельнула сухими губами:

– Что?..

Эрин злобно оскалился, процедил:

– Сейчас. Терпи!

Напряженные плечи его дернулись, раздался громкий треск, и невидимый панцирь, сковавший все тело кроме левой «поджаренной» руки, выпустил ее на свободу. Берта продышалась – пахло чем-то незнакомым, резким, вроде уксуса. Села, с изумлением оглядывая разваленный пополам «панцирь»: тот выглядел, как полупрозрачная, похожая на саван ткань, но почему-то твердая. Пришлось повозиться, чтобы окончательно высвободить ноги; «саван» отдавал добычу неохотно, напоследок стащив сапоги. Еле натянув их одной рукой (вторую, горящую и дергавшую, пришлось прижимать к груди, а Эрин неподвижно стоял рядом на коленях, не пытаясь помочь), девушка с трудом привстала – и увидела направленные на нее арбалеты. Вот эти как раз были заряжены тяжелеными болтами – Пограничники, в отличие от всяких неумелых охотниц, не мешкали. Но с чего вдруг они целятся в нее?

– Эрин, отойди от нее, – скомандовал старший.

– Нет.

Парень встал, заслонив собой Берту. Один арбалетчик немедленно сместился, чтобы видеть девушку, и Эрин развел руки в стороны, словно показывая, что он не вооружен.

– Быстрее!

– Она чистая! Я проверил.

Проверил – что? Мысли Берты работали так же медленно, как и занемевшее тело. Она все же догадалась оглядеться. По всему ближнему пространству были разбросаны какие-то черные куски. Присмотревшись, девушка опознала в них останки Паучихи: нога, разваленное брюшко, часть человеческого тела… Два огромных волка сидели по обе стороны взрыхленной поляны неподвижно, как каменные стражи – будто части твари еще могли убежать или напасть. Наверное, они Паучиху и разделали… хотя вон торчат арбалетные стрелки, а здесь еще не вынутый нож: Пограничники бились с Тварью в человеческом и в зверином обличье.

Непонятный спор меж тем продолжался. Прервался, лишь когда повернувшийся Эрин взял Берту за плечи. Сообщил отрывисто:

– Придется раздеться.

Глянувшая на свой располосованный рукав девушка согласилась – да, посмотреть, что там с рукой. Эрин помогал ей. Куртка, потом шерстяная рубаха полетели на снег. Берта уставилась на дергавшую болью руку: раздутая, твердая, бордово-красная…

– Это… что?

– Паук вводит яд, чтобы обездвижить добычу. Не бойся. У нас есть лекарство.

– Она и Тура ужалила, а он… Ты что это делаешь?!

Парень стягивал с нее и исподнее. Стукнувшая его по руке Берта скрутила в кулаке подол рубахи. Эрин выдохнул ей в лицо:

– Они думают, Паучиха отложила в тебе яйца! Могут убить. Надо раздеться, показать, что ты чистая.

Глянувшая через его плечо Берта обнаружила, что Пограничники и не подумали опустить арбалеты, наоборот, стали кругом, сторожа теперь еще и Эрина. И тут до нее дошло, рот наполнился кисло-горькой слюной.

– Во мне?.. – прошептала девушка. – Ох!

И дернула через голову нижнюю рубаху. Крутнула шеей, торопливо оглядывая себя спереди и со спины, взялась за штаны. Только что с трудом натянутые сапоги стащила, приплясывая на одной ноге, вместе с носками, переступила босыми подошвами на сброшенный Эрином полушубок. Парень поднял и развел ее руки в стороны, понудил медленно повернуться кругом, давая всем осмотреть ее. Напоследок прошелся по телу жесткими холодными пальцами – надавил, простучал то там, то сям, больно, сильно. Оглянулся на сородичей.

– Ну? Убедились?

Скрестившая на груди руки девушка видела, как один за другим опускаются арбалеты. Пограничники молча разошлись по поляне, что-то отыскивая и подбирая. От нахлынувшего облегчения ослабевшая Берта чуть не уселась тут же, голым задом на снег – Эрин придержал. Помогал ей одеваться, подавая разбросанную одежду. Хоть бы взгляд отвел, бесстыжий, вяло ругалась про себя Берта – пережитый страх и непрекращающаяся боль в руке сил на настоящую злость не оставляли. Да еще и…

– А Тур-то где?

– Идем, покажу. Но…

– Но – что?

– Ему повезло меньше.

Тур лежал в центре разбросанных останков Паучихи. Белый кокон укутывал его вместе с лапами до самой головы. Пес был еще жив: скосил на подходящую хозяйку испуганный карий глаз и громко заскулил.

– Ах ты, бедняга!.. Надо же его вытащить! Дай нож!

Но Эрин удержал кинувшуюся к собаке Берту.

– Не подходи слишком близко!

Девушка и сама увидела, что «саван» на Туре шевелится, ходит, натягиваясь то там, то сям желваками размером с яйцо. Это…

– Это проклюнувшиеся личинки. Пауки развиваются стремительно. Пока им есть, что жрать, они не вылупятся. Если сейчас вскрыть кокон, личинки посыпятся наружу и наверняка кто-то ускользнет. А собаке уже все равно не поможешь.

Скуление вздрагивающего Тура перемежалось глухим рычанием, клыки скалились: то ли на бродящих вокруг Волков, то ли на происходящее с его телом, глаз жмурился от боли. Берту разрывалась от жалости и неверия.

– Но ты же говорил, у вас есть какое-то лекарство…

– Поздно, Берта. Мы можем лишь убить пса раньше, чем его заживо сожрут изнутри.

Коротко глянув девушке в лицо, Эрин взялся за ножны и шагнул к Туру.

– Нет!

Пограничник обернулся.

– Берта. Поверь. Это…

– Я сама.

Отцовский нож-медвежатник – вот чудо! – все еще был при ней. Девушка опустилась на снег, примостила голову Тура себе на колено – тот из последних своих собачьих сил тянулся к хозяйке. Лизнул руку. Слезы капали на его морду, когда, не слушая предостерегавших возгласов, Берта наклонилась поцеловать сухой горячий нос.

– Прощай. Прости…

И запрокинув ему голову, резко двинула ножом – так резала когда-то летних овец. Острая заточка не подвела даже на толстом подвесе под шеей: короткий взвизг, пес дернулся и затих. Снег под ним быстро подтаивал от крови.

Берта подняла голову, моргая, обвела мокрыми глазами подтянувшихся Пограничников.

– Я же могу его похоронить? Он хоть и собака, но тоже… человек.

– Нет. Надо обязательно сжечь.

Эрин подхватил ее под мышки, оттаскивая от мертвого пса и живого кокона. Опершись об его склоненную спину, девушка безучастно позволила надеть на ноги лыжи. Чтобы сжечь, нужно наломать хвороста, дров… Есть ли у них с собой жаровня с угольком или огниво? Она-то ничего не брала сегодня, не собирались с Туром далеко заходить.

Ни дров, ни огня не понадобилось. Подошедший командир протянул над телом пса руки. С полминуты ничего не происходило, потом кокон пожелтел, почернел и начал с треском расползаться и таять, как снег вокруг. Взметнулось пламя – не желтое и не красное, а какое-то… серое. В следующий миг Берта вскинула руки к ушам – над поляной пронесся просто ввинчивающийся в череп высокий многоголосый визг. Запах горящей плоти, шерсти, тухлятины, и снова чего-то резкого, бьющего в нос, заставил закашляться и отбежать в сторону. Пограничники, наоборот, стянулись ближе, наблюдая за горевшими останками. Вон двое одновременно ударили в снег ножами – значит, какой-то личинке удалось выбраться из огня…

– Кто глава твоей семьи?

Гэтину пришлось повторить вопрос, прежде чем девушка оторвала взгляд от погребального костра Тура, услышала и поняла его.

– Дедушка…

– Веди.

К дому подошли только трое: сама Берта, Гэтин и незнакомый Пограничник. Девушка даже машинально оглянулась, отыскивая глазами Эрина. Тот остался рядом с так и не перекинувшимися Волками, смотрел ей вслед.

Пограничники остановились в воротах, глава отряда приказал:

– Зови.

Но на крыльцо уже вышел дед в накинутом кожухе. С первого взгляда было ясно: знает, что за гости на хутор припожаловали. Корявые пальцы сжимали батог до белизны, седые лохматые брови насуплены. Окинул быстрым взглядом внучку, прижимавшую к груди руку, поискал Тура и нахмурился еще больше.

Гэтин коротко склонил голову.

– Здравствуй, старик.

– Здоровее видали…

– Просим прощения. Не уследили. Ваша девушка ранена, собака мертва.

– У меня только рука немного задета! – поспешно пояснила Берта на взгляд деда. Старик переложил палку из руки в руку и громко откашлялся. Прозвучало это как вопрос или обвинение, глава отряда продолжил:

– Будем год обеспечивать вас мясом – пока не выучите новую охотничью собаку. Староста выдаст зерна и крупы. Вот мазь. Рука отойдет через неделю, но еще с месяц будет слабой. Может быть лихорадка.

Кивнул еще раз, и Пограничники отправились прочь со двора. Берта устало сказала:

– Зайди в дом, дедушка, простудишься.

Села, вернее почти рухнула на обледеневшее крыльцо – высокое, зимой оно стало, считай, вровень со снегом; отстегнула лыжи. Отряхнув их, поставила под крышу. А вот встать уже не получалось. Протянутая рука деда заметно дрожала. Берта кое-как поднялась, проковыляла в дом, поддерживаемая с одной стороны им, с другой – стенкой; ухитрилась даже ни разу не запнуться за высокие пороги. Лишь когда из-за занавески всполошенной мышью кинулась родительница и запричитала, пытаясь одновременно обнять, осмотреть и раздеть, у Берты как будто ноги отстегнулись. Она осела на пол и расплакалась.

***

– Я попросил подсказать людей, у которых хорошие охотничьи собаки. Щенки родятся по весне. Выберешь.

– Хорошо, – вяло сказала Берта, водя пальцем по незамерзшему стеклу. Стайка за домом пустовала – у них не было скотины заполнить все постройки предыдущих владельцев. Внутри имелась и старая маленькая печка; сюда она или дед уходили поработать или просто посидеть в тишине без криков девчонок и бесконечной материнской воркотни. Присевший на корточки Эрин сейчас как раз растапливал печь. Девушка поплотнее запахнула шаль. Хотя обещанная лихорадка, наконец, нехотя разжала свои раскаленные зубы, слабость никак не проходила; работник-добытчик из нее пока никакой. Да еще едва Берта пыталась шагнуть за порог, родительница сразу кидалась в крик: кто этих Волков знает, проворонили одно чудовище, могут и второе!

В сегодняшний приход Пограничника (уже не первый) после долгих попыток зазвать его в дом, мать разрешила выйти поговорить: а то мало ли, осерчает паренек и вовсе ходить перестанет! Правда, предварительно укутала Берту, как капусту, еще всучив с собой чугунок горячего варева: и сама не замерзнет, и дорогого гостя заодно подкормит.

– Как рука?

– Не болит.

– Хорошо.

И без того не слишком разговорчивый Эрин сегодня едва ли тройку фраз сронил. Зато ни минуты на месте не сидел: то в печку заглянет, дров подкинет, щепу настрогает, то в окно посмотрит, то пройдется по просторной стайке, трогая всё на своем пути…

Берта тоже к беседам с ним расположена не была. Удивленная – зачем пришел, ведь только вчера его сородичи принесли обещанную дичь, а значит, и надобность в эриновских «подарках» отпала – тем не менее, вопросов не задавала. Сам пришел, сам и скажет.

– Очень тогда испугалась? – неожиданно спросил парень.

– Еще бы не испугаться! Впервые такое страшилище увидела. Это вы привычные!

– Прости. Пропустили еще одну Паучиху. Не повезло тебе прямо на нее напороться.

– Мне – повезло, – выразительно сказала Берта. – А вот Туру…

– Прости, – повторил Эрин и вновь принялся мотаться по комнате. Помолчав, Берта продолжила:

– А знаешь, что всего страшнее?

Эрин остановился перед ней. Уставился. Глаза мрачные, цвета болотного мха.

– Потом, дома, я представила… Окажись я на месте Тура, ты бы так же убил меня? Перерезал мне глотку?

Сцепивший челюсти Эрин помедлил и коротко кивнул.

– Легко же вы, Волки, – заметила Берта, сползая со стола, на котором сидела, – избавляетесь от собак и людей.

Обычно жесткое его лицо дрогнуло, стало совершенно мальчишески несчастным.

– Берта, ты не знаешь, о чем говоришь!

– Да где уж мне! – Девушка остановилась, когда Пограничник вытянул руку, преграждая дорогу. – Дай пройти.

– Мы уже пытались спасти бойцов, нарвавшихся на Паучиху! Потом перестали, потому что гибли и они, и спасатели.

– И вы просто решили впредь убивать зараженных! Но если есть хоть один шанс…

– Берта, – совсем тихо сказал Эрин. – Его нет. Даже если вычистить из тела всех пауков, человек потом просто сгниет заживо – личинки выделяют соки, которые разъедают плоть до костей… да и кости тоже. Я бы сам в таком случае умолял убить себя прежде, чем меня сожрут заживо. Стать пищей этих тварей…

Берта содрогнулась, представив явственно, что это происходит с ней самой. А потом вспомнилось, как деловито доставал нож Эрин, направляясь к Туру. Вот так бы он шел и к ней… Чтобы прогнать мерзкое воспоминание, прикрикнула:

– А я бы умоляла о спасении, а не чтобы ты меня зарезал! Пусти, не хочу с тобой разговаривать!

Оттолкнула его руку, прошла беспрепятственно до самого порога. И тут застыла, услышав за спиной сказанное обыденно:

– Потом бы я перерезал горло и себе.

***

Вросшая в пол Берта некоторое время бессмысленно смотрела на подернутую куржаком дверь. Потом замедленно обернулась:

– Что ты сказал?

– А зачем мне жить без тебя? – так же просто продолжил Эрин. Похлопал по столу. – Вернись. Надо осмотреть рану. Лекарь передал со мной еще одну мазь.

Девушка медленно возвратилась, опустилась на лавку. Эрин помог ей выпростать больную руку из куртки, стащить кофту. Размотал повязку, осторожно прощупал предплечье. Опухоль и краснота спали, но кожу все еще покрывали красно-белые пятна, а в месте паучьего обездвиживающего укуса – чуть ковырни подсохшую корочку – сочилась кровяная жижа.

– Как лекарь и говорил, – пробормотал Эрин.

Мазь пахла терпко и незнакомо, приятно холодила, вроде и надоедливое покалывание под кожей сразу уменьшилось. Что за снадобья использовал неизвестный Волчий знахарь?

– Спасибо.

Закреплявшие повязку пальцы парня на миг замерли.

– Ты меня еще и благодаришь? – он присел перед Бертой на корточки. Ищущий взгляд метался по ее лицу. Белые зубы оскалены – то ли от беззвучного рычания, то ли от сдерживаемой внутренней боли.

– А что я должна сделать?

– Жаловаться, бранить, избить меня, наконец, – я ведь не справился, не защитил тебя! Если бы не твоя собака…

– Да, я уже поняла, – кивнула Берта, – тогда б вы убили и сожгли меня.

– Ох, Берта! – неожиданно подавшийся вперед Эрин крепко обхватил ее, покачал в объятьях. Девушка даже поежилась от побежавших по коже мурашек, когда он уткнулся лицом ей в шею и горячо выдохнул: – Прости.

– За что?

От Эрина пахло свежим снегом и шерстью (от одежды, от самого?).

– Что не уберег. Не сказал сразу, кто я. Прости, что люблю…

Сжал так, что Берта и вздохнуть не могла. Но отпустил, едва она шевельнулась. Осел на колени.

– Потревожил рану? Извини.

Заглядывал снизу в глаза с таким беспокойством и виноватостью, что рука сама потянулась потрепать по жестким волосам: ах ты, волчок злосчастный… и зачем мы только с тобой встретились? Эрин перехватил ее ладонь, прижал к щеке – колючая; потом ко рту, пощекотал влажным языком; не спуская с Берты глаз, слегка прикусил кожу на ее запястье – там, где билась жилка… Девушка снова поежилась – от неожиданного удовольствия, руку отнимать не спешила. Эрин придвинулся на коленях, взял ее лицо в широкие твердые ладони, коснулся губами ее рта, осторожно, как бы вопросительно: «можно?». Оказывается, все еще помнится: поцелуи, запах, прикосновения друг к другу. Не вспоминала, запрещала себе вспоминать, но какой-то миг – и всё вернулось! Только не хотелось сейчас его нежности, успокоения, утешения. Берта жаждала забыть все разом: кто он, кто она, что случилось в промежутке между теми давнишними поцелуями и этими; и про подстерегавшее в засаде недоброе будущее – тоже забыть!

Девушка вцепилась пальцами в жесткие вихры на его затылке и ответила так жадно и откровенно, что Эрин даже замер.

Всего на миг. Потому что в следующий просто обрушился на нее – больно прижимающим к ребру столешницы твердым телом, исступленными поцелуями, гладящими, тискающими, проникающими под одежду и, кажется, даже под кожу руками… Вслед за пальцами последовали губы, коснувшиеся каждого дюйма, да чего там – доли дюйма ее кожи. Лицо, шея, плечи, грудь, живот – сначала сквозь ткань рубахи, потом нетерпеливо от нее освобожденные. Впрочем, и она сама не отставала, расстегивая, развязывая, стаскивая, сдергивая одежду – с себя, с него… а уж губы и пальцы совершенно бесстыже исследовали его тело, отчего парень вздрагивал и стонал, а то и вовсе… рычал.

Вроде и печка не шибко еще разгорелась, туманно думала Берта, глядя, как Эрин поднимается перед ней во всей своей твердой бесстыдной наготе, а так жарко, аж пар от обоих! Парень меж тем спешно накидал на стол сброшенную одежду – вперемешку свою, ее. Подхватил и усадил, потом уложил на стол Берту, сам вытянулся на боку рядом, закидывая ее ногу себе на бедро. Продолжившиеся поцелуи, ласки, его сорванное дыхание, запах, близость довели ее просто до горячечного изнеможения, и когда, неожиданно резко перевернувший девушку на спину Эрин вошел в нее, Берта приняла его почти с облегчением…

– Сколько же у тебя шрамов!

Эрин изогнулся, рассматривая свое тело так и сяк: как будто ему глаза на самого себя открыли.

– Да не так уж и много. Мне везет. И руки-ноги и все остальное, – он выразительно двинул бедрами, – на месте. Так что тебе тоже повезло.

– Ой уж, повезло, – проворчала Берта, уводя взгляд на греющийся на печи чугунок. – Сам себя не похвалишь…

Эрин склонил голову набок, хитро заглядывая ей в глаза.

– Ну так похвали!

Девушка легонько отпихнула его лицо.

– Еще чего – хвалить тебя! Одевайся скорее, пока не простыл, и есть садись! Нас скоро потеряют, проверять придут… и тебе же еще назад возвращаться!

Наскоро растершийся снегом парень (для нее он растопил снег в маленьком котелке) натянул одежду.

– Поедим вместе.

Берта и оглянуться не успела, как оказалась у него на коленях. Есть и впрямь хотелось неимоверно – наверное, из-за недавних непривычных занятий на этом самом столе. Подумалось мельком: а ведь она теперь не сможет бывать здесь и не вспомнить… Эрин поднес к ее губам полную ложку:

– Ешь!

– Сам ешь… умф… – пришлось прожевать и легонько двинуть его локтем по ребрам. – Не балуйся!

– А кто балуется? Я свою девушку кормлю! – обиделся Эрин, зачерпнувший себе и вновь протягивающий ложку ей. – А вдруг ты похудеешь до моего возвращения? Ну давай, ам!

– Ам… схуднешь тут с вами… сначала ты дичь нам таскал, теперь эта… за Паука плата, прямо можно и силки уже не ставить. Ешь сам больше, говорю!

– Ну, не только я, друзья тоже вас подкармливали.

Как поняла Берта из рассказа, перемежавшегося «ешь давай – нет, ты ешь», часть молодых Пограничников тайно или явно на их с Эрином стороне. Далеко не все из них были равнодушны к своим ровесникам среди людей. Когда по Волчьим кланам разошлась история о запретной любви, многие захотели побывать рядом с затерянным в лесу хуторком – поглядеть на подругу серого брата и оставить свою безмолвную поддержку в виде добычи.

– Вот же, – только и нашлась сказать пораженная Берта. – Какие вы, оказывается… любопытные!

Ухмыльнувшийся с набитым ртом Эрин заглянул в опустевший чугунок.

– Ну, Волки всегда заботятся о своих!

Со вкусом поцеловал Берту в шею, и руки его вновь пустились в путешествие по ее телу – кажется, вновь собрался доказать, что она «своя». Пробормотал:

– А может, я здесь где-нибудь заночую, а ты ко мне потихоньку?

– Еще чего удумал! – Закинув руки ему на шею, Берта расслабилась, отдавшись прикосновениям чутких пальцев. Он склонил голову поцеловать ее обнаженную грудь и вдруг замер. Девушка не успела еще ничего сообразить, как оказалось, что она уже сидит на лавке в запахнутой куртке, а Эрин – у печи, сосредоточенно шурудя дрова в открытой дверце. Через мгновение Берта услышала скрип снега, кашель, и дверь распахнулась. В стайку заглянула родительница.

– Не замерзли еще?

Ну и слух у него! И впрямь звериный… Эрин тут же поднялся.

– Нет. Похлебку съели, очень вкусно, спасибо.

Линн заулыбалась.

– Когда хорошо кушаешь, хорошо и работаешь, так ведь?

Она явно настроилась на долгий разговор и подробные расспросы, поэтому Берта поспешно сказала:

– Мама, ему пора, надо до темноты добраться!

Та всплеснула руками:

– Да куда же ты, Эрин, на ночь-то глядя? Заночуешь у нас, а там…

Парень коварно ухмыльнулся Берте поверх головы родительницы: «а я что говорил!», но ответил:

– Я и так подзадержался. Пора.

Мать брела по двору вслед за ним, сыпля напутствиями, вопросами и приглашениями: Эрин, от вежливости шедший вполоборота, только кивал и на всё соглашался. Отстала уже на тропинке, наказав дочери проводить дорогого гостя.

– Кажется, я ей нравлюсь! – сказал Эрин. Заскучавший собако-конь Седой всё норовил прихватить за воротник то хозяина, то девушку: пора, давно пора в путь-дорогу!

– Нравишься, – согласилась Берта, – пока она не знает, кто ты.

Парень сжал ее в крепких – не вздохнуть – объятьях. Вымолвил убежденно:

– Берта, все будет хорошо!

…Когда ты рядом, когда я чувствую твою силу, тепло и уверенность, мне тоже так кажется – рано или поздно, не мытьем так катаньем… Но вот я остаюсь одна на сумеречной дороге, среди молчащего темного леса и бесконечных снегов, и стынет кровь и ноет сердце…

***

Мать узнала о том, кто таков Эрин, очень скоро.

Слишком скоро.

Линн выбрала день потеплее-посолнечнее, чтобы сбегать в Краинку повидаться со знакомцами, рукодельем обменяться, на людей посмотреть и себя показать; а то считай всю долгую зиму кругом одни и те же лица. Берта проводила ее с легким сердцем, предложила там и заночевать: Эрин утверждает, сейчас в ближнем лесу безопасно; родительница отдохнет-развеется; да и они смогут повидаться без пригляда зорких родительских глаз… Дедушка, правда, все видит и не одобряет, но ничего не говорит, а потому можно притвориться, что не понимаешь укоризны в его взгляде. Хоть и неловко, и на душе иногда кошки скребут, но приходит он, и все на свете забываешь, таешь в сияющих серо-зеленых глазах, плавишься в объятьях, сгораешь в огне сильного тела… И воскресаешь – счастливее, уверенней, сильнее…

Они возвращались домой на закате, взявшись за руки, размякшие от любви, беззаботные и счастливые, то и дело беспричинно смеющиеся. Берта с удивлением увидела бредущую по двору родительницу: та шла, понурившись, по-стариковски волоча ноги – притомилась в дороге?

– Мама! Ты уже вернулась? Почему рано?

Обычно такими словами встречали ее саму. Родительница сильно вздрогнула (не слышала их приближения?), порывисто обернулась и, не удержавшись на ногах, с размаху рухнула на заснеженное крыльцо. Молодые люди бросились поднимать: Эрин успел первым, подхватил под локоть, но Линн неожиданно принялась вырываться, отпихивать его свободной рукой, отчаянно причитая:

– Ох, нет-нет, не трогай ты меня, за-ради всех богов!

Вставать тоже не пожелала: когда Эрин растерянно отступил, дочка только и смогла, что усадить ее попрямее, опустилась напротив на корточки.

– Не ушиблась? Ты чего такая? Устала? Расстроил кто?

Родительница схватила ее за рукав, придвинулась, горячо зашептала, косясь на парня:

– Скажи ты этому… пусть уходит… пусть скорей уйдет со двора и больше никогда не возвращается!

Берта пока еще не понимала. Бросила быстрый взгляд на Эрина – конечно, тот все прекрасно расслышал, вон еще подальше отступил, стоит у самого забора, нахохленный, как побитый пес.

– Да что случилось? Чем тебе Эрин-то не угодил? Мама, ты толком скажи!

Мать в нетерпении махнула на нее рукой в вязанной самой Бертой варежке:

– Скажу всё! Только пусть он уйдет поскорее! Давай, выпроваживай!

Берта поднялась и пошла к Эрину, на ходу растерянно разводя руками.

– Не знаю, что-то, наверное, в Краинке приключилось…

– Мне все равно уже пора, – перебил он.

– Доброй дороги, и смотри мне – поосторожнее с этими тварями, ты нужен целым и здоровым!

– Бе-ерта! – донеслось с крыльца. Обниматься при родительнице было совершенно не с руки, поэтому Эрин только коротко коснулся ее плеча, обронив при этом:

– Береги себя. Она узнала.

– Что узнала?

Но Пограничник лишь молча поклонился Линн (та тут же отвернулась) и направился прочь по тропинке среди снегов.

– Поди сюда!

Берта оторвалась от забора: хотя бы взглядом Эрина проводить! Мать огорошила ее сразу:

– Чтоб и духу его здесь не было!

– Да что… – и девушка осеклась, поняв слова Эрина «она узнала!» Все же довыговорила: – Что ты на него ни с того ни с сего взъелась? Сама же нахваливала и прикармливала!

– Ни с того ни с сего? – родительница поднялась и стала на крыльце. – Конечно, хвалила, ишь, как притворялся! Я же не знала – кто он! Расхвасталась! Ах, я дура старая да болтливая!

Уж очень Линн желала похвалиться перед краинскими знакомцами: во-первых, тем, как их чуть Паук не сожрал, и за то им теперь Пограничники дичью платят; а во-вторых, как дочке повезло – хаживает к ней хороший да пригожий паренек! Откуда? С самого Высокого частенько наезжает, провожал ее в прошлый раз из Краинки, Эрином кличут! Не видали-не слыхали разве?

Старшие не слыхали-не видали, только плечами жали, а вот у кое-кого из младших память, на беду, оказалась куда крепче.

– Э-эрин? – сообразил старостин сынок Моди. – Знаем, как не знать! Еще с Зимней ярмарки в Высоком знаем!

Не успела обрадованная родительница вновь приступить к славословию захаживающего к ним ухажера, как огребла по полной. Рассказали ей, КТО таков тот «славный паренек» на самом деле. А провожал он дочку до хутора по приказу начальства своего. И на ярмарке постоянно вокруг Берты ошивался и даже через костер вместе с ней прыгал!

Да, отстраненно подумалось девушке, значит, как ни был Моди тогда пьян, а все же запомнил имя-лицо своего «обидчика». И в Краинке не только на Волчью девицу поглядывал, но и Эрина изучал и выводы делал… А тут еще и родительница со своей похвальбой!

Конечно, поначалу Линн все отрицала, руками махала; после ужаснулась, потом и вовсе со стыда сгорела, сразу домой отправилась, хоть и уговаривали остаться…

– …а сами-то, поди, смеялись надо мною вслед и языками чесали!

У дочери тоже язык зачесался сказать, чтобы родительница сама свой язык иногда придерживала. Промолвила ровно:

– Ну что ж теперь поделать. Пошли в дом, а то замерзнешь.

Линн на нее глаза круглые вскинула, за грудь схватилась:

– Так ты что… все знала? Ты и впрямь… с ним? С волком-то?!

Берта промолчала – но молчание сказало матери куда больше слов: та закинулась, ногами задрыгала, заголосила, как по покойнику:

– Это что ж такое делается?! Моя доченька, кровиночка моя, с Волком, со зверем колдовским слюбилася-а! О-ой, позор-то какой, ой, что ты только наделала-а-а!

На вопли выскочили перепуганные девчонки с дедом. Вместе подхватили заходившуюся в плаче-крике Линн, утащили в дом. Растерянная Берта то воды матери подносила, то пыталась уложить на кровать, уговорить-успокоить – бесполезно, родительница вся извивалась, вырывалась, отталкивала, по лицу-плечам ее хлестала, и уже не причитала, а попросту выла, выкрикивая бессвязные обрывки фраз. И все это длилось и длилось до тех пор, пока…

– ЦЫТЬ!

Вздрогнувшая Берта отпрянула. А дед еще раз с силой шарахнул батогом по спинке кровати – как ни та, ни палка не треснули! – и вновь прикрикнул:

– А ну, замолчи, дура!

Родительница как по волшебству умолкла, прижав ко рту ладони: только вздрагивала да судорожно вздыхала, глядя на свекра круглыми мокрыми глазами. Берта и сама забоялась непривычно грозного, даже как будто ставшего выше ростом деда. Тот еще сноху и огрел пару раз по бокам – правда, куда с меньшей силой. Мать побоялась даже вскрикнуть, только выдавила тоненько, как девочка:

– Батюшка… меня-то за что?!

Дед ткнул палкой в сторону Берты. Отчеканил:

– Ты ей мать потому что! Говорил же – не приваживай!

– Да если б я только знала!

– Языком меньше трещи повсюду! Кто кого еще позорит! И нечего тут рыдать, будто помер кто… Всем спать! Живо!

И ушел за свою занавеску, так резко ее задернув, что один угол сорвался с петель. Берта явственно увидела в глазах матери ответ: «Ох, а лучше бы померла». Но родительница, конечно, такое не смогла вымолвить, да и в себя уже пришла, устыдилась собственной недоброй мысли. Не глядя на дочь, тоже задернула кровать, повозилась и затихла, то и дело шмыгая носом и горестно, длинно вздыхая.

Берта проведала притихших на печи сестренок (те испуганно таращились, но не плакали) и, со стуком закрывая за собой двери, вышла вон. Встала посреди двора, запахнув платок и скрестив на груди руки, уставилась в ночь. Ночь глазела в ответ прищуром месяца, потаенно ухмылялась темнотой леса, покачивала укоризненно, как пальцами, ветками деревьев, с глухими хлопками роняя с них снежные шапки. Во всем-то она виновата! И в любви к… нелюди, и что мать со своей ненужной похвальбой опростоволосилась, и что краинцы теперь над ними смеются да осуждают. Ну, и что теперь делать?

А ничего!

Не собирается она от парня любимого отказываться… пусть тот даже и Волк. И раздумывать нечего. Он-то от нее не отказался, хотя Волчьи лорды против, и большинство стаи, и вообще любовь с человеком немыслима! Еще и она сама его прогоняла, видеть не желала. Не бросил, трудностей-осуждения не испугался.

Родительницу Берта знала хорошо: та хоть и гневается, и кричит, и с тумаками иной раз кидается, да только со временем успокоится, и, если не одобрит их с Эрином любви, все одно смирится-притихнет. А вот с дедушкой как? Дед – кремень. Как решил, так оно и будет, не отговоришь, не свернешь, такая порода.

Но – Берта подняла голову, подставив лицо белому мелкому снегу, сыпавшемуся, кажется, с самой луны – порода-то у них одинакова!

***

Через пару суток случилась первая пакость.

Само собой, мать с Бертой не разговаривала, и дедушка целыми днями торчал снаружи якобы по делам, а по сути: «глаза б мои тебя не видели!» Только и оставалось, что усердно скоблить дом, скотину обихаживать, да чистить снег в ожидании, когда семья успокоится-смилостивится. Но это все было хоть и неприятным, но ожидаемым.

А не тем, что обнаружила Берта однажды поутру. Передернувшись от не спадшего еще ночного мороза, рассеянно окинула взглядом двор и вздрогнула. Вгляделась: серый зверь – собака?.. или волк? стоял у ограды. Не спуская с него глаз, Берта нашарила за косяком топор, перехватила сподручнее: так-то лучше! Сначала свистнула, потом окликнула, пошумела, ногами потопала: зверь оставался совершенно неподвижным, будто к месту примерз. Девушка начала осторожно приближаться, взяв топор наизготовку, а в уме близкую спасительную дверь держала.

Что за?!. Берта опустила оружие и выпрямилась, широким шагом подходя к… чучелу? Точно, чучело, которое за зверя можно было принять только в сумраке и с перепугу. Девушка сердито дернула «собаку» за шерсть – шкура осталась в руке, обнажив каркас из сколоченных палок, должных изображать тело и лапы. А шкура – Берта покрутила так и сяк, рассматривая – шкура все же волчья, но очень старая, в проплешинах и дырах от моли и древности, ломающаяся в пальцах…

– Ты гляди! – крикнул кто-то молодой и невидимый за сугробами и деревьями. – Кинулась со всех ног, как к родному! Что ж не целуешься-не милуешься со своим чучелом волчьим?

– Ах, вы ж!.. – прошипела Берта, не на шутку замахиваясь топором – и бросила бы, если б не побоялась, что найдет его уже только по весне. Хоть по голосу и не опознала, но не сомневалась, что развлекается Моди со своими прихвостнями.

Дружный хохот нескольких глоток удалялся. Берта дернула еще не расчищенную от снега калитку, собираясь кинуться за шутниками в погоню. Ох, и задаст она им сейчас трепку!

Оглянулась на оклик и остановилась. Дед добрёл, поглядел на скинутую на ограду волчью шкуру, машинально, как только что она сама, потеребил. Со вздохом оглядел из-под бровей окружающие безмолвные сугробы – гогот доносился уже издалека. Буркнул:

– Ну их. Плюнь, – и, хозяйственно забрав деревянный каркас под мышку, побрел к дому.

Медленно остывая, Берта сердито подобрала шкуру – поди, еще со старого жительства кем-то привезенная, вряд ли кто осмелится здесь бить волков, Хозяев гневить. Чуток позлорадствовала, представив, как пожалуется на шутников Эрину – а пусть-ка пуганет их! Но признала со вздохом, что делать этого не станет: с дураками свяжешься, сам дураком окажешься! Пусть он со своей волчьей родней разбирается, а она уж как-то разберется с людской…

***

Пришел Эрин. На двор заходить не стал: маячил перед окнами, пока Берта не углядела и не кинулась опрометью наружу, не слушая окликов и брани матери. Дабы не раздражать неприветливых родственников, двое ушли с глаз подальше.

– Сильно ругались? – сочувственно спросил парень. Берта пожала плечами. Сейчас, когда он рядом, недовольство семьи и проделки краинских пакостников казались неважными, далекими. Тем более, Эрин всё норовил коварно согреть руки у нее за пазухой, а уж на поцелуи и вовсе не скупился. Как и она, впрочем. С сожалением вспомнились пустующие сараи рядом с домом…

Эрин оторвался от нее с большой неохотой.

– Я попрощаться. К утру придется уехать на заставу на Черной речке.

Берта, наоборот, вцепилась сильнее.

– Куда? Надолго ли?

– Дальний пост. Там мало бойцов, а сейчас самый Звериный сезон. Оголодали в конце зимы. На пару-тройку недель.

– Ох…

Тут на денек расстаешься, уже душа не на месте! А там еще и эти твари колдовские!

Эрин отвел с ее лица выбившиеся из косы волосы.

– Не печалься. Я же знаю, ты меня ждешь, значит, скоро вернусь!

Хоть бы…

– Попрошу, чтобы вас проведывали-проверяли. Заходить не буду, чтобы твоих не сердить. Вот, передай матери и сестрам подарки. – Эрин улыбнулся. – Будем вести терпеливую осаду. Не придумал, что подарить твоему деду, может, крепкую палку вырезать?

– Вот как раз этой палкой он тебя и огреет!

– Ничего, я тоже крепкий, выдержу!

Дома родительница ожидаемо забранилась, собралась выкинуть из дому эти и прошлые приношения Эрина – даже вырезанные им из дерева игрушки для сестренок. Берта отбила. Еще и накричала на мать: ты же сама готова дочь-бесприданницу сбыть хоть куда кому угодно, а тут всё честь по чести, а ты выкупом-подарками брезгуешь!

Уволокла свои сокровища в мастерскую. Потом потихоньку игрушки девчонкам вернет. Разобрала принесенный Эрином кожаный кошель. Нитка янтарных бус, тончайший платок–паутинка с незнакомыми узорами, широкий браслет с лунного серебра – похоже, мужской, но и на ее крупную руку – примерила – тоже пойдет. А вот и сережки: уши проколоть, что ли? Или матери отдать? Вот не видела та, как увидит, может, меньше браниться будет, ведь и впрямь настоящий выкуп! Погрустив над подарками, засунула кошель на самую высокую полку – никто из малорослой семьи его не увидит-не достанет.

***

Разбираться с людьми получалось не очень. Пакостники гадили чаще в темень – Берта уже и вставала пораньше, и у окна ночью сторожила, а озлившись, собралась вообще наставить капканы или засесть в ближнем сарайчике с самострелом. Дед строго-настрого запретил: мол, надоест этим пустоголовым, сами перестанут. Берта нехотя согласилась. Оба знали, что до самых весенних работ безобразники не успокоятся – ну что делать здоровенным дурням долгими, похожими один на другой, зимними месяцами?

Но через пару недель Бертино терпение лопнуло. Собралась в один миг, не слушая ни увещеваний оробевшей перед ее грозным лицом матери, ни выразительного покашливания деда. Кроме неизменных самострела с ножом еще и волчий бич заткнула сзади за ремень. Отец научил, как в Сунгане зимние путники отбиваются им от оголодавших волков, но и против краинских пакостников кнут пригодится – ух, попадись они только на глаза! Не пожалеет-не пощадит!

Даже солнечный день, беззаботно купавшийся в искрившемся снегу, не радовал. Как и ветерок, уже несущий на своих крыльях запах близкой весны. Какое там «близкой» – впереди еще месяц зимы, а потом месяц жестокой борьбы, кто кого, наконец, пересилит! Глаза сумрачно глядели на дорогу, а в голове тяжело бились слова, которые она скажет Акке – кому, как не старосте, к порядку людей призвать, собственного сынка-лоботряса утихомирить!

С трудом сдвинула створку тяжелых деревенских ворот, лыжи оставила тут же, у забора, пошла размашистым шагом по утоптанным краинским улочкам. Встречные, кто кивал в ответ на ее приветствия, кто нет, но всё отчего-то молчком, без привычных окликов-расспросов: «Как там у вас на хуторе? Как мать с дедушкой? Надолго ли к нам?».

Оглядываясь, девушка видела, что сельчане останавливаются и смотрят ей вслед. Переговариваются, обсуждают. И осуждают, надо думать.

Староста Берту в дом не пустил. Стоял на крыльце, ее поджидая – у вестей ноги куда людских длиннее и быстрее. А она привела за собой и людей, сама того не желая: хотела ведь только со старостой говорить, может, еще с родителями парней, что над ними так недобро потешаются.

Акке слушал, до самого конца не перебивая. От его молчания и жадного, неодобрительного внимания сельчан за ее спиной гневные и справедливые слова, которые Берта несла в себе всю дорогу, вдруг превратились в путанные жалкие сетования глупой и вздорной девки. Да еще и староста выдержал долгую тяжелую паузу, рассматривая ее из-под седых насупленных бровей. Берта уже и не знала, как теперь поступить – то ли поклониться да уйти, то ли стребовать: что делать-то будешь, дядька Акке?

– Я тебя услышал, – наконец сронил староста. – Ступай себе.

Девушка переступила с ноги на ногу и громко спросила:

– Так окоротишь своих парней?

Староста поверх ее головы окинул взглядом собравшихся краинцев. Усмехнулся в седые усы:

– Еще чего не хватало: в детские потешки вмешиваться! Я, что, теперь и годовалых младенцев разнимать должен? Подумаешь, невидаль: шутят себе парни, дело молодое…

Берта крепче утвердилась посреди двора, сказала угрюмо:

– Всяким потешкам границы бывают! А эти ваши… шуты границ не имеют. Укороти их, староста, прошу.

– Сказал же, ступай! – уже прикрикнул Акке.

Глаза Берты встретились с его недобрыми бледно-голубыми, и девушка вдруг поняла: не будет «шутникам» укороту. Как бы теперь еще хуже не стало. Заявила, старательно контролируя свой голос, чтобы не закричать, а пуще всего – не разразиться постыдно слезами бессилия, вон уже, жгучие, к глазам подступают:

– Ну так я тебя тоже услышала, дядька Акке! И говорю как на духу: ежели кто к хутору опять с обидным делом придет, быть ему битым или того хуже! Капканов у меня на всех хватит, так и знай.

Поклонилась наскоро, повернулась и пошла сквозь расступавшуюся неохотно толпу. Ропота, окликов и возгласов старалась не слушать, хотя уши все одно выхватывали: голь перекатная… неблагодарная.. гляди, какая выискалась… бесстыжая… И тому подобное, еще и сквернее. А вот слова старосты услышала так ясно, словно он сказал ей в самое ухо:

– Будет знать, перед кем подол задирать!

Сказал – как по щекам отхлестал! Лучше бы и отхлестал. Берта голову повыше вздернула и ступила за ворота. И тут народу – вся деревня сбежалась, что ли, на нее поглазеть, как на акробатов заезжих? Девушка рыскнула взглядом по лицам, ища Моди со-други: нет как нет, видать, отсиживаются до поры, выжидают сло́ва старосты. Вот он и сказал…

Берта направилась было на выход из деревни, но решила к Гутрун завернуть: когда еще в Краинку теперь наведается? Без великой надобности – точно никогда! Пусть подружка теперь сама к ним на хутор прибегает.

Гутрун увидеть не удалось. Возле запертых ворот поджидала Берту подружкина мать в наброшенном на плечи платке.

– Доброго здоровья, тетя Агнетта! А Гутрун дома?

– На что она тебе вдруг? – процедила хозяйка. Берта опешила:

– Ну как же? Повидаться!

У Агнетты руки на груди скрещены, губы поджаты.

– Некогда ей с тобой видаться! Дела у нее.

– Да я ненадолго, просто словом перемолвиться, – сказала заробевшая Берта.

– И болтать ей некогда. Ступай отсюда за-ради всех богов, не рады тут тебе! Иди-иди, не позорь мою девку, и так ей уже в деревне проходу нету! – повернувшись, скользнула в ворота. Было слышно, как с той стороны упал тяжелый засов.

Этот лязг так и стоял в ушах, когда Берта брела обратно на хутор. В Краинку так летела на крыльях праведного гнева, а возвращалась, будто на лыжи толщи снега налипли, а на плечи навалился невидимый, но все равно неподъемный груз обиды и беспомощности. За что все они с ней так? Что она им сделала? Чем навредила?

Бесстыжая. Неблагодарная. Уходи. Тут тебе не рады.

За что?!

Когда на присыпанную снегом утреннюю лыжню вышли четверо, даже не вздрогнула, только и подняла устало голову на издевательский возглас:

– Так-так-так! И кто это тут у нас? Волчья подружка?

***

Вот и Моди. Вовсе не отсиживался он в доме, а, заранее зная ответ батюшки, ей наперерез двинулся. Берта окинула взглядом его дружков: вот и пришлось с вами, поганцами, лицом к лицу увидеться, теперь-то я всех запомню!

– Ну что, поговорила с моим отцом? – меж тем продолжал Моди. Подбородок задран, усмешка самодовольная, пальцы заткнуты за цветной кушак – ровно на праздник вырядился. – Все поняла?

– Поняла, – вздохнула Берта.

– Дошло, что не будет тебе от людей ни помощи, ни прощения?

– И это дошло, – согласилась Берта устало. Что надо-то? Позлорадствовать? Ну так радуйтесь, пока не треснете! Мне от того ни холодно ни жарко, лишь бы ваших рож век не видеть! Ее равнодушная покорность мыслей не выдала, а парней изрядно взбодрила. Загоготали, друг на друга довольно поглядывая: ай, молодцы мы!

Моди шагнул ближе, небрежно пальцами ее подбородок вздернул:

– Знаешь, что сама во всем виновата? Сама все заслужила? Найди хоть одного, кто похвалит, что с Хозяевами связалась! Думала, теперь легче жить будет? А вот накося выкуси! Ты либо со зверями, либо с людьми!

Рауд, наилучший дружок Моди, вновь разразился смехом:

– А ежели тебе все-таки без зверя невмоготу, можешь взять моего дворового кобеля – знаешь, какой у него здоровенный? Все течные сучки в очередь выстраиваются!

Вновь жеребячий хохот. Берта опять вздохнула: как же вы мне надоели!

Под мышку Моди сунулся самый мелкий из приятелей, такой неприметный и все время на подпевках, что Берта постоянно забывала, как его зовут: Арсун, что ли… Спросил с живым любопытством:

– Ты с ним, поди, по-всякому любилась? И как тебе оно лучше – с парнем или с волком?

Сын старосты отпихнул его:

– Да кому это интересно? Пусть лучше с нашими сравнит! Поймет, чего теряет!

И, поддернув полу тулупа, начал не спеша развязывать завязки штанов: пальцы расправляются с одеждой, а сам неотрывно за ней наблюдает. Отскочивший Арсун облизнул губы, бесцветные его глазки возбужденно перебегали с приятеля на девушку. Та и оглянуться не успела, как зашедший за спину долговязый Рауд выхватил у нее из ножен нож.

– Пусть у меня пока побудет! Чтоб не мешался.

Четвертый – Грег, кожевенника сын – спросил вроде бы спокойно, но голос предательски дрогнул:

– А ежели она своему волчку пожалуется?

– И чего? – лениво вопросил Моди. – Он сегодня здесь, а завтра на Обсидиане! Ежели нужна была девка, сразу бы с собой забрал! Да и не всё стоит шерстяному полюбовнику рассказывать, правда, подруга?

Еще и подмигнул ей. Берта окинула взглядом вставших кругом парней. По очереди встряхнула ногами, проверяя крепления лыж. Правда хотят ссильничать или попугать решили, она не знала, и выяснять не собиралась. Усталое равнодушие сменилось растущей злой радостью: хоть что-то, но она может сделать!

– Да, – сказала девушка и улыбнулась до того широко и солнечно, что Моди от удивления даже со своим показательным раздеванием замешкался. – Давайте-ка я вас с ним сравню!

Дома Берта рассказала старшим все, ничего не утаивая. Ну, разве что слова, которыми награждали ее добрые краинцы, опустила, сказав только: «бранили». И о парнях, подстерегших ее в дороге, тоже сказала, имена перечислила. Вот тут издевок не утаила – чтобы знали, если вдруг нагрянет разгневанный из-за своего драгоценного дитятки староста. Родительница поначалу охала да ахала, стонала: «Ну зачем ты туда пошла, я же тебе говорила!», а потом и вовсе смолкла. Рассказ закончился, в доме воцарилось молчание. Мать, зажав рот рукою, стреляла испуганными мокрыми глазами то на стоявшую перед ними дочь, то на хмурого свекра. Дед разжал пальцы, сжимавшие костлявые колени, спросил:

– Живы хоть?

– Да…

…В тесном кругу бич не помощник – плеть перехватят, размахнуться не успеешь. Пришлось оттолкнуть одного из дружков, скользнуть в сторону, а там уж… Щелчок – бич выхватил из руки только что хохотавшего над завалившимся в снег приятелем Рауда, вернул ей верный нож. Вспомнился отцовская наука, все детство-отрочество сначала игралась, а потом всерьез училась подсекать ноги-лапы, выдергивать из стада сбежавшую овечку или упрямого телка. Как сейчас, обвив арсуновскую ногу, бич дернул парня, уронив его в глубокий снег. Следующим порвал ремень на только поднявшемся Греге – передай своему папаше, что выделка плохая! – парень охнул, опустил голову, растерянно оглядывая распахнувшийся кожух.

Берта повернулась к Моди, чувствуя, как улыбка к лицу просто прилипла – не отдерешь, не разморозишь. Выговорила такими же онемевшими губами:

– Вольно же вам, орясинам здоровым, потешаться над девкой с матерью-вдовой, немощным дедом и сестрами-малолетками!

– Так мы же шути-или! – проныл из снега Арсун. – А ты мне чуть ногу не оторвала!

– Не скули! – одернул его Моди. – Еще подумает, мы вчетвером одной девки испугались! – А ведь боишься! Хорохоришься, отцу подражая, но про свои штаны разом позабыл и, глаз с «девки» не спуская, пытаешься нащупать что-то в заплечном мешке – нож? Самострел? – Ты, сучка волчья, только посмей еще раз замахнуться!

А вот это ты зря-я… Рука сама повернулась, разворачивая бич с тяжелой металлической оплеткой на подвесе. Берта только и успела в самом конце движение подправить – иначе бы красивое лицо Моди пополам развалило. А так только клок со щеки вырвало, и то – кровь потоком…

– Живы, – повторила Берта.

– Что делать-то будем, батюшка? – простонала родительница. – А коль и впрямь хутор пожгут, как обещали? Ох, не жить нам здесь больше, не жить…

– Что делать, что делать… – Дед с усилием поднялся, походя потрепал внучку по опущенной упрямой голове. – Теперь уж ничего не поделаешь. Теперь, дитятко, держись своего!

Ночью Берта лежала без сна, раз за разом прокручивая в уме длинный и трудный день: где ошиблась, что сделала не так или не то сказала? А выходило всё одно: ничего. Даже если бы не пошла сегодня правды искать, Моди с дружками наглели бы день ото дня все больше, и неизвестно, до чего доигрались. А Краинка и без Бертиного посещения уже повернулась к хуторянам задом.

Так что теперь остались они у себя одни. И еще Эрин. Скорее бы только вернулся! Еще неделя…

…А ведь не видела она его никогда во втором, волчьем, обличии! Как-то, решившись, попросила показаться, и парень вроде бы даже обрадовался, а потом подумал и отказался: мол, напугать боится. Попозже. Как Берта совсем к нему привыкнет.

Дурачок. Тут люди куда страшнее волков.

И даже оборотней.

***

Дедушка умер тихо.

Просто лег и утром не проснулся.

Родительница то рыдала: что же теперь с нами будет, без единого мужика в доме, и обратной дороги нет, и Краинка теперь не захочет помогать! То тормошила молчавшую Берту, упрекая в бессердечии (даже слезинки не обронила!), обвиняя в смерти деда: конечно, поглядел-поглядел на поведение внучки, на то, как семью ославила, старое сердце и не выдержало, глазоньки закрылись, не в силах этот стыд-позор видеть! То переходила к более практическим вещам: как же хоронить-то его сейчас, до земли снега в человечий рост, и сама земля твердая, как камень – и тогда уже принималась упрекать мертвого свекра. Раз уж решил окончательно помереть, не мог хоть весны дождаться, не причинять им лишних хлопот?! Хотя, конечно, с такой-то внучкой…

И так по кругу.

Берту ее причитания и упреки мало трогали – после первого раза она их попросту перестала слышать. Ну кричит мать, ругается, плачет: так ей от того легче. Пусть. Сама сидела часами в холодной клети, куда вынесли тело дедушки, глядела то на него, то в маленькое оконце, в котором было видно одно лишь белое небо. Трогала ледяную руку: по-детски чудилось, что он вот-вот шевельнется, глаза откроет, вздохнет-закряхтит привычно… Хотя дед всю жизнь был молчуном, а под старость, после смерти сына, иногда по нескольку дней ни словечка от него было не дождаться, Берта знала – очень он любил ее, свою первую внучку.

Как и она его.

Учил всему, не разбирая, чья это работа, девчачья или парнишки, но надрывать живот не давал: когда еще в силах был – сам вставал взамен, когда ослаб – просто гонял от самого тяжелого, берег. Скупая похвала, лакомство в кулаке, украдкой; ладонь на затылке – высшая похвала; взгляд из-под бровей – все ли у тебя, внуча, в порядке? А уж редкая улыбка – и вовсе за счастье…

И кто теперь ей так улыбнется?

Всхлипнув, девушка решительно смахнула слезы. Еще надо гроб сколачивать, пусть никогда не приходилось этого делать, и хорошо бы никогда больше не пришлось, но не класть же деда в его любимую медовую колоду!

Мать подхватилась в Краинку, хотя теперь уже Берта отговаривала: ускользнула тайком-тишком. Когда девушка зашла в дом погреться, сестренки хором объявили: «а мама в деревню побежала!» Ой, зря, без пользы, подумалось Берте. Но все же… ведь не просто так, с дури, они за помощью обратились. С горя.

Родительница вернулась не одна и не пешком: на телеге, запряженной старой кузнецовой лошадью, с самим кузнецом… и готовым гробом, привязанным к бортам. Спрятав за спину руки со свежими мозолями и занозами, девушка поклонилась:

– Спасибо тебе, дядя Рёрик!

– Да чего там, – выдавил кузнец смущенно. – Главное – чтоб в пору. Плотник-то про запас, без размеру делал…

Рёрик еще отдал холодец, хлеб, круг топленого масла и подобное, собранное кем-то сердобольным явно на скорую руку.

– Сколько народу поминать придет? – спросила Берта, прикидывая в уме невеликие семейные запасы и что из них можно наготовить. Неожиданно всхлипнувшая мать зажала нос углом платка, скрылась в доме. Кузнец снял шапку и почесал взлохмаченный светлый затылок. Промолвил неловко:

– Так это… дела у всех, значит. Да и морозно шибко. Далеко к вам. Вот только мы и будем.

Понятно. Скажите спасибо хоть за выделенный гроб. Ну, скажем…

Раскидали снег на выбранном неподалеку взгорке – пусть дедушка сверху за семьей приглядывает. Костер разогреть землю, принялись жечь уже со следующего утра. Берта оценила силу Рёрика – позволяя сменить себя, отдыхал всего чуток, потом вновь брался за лом и лопату. А то, что он рядом, заставило родительницу стать потише и позаботливей: то взвару горячего вынесет, то в дом перекусить зазывает…

Управились к полудню. Сухонький и невеликий ростом дед в гробу просто потерялся. Мать опять заголосила, Берта подтащила упиравшихся растерянных сестренок поближе – глянуть на деда в последний раз. Коснулась губами ледяного лба, накрыла покрывалом стариковское желтое лицо и кивнула стоящему поодаль кузнецу: закрывай. Несколько точных ударов молотка, стук мерзлых комьев земли о крышку, черный холмик среди белых снегов…

Нет больше дедушки.

Пока они полдня копали могилу, родительница расстаралась: еды, хоть и немудреной, полон стол. Девчонки, которых полдня лупили по протягиваемым голодным рукам, аж пищали от восхищения. Мать на них шикала, а кузнец улыбался в усы. Ели и пили поначалу молча, потом родительница, а за ней и дочери начали вспоминать про старика то да се, снова себя растрогали, захлюпали носами… Потом Рёрик вымолвил, что пора бы обратно в деревню, но так неохотно, что понятливые хозяйки быстро уговорили его заночевать вновь.

В какой-то момент Берта углядела в окне топтавшегося за воротами человека. Екнуло сердце – неужели Эрин? Раньше получилось вернуться? Но приглядевшись, поняла – не он: куда мельче, но тоже знакомый. Вот уж повернулся уйти…

Поспешно схватив полушубок, Берта выскочила из дому.

– Гутрун!

Обернувшаяся подружка стала, глядя на подбегавшую к ней Берту.

– Ты пришла! Спасибо. Замерзла? Идем скорее в дом!

Гутрун замотала головой, затараторила:

– Ни-ни, я ж ненадолго, только сюда и обратно! Тайком от родителей сбегла. Ой, как жалко твоего дедушку, но ты все же шибко не убивайся, он же совсем старенький был. Вот я тебе поминальных рыбок принесла, и еще чего насобирала…

– Так зайди в дом, с нами помяни. Там и кузнец ваш.

– Ой, дядьке Рёрику ничего не страшно, сам кого хочет напугает! А мне обратно пора, пока не хватились.

– Погоди, тогда я тебе с собой соберу!

Подружка затрясла головой.

– Ни-ни, вдруг кто углядит, догадается, где была! Ославят на всю деревню, что я с тобой якшаюсь!

Сжимавшая принесенный узел Берта глядела на гостью молча. Лицо подружки дрогнуло, скукожилась в кулачок, и, разрыдавшись, Гутрун кинулась к ней на шею. Захлебываясь слезами, одновременно просила прощения, объясняла, что ее ждет, если узнают, поносила последними словами старостина сыночка с друзьями, а заодно и самого старосту, упрекала подругу за то, что связалась с Хозяевами… В конце концов еще и успокаивать ее пришлось.

Продрогшая Берта вернулась домой, молча выложила на стол поминальные рыбки из пресного соленого теста – принято их было в Краинке кушать на поминках. Залезла на печь греться, повернулась спиной и тихо, беззвучно, заплакала.

Завтракали поздно – уже когда рассвело. Берта не сразу обратила внимания, что мать чем-то смущена: непривычно молчаливая, кидает быстрые вороватые взгляды на нее да на Рёрика, то и дело выбегает якобы по хозяйству…

Загадка разрешилось, когда собравшийся в дорогу и с духом кузнец, наконец, изложил то, что вчера уже сказал Линн. Как в семье теперь главная позволишь ли некоторое время у вас пожить? Не нахлебником, упаси боги, всю мужскую работу на себя возьму, много чего надо подправить в доме и на дворе, ничем вас не стесню, буду спать в стайке, благо там печечка имеется… Негоже женщинам одним на отшибе в лесу жить, случись что – кто защитит, поможет? Подумалось: защитит не только от зверей, но и скорее от людей теперь. Берта глядела на здоровенного пунцовеющего мужчину. Спросила:

– А как же краинские?

Рёрик посмурнел, обронил неохотно:

– А чего – краинские? Работы зимой в кузнице мало. Да и не указ они мне, могу в любой момент вещи собрать и уехать – мне везде рады. Поживу у вас до весны, а там… там видно будет.

Берта раздумывала недолго.

– Конечно, оставайся, дядя Рёрик! Спасибо тебе.

Кузнец вконец засмущался и обрадовался. Тут же в дом впорхнула явно подслушивающая под дверью донельзя довольная родительница. Решили, что завтра-послезавтра Рёрик соберет свои пожитки и скотину, что от деревни положена, и вернется на хутор. В кузницу будет наведываться по мере надобности, за домом пока соседи присмотрят-протопят.

Проводив Рёрика, девушка задержалась на дворе, задумчиво глядя на опускавшееся за деревья красное солнце. Эрин не раз уже говаривал: если к весне не удастся усмирить родичей с обеих сторон, можно срубить домик в лесу – подальше от людей и Волков – и поселиться там вдвоем. Оба молодые, здоровые, вместе со всем справятся, от службы он тоже не отказывается, глядишь, со временем все свыкнутся и примут их диковинную семью. Берта на последнее уже не надеялась, как и не верила, что Эрин всерьез решится покинуть стаю. Да и она не сможет бросить родных на произвол судьбы.

Но если с родительницей и сестренками останется Рёрик, почему бы об этом не подумать?

***

Вернулся!

Знакомый запах, знакомые обнимающие, тискающие ее руки, стосковавшиеся губы, сияющие глаза, из связных слов только: «Берта… Берта… Берта!» Она не верила, что он рядом, трогала, по лицу гладила – похудел, а это что еще за шрам свежий? – целовала, плакала и смеялась. Еще и полушубок на нем распахнула, всего исщупала – удостовериться, что цел и здоров. Эрин хохотал, уворачивался, потом и вовсе пригрозил прямо тут же на снегу ее взять – будет знать, как соскучившегося парня так трогать!

– Да я и не против! – согласилась Берта, но немного в себя пришла. Уверилась, наконец, что он тут, живой и невредимый, и сообразила, что обнимаются-встречаются они прямо перед окошками ее дома.

И что на крыльце стоит кузнец – ничего не накинув, с непокрытой светлой головой. Почувствовала, как напрягся Эрин, ее отодвигая.

– Это кто?

– Это дядя Рёрик, он теперь с нами живет… Ох, да ты же еще ничего не знаешь!

Долговязый кузнец посмотрел-посмотрел и поманил – проходите, мол, в дом. Эрин коротко кивнул в ответ, глянул на Берту:

– Так расскажи мне.

Сразу за кузнецом не пошли: хотелось побыть наедине подольше. Эрин даже Седому приказал остаться у хуторского забора, сыпанул в утешение ячменя в мешок. Двое долго брели в обнимку по старой подмерзшей лыжне – Берта иногда проваливалась, Эрин же как будто почти ничего не весил, не иначе их Волчье колдовство… Рассказала про дедушку – слезы хлынули. Парень слов утешения не говорил, остановился, обхватил покрепче. В его легонько покачивающих объятьях Берта нарыдалась до одури, до головной боли: и от облегчения, что любимый вернулся, и по дедушке, и из-за материных упреков, и из-за краинских, недобрых уже соседей. Наконец отодвинувшись, вытерла лицо, шмыгнула носом.

– Вот так встретила тебя с радостью! Полушубок насквозь промочила! Видишь, какая я на самом деле рёва?

Эрин погладил ее по непокрытой голове.

– Если совсем не плакать, сердце разорвется. Так этот Рёрик хочет твою мать взять замуж?

– Похоже на то.

– Это… хорошо. – Кажется, подумал о том же, что и она недавно: глаза сощурились, губы слегка изогнулись. Вот теперь можно говорить про их будущую жизнь: Берта готова ее начать, а готов ли он? На всё – в том числе и пойти открыто против воли лордов? Спросить или сам скажет? Или отложить до разговора со старшими – при Рёрике родительница выгонять Эрина не будет?

А вдруг его накажут за ослушание? Вдруг отвернется от него вся волчья родня, как отвернулась людская община? Будут так же изводить «шуточками», словами недобрыми?

Ох… не будет она думать про плохое! Пусть только сегодня, но не будет! Пришел, целый и здоровый, любит. Пока и этого хватит.

Эрин словно ее мысли подслушал – сказал уверенно:

– Все будет хорошо!

И Берта ему поверила.

Прошли еще немного, девушка заметила, что Эрин прихрамывает.

– Устал? Ногу натер?

Парень усмехнулся – плутовато и немного смущенно.

– Ну, от меня кусочек все-таки откусили – от той же ноги, что и раньше, не хотел говорить… Не пугайся, все уже зажило! Как… на Волке.

Берта встревожилась, захлопотала:

– Где? Сильно болит? Идем обратно, обопрись на меня, что же ты раньше не сказал?

– Хотел с тобой побыть подольше… – Эрин прервал самого себя, напрягся, вслушиваясь, вглядываясь, внюхиваясь в дорогу, различимую лишь из-за вырубленных когда-то деревьев и еле заметной лыжни. Через несколько минут и Берта поняла, что они уже не одни.

Как повторение недавнего из-за поворота появилась памятная четверка. Только сейчас Берта была не одна, да и краинцы вовсе ее не ожидали. А уж Эрина – тем более. Мелкий (как его, Арсун?) даже попятился, с беспокойством обернулся к товарищам.

Пограничник просто молча смотрел на них, но парни остановились, переглядываясь и по сторонам посматривая. Даже казалось, чуть не повернули назад – да и хоть бы! Наконец Рауд крикнул издалека:

– Доброго дня! Куда путь держите?

– Доброго, – коротко ответил Эрин. – А вы?

– Да шатун вчера телку задрал, вот, пошли искать, где логово у него.

Только сейчас Берта заметила, что краинцы вооружены до зубов, у Рауда еще и длинная рогатина наперевес. И что непривычно молчаливый Моди все норовит к ней с Эрином правой, невредимой, стороной повернуться.

Эрин заинтересовался:

– Точно медведь?

– А кто ж еще стенку сарая выломает и этакую тушу с собой уволочет? Вот только след недавно потеряли. Путает, тварина!

Берта нахмурилась. Медведь зверь хитрый: преследуемый охотником, он иногда делает «петлю» и ложится в засаду у своего же следа. А эти… горе-охотнички даже собак с собой не взяли, поди, родители и знать-не знают, что дитятки на шатуна пошли!

– Тут и других тварей хватает, – пробормотал Эрин и неожиданно направился к краинцам. – Показывайте, где потеряли.

Берта, закусив губу, пошла за ним. Прогнать бы этих самоуверенных дурней обратно в деревню взашей, так ведь не пойдут!

Парни переглянулись.

– Что, Пограничники нам с шатуном помогут? – спросил Рауд.

– Из Пограничников я тут один, – бросил на ходу Эрин. – А медведь или не медведь, поглядеть надо.

Девушка хотела пойти рядом, но ее оттеснили – сначала Грег, который пристроился к Эрину сбоку, то и дело забегая дорогу, живописал, размахивая руками, как они обнаружили сломанную стайку и кровавый след. Затем пара закадычных дружков: эти нарочно мешали ей вперед пройти, и хотя при Пограничнике им пришлось придержать языки, посматривали через плечо уж очень недобро. Зато Берта сейчас рассмотрела Моди во всей красе: пусть отек-синяк с лица сойдет, и рубец побледнеет, но все равно останется на всю жизнь. Вот и славно! Хотя с Моди станется хвалиться им, как полученным в схватке с какой-нибудь дикой тварью…

…Больше «шутить» дружки не пытались, уж и неизвестно из-за чего: может, выдумывали месть пострашнее, или все же из-за переселившегося на хутор кузнеца. От Рёрика лишнего слова тоже добиться трудно, но как-то упомянул он, что перед отъездом посулил всяким безголовым недорослям при случае уши оторвать. Всем известно, кузнец – мужик серьезный. Но Берта не обманывалась: это лишь передышка, рано или поздно, но придется столкнуться с недругами на узкой дорожке…

Арсун всё дергал ее за рукав, в лицо заглядывая, бормотал малосвязное: «ты это… ты ж не в обиде, да?.. ты же ничего ему не сказала?.. мы же просто шутковали… не жалуйся, а?» До того надоел, шагать и слушать лес мешая, что Берта в конце концов выпалила в сердцах:

– Отстань, не жаловалась я ему на вас, дураков!

Тут уж обернулись все – хуже всего, что и Эрин тоже. Быстрым взглядом окинул Берту, краинцев, опять посмотрел на нее: то ли вопросительно, то ли с укоризной. Ровные серые брови нахмурились, губы сжались. Эрин отвернулся. Понятно, придется теперь рассказать, хоть и не собиралась. И не потому, что за болванов боялась: она ведь взяла с Эрина клятву, что тот никогда не тронет человека ни пальцем, ни зубом. Просто не хотелось вбивать лишний клин меж людьми и Хозяевами: и без того друг друга чураются, хоть и живут в одной земле.

Вот теперь все разом примолкли. Шли споро. Грег бросил, наконец, свои россказни, вперед вышел, ища потерянный след.

– Вот!

Все сгрудились в кучу. Эрин наклонился, потом присел, рассматривая: сгреб щепотью снег из следа, поднес к лицу. Берта заметила, как парни с усмешками пихают друг друга локтями, кивая на него: мол, гляди-гляди, нюхает! Смерила их мрачными глазами и заглянула поверх головы Эрина. Пять пальцев и косо обрубленная ступня – и впрямь косолапый прошел, только уж очень большие следы, этому медведю точно не первый десяток лет. Отступила и вновь вернулась, не поняв еще, что ее насторожило. Вот! Зверюга должен быть размера и веса отменного, пудов тридцать, а снега продавил чуть, только поверху наста… будто он невесомый. Как… она машинально глянула на склоненную голову парня… как Эрин.

– Это не медведь! – выпалила одновременно с Пограничником. Эрин стремительно выпрямился, прослеживая прищуренными глазами пропадающую среди деревьев и снегов цепочку следов.

– Дураками нас считаешь? – чуть ли не впервые подал голос Моди: а вот гонора он не потерял нисколько! – Думаешь, медвежьего следа никогда не видали?

– Не медведь, – отстраненно повторил Эрин. Встретился взглядом с Бертой, и она увидела, что его глаза наливаются яркой травяной зеленью. – Это Зверь из-за Обсидиана.

Приятели переглянулись. Арсун попятился, запнувшись за собственные лыжи, шлепнулся на зад. Никто не засмеялся.

– А хоть бы и Зверь! – заявил Моди. Вытянув шею, оглядел след «шатуна». – Он же один, а нас вон сколько! Неужто не справимся? А? – осмотрелся в поисках поддержки: приятели выглядели напуганными. Лишь Рауд, покрепче перехватив рогатину, отозвался не слишком уверенно:

– Ну. Все ведь оружные!

Берта машинально хлопнула ладонью по бедру и с досадой втянула воздух: сама-то выбежала к Эрину налегке, ни ножа с собой, ни самострела!

Оценивающий взгляд Эрина останавливался на каждом по очереди: девушке почему-то казалось, что он прикидывает не то, сумеют ли люди противостоять Зверю, а кто из них станет первой жертвой.

– Нет, – сказал Эрин – прежде всего ей. – Не справитесь. Оружие бесполезно. Хватило бы двух Волков. Лучше трех. Уходите.

Моди, за ним, не слишком уверенно, остальные, заспорили, но их прервало… Рычанием это уже не назовешь. Рев? Люди отпрянули и замерли. Онемели. Эрин повернулся к Берте.

– Уводи людей. Пришлешь мне Седого.

Задумчиво приглядывавшаяся к оружию краинцев девушка вздрогнула от резкой команды Пограничника:

– Немедленно!

Но куда действеннее приказа оказался повторившийся рев «медведя». Нечто завозилось в глубине чащи, треща валежником. С качнувшихся деревьев западал снег.

– К нам домой! Быстро! – скомандовала Берта. Арсун и без того уже улепетывал со всех ног. Подгоняя перед собой спотыкающегося Грега, Берта устремилась следом. Задержалась-оглянулась перед тем, как завернуть за поворот.

Эрин быстро скидывал одежду на снег. Раз собирается драться в Волчьем обличии, значит, оружием тут и впрямь не поможешь. Опять она его Волком не увидела… Продолжая машинально перебирать в уме, что дома подходящего из оружия на «медведя», Берта нетерпеливо окликнула отстающих:

– Парни, быстрее! Моди! Рауд!

Следовавшие за ней дружки замедляли шаг: старостин сынок то и дело оглядывался, а забежавшему вперед Рауду не хотелось его оставлять. Любопытно им! Сгрести бы обоих за шкирку, да не утащишь! Дуракам всегда указ не писан, туда вам и дорога! Хотя бы тех двоих довести до дому. Девушка отвернулась и ускорила шаг: главное – не опоздать! Остужающий горящее лицо ветер, сердце в горле, срывающееся дыхание, а в ушах: спеши-спеши-спеши… Сбилась с шага всего раз – когда за спиной раздался вой – волчий, но гораздо громче его и мощнее. Эрин звал на помощь друзей, либо врага на битву.

– Берта!.. Берта… подожди!

Грег. Совсем выдохся. Пришлось приостановиться, заодно и самой дыхание перевести. А Арсуна и не видать: уже, наверное, дома под кровать забился.

– Он… Пограничник… справится? – выдохнул Грег.

Берта прислушалась к тишине за спиной. Ответила:

– Нет, – и, не промолвив больше ни слова, рванула вперед. Парень тоже старался не отставать: страшно ему…

Арсун вовсе не прятался под кроватью, а метался во дворе за спиной кузнеца, пытавшегося успокоить Седого, причитая: «Он же взбесился, он тебя убьет, дядька Рёрик!». На крыльце торчали перепуганные мать с сестрами. Берта сгребла Арсуна за шиворот, кулаком вдарила в спину чуть не падающего Грега, рявкнула:

– Все в дом!

Отчего-то ее послушались разом. Берта нырнула следом, почти не глядя ухватила самострел и медвежатник, выскочила под оклики, захлопнув за собой двери. Еще и топор в сенях прихватила.

– Дядя Рёрик, погоди! Отойди, а то и впрямь зашибет!

Умаявшийся кузнец отступил. Берта с самого начала приметила, в чем дело: конь зацепился подпругой седла за прочную перекладину ограды и теперь пытался то разорвать прочный ремень, то разнести копытами всю изгородь, чтобы мчаться на призыв хозяина. Глаза закачены, ржание-визг, хлопья пены и куски забора во все стороны… Как тут подступишься? С лаской-лакомствами? Некогда! Не давая себе времени на раздумья и испуг, Берта быстро подошла, схватилась обеими руками за повод, считай, повисла, нагибая громадную оскаленную морду – сейчас укусит! Крикнула:

– Седой! Стой! Стой, кому говорю! Дай помогу! Стой! Эрин ждет. Ну пожалуйста, Седой, миленький! Я помогу, сейчас…

Или звук знакомого голоса подействовал – Рёрик-то чужой! – или Пограничий конь и впрямь понимал человеческую речь: стал, крупно подергивая всей шкурой, косясь на девушку налитым кровью глазом. Берта попыталась отцепить подпругу – не вышло, слишком тесно, аж конский бок до крови разодран. Подхватила топор, со второго удара досадная перекладина вылетела. Седой тут же, боком, скакнул в сторону и умчался – не успела крикнуть, чтобы ее с собой взял. Ну зато быстрее Эрину поможет!

Отдуваясь, Берта на миг прислонилась к забору.

– Дядь Рёрик, лыжи подай.

Не говоря ни слова, кузнец приволок Бертины лыжи, даже помог сунуть ноги в крепления.

– Запрись и ставни закрой, – велела девушка. – У парней есть самострелы, колун в стайке опять же. Не выходите, пока не вернемся!

– Берта! – окликнул кузнец, когда она устало заскользила от двора прочь. Обернулась: стоит, растерянный, снег на полуседых кудрях. – Береги себя.

Досадливо отмахнулась-кивнула. Заставила немеющие ноги ускорить шаг. Никаких звуков отсюда не слышно, и краинских дурней до сих пор не видать: спрятались где-то? В драке мешаются? Уже мертвые?

…Как оказалось – живые, наблюдают. Сошедшие с дороги, выглядывают из-за деревьями. Когда Берта устремилась мимо них на жуткие звуки боя, Рауд даже попытался схватить ее за шиворот.

– Дура, куда?! Не наше это дело!

Вижу, что не ваше! Берта увернулась, выехала из-за поворота, и тут лыжи остановились сами.

Какое «двое-трое» Пограничников? Тут и целой стаи будет мало!!

Зверь, ворочавшийся в снегу неподалеку от дороги, походил на помесь черного медведя с собакой, вот только был в два раза больше, весь в меховых толстых складках. Так что огромный Волк – Эрин! – размером с годовалого быка и рослый Пограничный конь смотрелись рядом с ним мелкими дворовыми шавками…

…Руки машинально закладывают стрелу на самострел – на этот раз самые крупные болты, по кабану и медведю! – а глаза ищут, куда эту стрелу послать. Без особой надежды как-то навредить, лишь Зверя отвлечь, помочь Эрину. Как делает это сейчас Седой: носится вокруг, удачно и не очень молотя тварь копытами – а подковы на них с шипами! – и вырывая зубами клочья шерсти, а то и мяса с размахивающего лапами «шатуна». Движется зверь как-то странно: взметывается и обрушивается всей тушей на противников, так что главное их преимущество – в скорости и подвижности. Вот только надолго ли их хватит?

Словно в ответ на ее мысли Зверь зацепил Эрина. Короткий визг – Волк отлетает в сторону, неспоро вскакивает, некоторое время идет, изогнувшись, пытаясь лизнуть окровавленный бок – и вновь, заметно хромая, бежит к Зверю!

Девушка сморгнула слезы страха и жалости и вновь зарядила самострел – предыдущий болт ушел в снег из-за ослабшей руки. Выстрел – недолет! Немедля следующий. Зверь в этот момент повернулся, и стрела задела его по касательной, даже не заметил. Совершенно по-человечьи вскрикнул задетый когтями Седой, метнулся в сторону. Измотанный Эрин опять остался один в безнадежной битве…

Берта устойчивей расставила ноги, зажмурилась изо всех сил, чтобы видеть яснее, широко распахнула глаза и вновь вскинула самострел. В третий – волшебный! – раз болт угодил прямиком в покатый широкий лоб чудовища. Что-то хрустнуло, слышно было даже на расстоянии. Голову Зверя тяжело мотнуло назад, и в этот момент Эрин вцепился ему в горло прямо под челюстью над меховым подвесом – в чуть ли не единственное не защищенное толстыми складками шкуры место. Захрипевшая тварь вскинулась, молотя лапищами воздух, принялась сдирать когтями с себя Волка – так человек срывает загоревшуюся одежду, но Волк лишь сильнее сцеплял челюсти. Подобравшаяся ближе Берта стреляла в мотавшуюся над ней черную башку чуть не в упор и метко: в левый глаз, в разинутую окровавленную пасть… Вернувшийся конь лягал тварь в бок и по задним лапам.

…Пальцы хватили пустой тул – нет больше стрел! Берта крутанулась на месте и кинулась к показавшимся из-за деревьев краинцам. Стоят себе, глазеют с открытыми ртами! Дернула с плеча Рауда сумку, чуть не уронив парня при этом. Назад, скорей!

И в это время Зверь повалился набок, забил лапами, задергался. Замер. Вместе с ним замерли и все окружающие: конь, люди, Волк… Нет, Волк зашевелился, скуля, пытался выбраться из-под накрывшей его туши. Чудом не уронив на бегу самострел и сумку, Берта бросилась на помощь. Отвалила громадную лапу, подкопала снег – чтобы Эрину было сподручней выбираться. А вот как прикоснуться к нему, выползшему, даже не знала: разодранная клочьями шкура, из рваной раны на боку торчит голое ребро, задняя лапа волочится по снегу, как парализованная. Побрел к дороге, покачиваясь, на ходу то ли скуля, то ли стоная… Не вставая, Берта провожала его глазами. Зрение туманилось, девушка ожесточенно вытерла глаза и лицо рукавом, заставила себя думать: связать ветки, кинуть на лыжи, привязать к Седому, довезти Эрина до хутора… Сможет ли Эрин сейчас обратиться обратно? Или лучше пусть Волком и остается, недаром же говорят, «все заживает, как на собаке»…

И краем глаза заметила движение – на мгновение раньше, чем от дороги упреждающе закричали. Огромная тяжелая лапа едва не прихлопнула ее, как надоедную муху. Да ты, тварь, бессмертная, что ли?! Хотя и левый глаз Зверя с застрявшей в нем стрелой не видел ее, зато нос прекрасно чувствовал: вон, водит им из стороны в сторону, загребая подвесом снег – кровь же ручьем, а все никак не сдохнет!… Берта нашарила за спиной сумку и арбалет, бросила беглый взгляд: Эрин не дошел в сторону дороги, упал в снег. Зато Моди вырвал у друга рогатину: зашевелился, наконец, храбрец самохвальный!

Здоровенная лапа ударила совсем рядом в утоптанный снег, загребла к себе целый сугроб.

– Седо-ой!

Явившийся ниоткуда конь промчался прямо по этой лапе, подняв маленькую снежную бурю: хотя и Берте глаза завьюжило, все же дал время разобраться с самострелом. Вскинувшись на колени, девушка выстрелила почти вплотную, одну за другой налаживая стрелку за стрелкой. Приговаривала с ненавистью:

– Умри! Сдохни! Да сдохни же ты, наконец!

Сознательно била в одну точку: пока толстый череп не треснул и зверь, дернувшись пару раз, не издох. Чтобы увериться, что сдох окончательно, Берта обошла его, остерегаясь лап и держа наготове самострел с последним болтом. Целый правый глаз смотрел на нее застывшим мутным осколком. Берта с облегчением опустила оружие и чуть не рассмеялась, когда вернувшийся наметом Седой, запрыгнув на Зверя, высоко вскидывая ноги, станцевал на нем победный лошадиный танец.

Спохватилась: как там Эрин?! Повернулась и застыла – нелепо расставив руки и немо открыв рот. Увидела, как взлетела и опустилась рогатина…

Вонзаясь в раненого Эрина. Взвизг – Волк изогнулся, пытаясь выхватить зубами рогатину, но Моди еще и всей своей тушей на нее навалился, вбивая окровавленное тело в снег еще глубже.

– Моди! Ты что творишь!!

Даже не оглянулся на вопль. Топтавшийся рядом Рауд с ножом в руке вдруг попятился от Пограничника – теперь на снегу билось пригвожденное белое человеческое тело. Застывшая Берта видела, как Эрин протянул к людям руку – то ли пытаясь защититься, то ли объяснить… Моди наступил на эту руку; вырвал и вновь вскинул рогатину.

…Болт угодил ему в плечо, крутанул на месте, уронив в снег – Рауд подхватил дружка, тыча рукой в бегущую к ним Берту. Быстро потащил прочь – сейчас она могла убить их голыми руками, не то что выхваченным из ножен «медвежатником»…

Девушка не стала гнаться за убегавшими, даже смотреть, куда и как далеко они убежали.

Упала на колени рядом с Эрином, широкими глазами глядя на то, во что превратилось его тело: множество следов от рогатины парили горячей кровью… Бормоча что-то и себе непонятное, рыдая без слез, покачивалась над ним, боясь прикоснуться – поздно, поздно, слишком поздно… Опоздала! Пока она убивала тварь, другие звери убивали ее любимого.

Не поднимая головы, Эрин нашел девушку взглядом. Протянул трясущуюся руку – она схватила ее. Выдохнул:

– Не… плачь…

Умер.

Кровь на белом снегу – алыми гроздьями рябины.

***

Седой беспокоился, тыкал мордой хозяина – вставай, чего разлегся? – храпел, подрывал под ним снег копытами. Кое-как натянув на Эрина одежду (какой же он тяжелый, оказывается, не повернуть, не приподнять), Берта ухватила коня за узду, рывками, хлопками и уговорами заставила опуститься на снег. Поначалу думала усадить Эрина верхом, привязать, обхватив его руками лошадиную шею. Не вышло. Пришлось перевесить через седло, связав руки-ноги под брюхом Седого. Постаралась вязать бережно, чтобы не потревожить сломанную ногу, хотя все его тело теперь – одна большая рана… Сама умостилась на круп, дернула уздечку:

– Поднимайся!

Понятливый конь встал, примериваясь к тяжести сразу двух человек; изогнул шею, изучая странно висящего на нем хозяина и Берту. Да и свои окровавленные бока заодно. Девушка тронула его бока пятками.

– Едем домой. Высокое. Замок. – А понимают ли пограничные лошади команды, как понимают их собаки? – Скорей, едем, Седой, прошу тебя!

Конь тяжело вздохнул – из ноздрей струйки пара – и тронулся вперед. Но вовсе не на санную дорогу. Эрин говорит, есть у Пограничников свои тайные лесные тропы, которыми можно добраться куда быстрее, чем по всеобщей наезженной дороге. Ими, видно, и двигался сейчас Седой: вокруг плотно стоящие деревья и сугробы, в которых без лыж она бы сразу с головой утопла. А конь ничего, привычно переставляет ноги по невидимой под снегом тропе. Берте оставалось только держаться самой и придерживать-сдвигать Эрина, чтобы не сползал. Да еще успокаивать его шепотом: «потерпи немного, а?.. скоро будем… ты будешь дома, все будет хорошо». Что именно «хорошо» голова думать отказывалась, ни к чему сейчас, и все чувства словно заморожены, отодвинуты-отложены на потом. Главное – довезти Эрина домой.

Там решат. Там помогут.

Вспомнились те слова гадалки: Берегись охоты. Бойся тварей двуногих.

Берегись.

Тварей

Двуногих…

К Высокому добрались в сумерках.

Берта очнулась, встрепенулась, ощутив, как напрягся и пошел широким свободным шагом Седой, высоко задирая голову и нюхая воздух. Запахло жилыми дымами, по расступившемуся в стороны лесу разносились звуки топора, вечернего колокола и перестук-перезвон молотов в сельской кузнице. Девушка склонилась к Эрину, вновь подтянув с усилием на седло, бережно стряхнула с его головы нападавший в дороге снег – надо было сразу капюшон натянуть!

– Ну, вот и добрались, видишь?

Коня направлять нужды не было, сразу пошел к замку. Покачиваясь от усталости, Берта смотрела на приближавшиеся черные стены – наконец хоть какой-то другой цвет, кроме белого, который она успела возненавидеть в дороге. Кто-то шел рядом, заглядывая в лицо Эрина, в ее; тормошил, что-то требовал, спрашивал встревоженными резкими голосами: Берта пропускала всё мимо ушей и глаз, раз разом повторяя про себя: «Вот и добрались».

На внутреннем замковом дворе уже поджидала куча народу. Тут же освободили от пут руки и ноги Эрина, Берта сползла следом с лошадиного крупа, сделала пару неверных шагов и опустилась рядом на выметенные камни. Аккуратно умостила голову парня себе на колени. Эрина осматривали, распахивали одежду, трогали – девушка с трудом удерживалась, чтобы не бить по слишком бесцеремонным рукам – ему же больно! Когда начали тормошить уже ее, требуя рассказа, ответов, только отмахивалась и отмалчивалась – ждала прихода Владетелей.

– Берта.

Вскинула голову. Вот они, стоят в ногах Эрина. Женщина кусает губы, руки стиснуты на ремне – словно только таким образом она останавливает себя от убийственного прыжка. Да и пусть бы… Мужчина неотрывно смотрит на бескровное лицо Эрина. Но именно он повторяет вопросительно:

– Берта?

Девушка зашевелилась, заволновалась, поднялась на колени, протянула навстречу Владетелям руки:

– Лорд, леди! Вы же могущественные колдуны, я знаю! Вы же можете… вы же всё можете? Оживите его!

Стоят. Смотрят.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Мы так долго добирались в замок, к вам… Что же вы стоите?!

Кто-то взял ее сзади за плечи – девушка с трудом обернулась. А, этот… Наррон. Сумрачный, лицо бледное.

– Берта. Не надо. Отпусти его.

– Что – не надо?! Мы же ехали сюда! Мы с ним надеялись…

– Наррон, уведи ее. Сейчас же. Немедленно.

– Нет! – Берта так бешено вырывалась и сопротивлялась, что еще двое Пограничников пришли Наррону на помощь. Кричала на по-прежнему неподвижных Лордов Волков: – Почему вы стоите и ничего не делаете?! Почему не поможете ему? Оживите его!

***

Совсем недавно, пару месяцев назад, на площади у замкового холма, веселилась и шумела Зимняя ярмарка.

Сейчас здесь не было ни единого человека.

Кроме Берты.

И еще Наррона, поначалу отговаривавшего и не пускавшего ее, а потом решившего пойти вместе.

Пограничники хоронили своих не с утра, как людям заповедано, а в ночь. Ярмарочная площадь была заполнена ими. Все, как один, в сером – может, это цвет траура? – люди-волки стояли молча и неподвижно, обратившись лицом к Обсидиану. Чего-то ждали. Почти на самом берегу был сооружен помост, на котором – без гроба, на волчьих шкурах – лежал Эрин. Берта видела заострившееся бледное лицо, белую одежду, видимо, заменявшую саван, у правой руки были пристроены нож и самострел. Не останется брат голодным и на той стороне…

Наррон крепко держал ее под локоть: похоже, опасался, что она пойдет к помосту или рухнет без памяти. Зря. Не собиралась Берта делать ни того, ни другого. Прощаться плечом к плечу с его сородичами недостойна – ведь он погиб из-за нее. Не только потому, что связался с человеческой девушкой, но и из-за вынужденной клятвы никогда не нападать на людей.

А помереть тут же с горя – слишком уж она крепка телом. Вот семью пристроит в заботливые надежные руки, а там уж… «Зачем мне жить без тебя?»

Когда с того берега наползли синие сумерки, стало ясно, чего дожидалась толпа на площади.

Восхода луны.

Та сегодня была на диво: огромная, яркая, ослепительно белая, с заметным красным ободком вокруг; тоже обрядилась в траур для прощания со своим сыном.

Толпа Пограничников зашевелилась: они оглядывались и расступались, давая дорогу идущим. Тоже в простой серой одежде, с непокрытыми головами, леди и лорд прошли к погребальному помосту. Ледяной ветер с реки разметал белые волосы Марны, когда она простерла руки к луне и запела…

Вскоре пела вся площадь. Ни единого знакомого слова: видимо, это был тот древний язык, с которым племя Волков пришло когда-то к Обсидиану. Песня, какой издавна прощались с сородичами, скорее погибшими в боях, чем умершими от старости: начавшись тихим плачем и рвущей сердце печалью, она становилась все громче и ритмичней, превращалась уже в клич, вызов на бой врага и судьбы, долетавшим до самого неба, луны и звезд… Ей вторили воем огромные звери, стоявшие по периметру площади. Почувствовав, как сильно сдавил ее руку Наррон, Берта мельком глянула на него. По лицу парня текли слезы, которых тот сам, похоже, не замечал – их быстро вымораживал стылый ветер.

Песня становилась все громче и громче – и оборвалась внезапно, разом. Так же внезапно вспыхнул огонь, взвился вверх, охватывая весь помост и лежавшее на нем тело. Казалось, оно даже шевельнулось, как бы пытаясь отстраниться от погребального пламени; Берта безотчетно рванулась вперед – вытащить, помочь… Удержал ее вовсе не Наррон, а собственные, подведшие от долгого стояния ноги – девушка сделала лишь пару шагов и опустилась на снег, уже не сумев подняться.

– Не смотри, – сказал Наррон. Берта отстранила его, продолжая глядеть, как в высоком, жарком, слепящем огне исчезает тело любимого…

– Что будет дальше? – спросила Берта, глядя на снег у своих коленей. Она так и не поднялась, как ни понукал и ни уговаривал ее конюх. Поэтому Наррон тоже присел рядом на корточки, провожая глазами расходившихся с площади.

– Прах развеют над Обсидианом. Это наша Граница. Пойдем, а? Застынешь.

Берта мотнула головой. Нет, она вовсе не собиралась здесь и замерзнуть, просто посидит немножко. Еще чуть-чуть.

Кто-то положил перед ней широкий ремень с подвешенными костяными фигурками зверей и птиц. Тупо поразглядывав его – красивый незнакомый узор – Берта вскинула глаза. Рейна молча кивнула ей, выпрямилась и так же молча ушла. Следующий, молодой светловолосый незнакомец выложил нож в потертых ножнах. Третий – расшитый бисером кошелек. Берта непонимающе огляделась. Люди-волки стояли поодаль в одиночку и группами. Смотрели на нее безо всякой приязни – кто сумрачно, кто с презрением, кто и вовсе скалил зубы в еле сдерживаемой ярости. Но раз за разом к ней подходил то один, то другой, молча выкладывал свое подношение на снег и так же безмолвно уходил. Берта разомкнула спекшиеся, казалось, навсегда губы.

– Что… это?

Наррон шмыгнул носом, зачерпнув пригоршней снег, протер лицо и поднялся. Сказал сверху:

– Волчий обычай. Дары семье умершего.

***

Краинка заперлась наглухо: въездные и дворовые ворота, калитки, и дома. Вплоть до оконных ставень, чтобы ни солнечный луч, ни лунный свет не выдали, что внутри хоронятся живые: ходят на цыпочках, шепчутся, на разыгравшихся детей цыкают. Даже дымы из труб сочились жидкие, как бы стремясь слиться с серым небом – топили лишь, чтобы дома не промерзли, не до тепла и даже не до еды сейчас…

Несколько дней ничего не происходило, и народ понемногу осмелел: хоть и торопливо, но шмыгал по соседям, наскоро толковал на площади. На наглухо запертый двор старосты посматривали с опасливым сочувствием: вот горюшко-то; могли бы и помягче Хозяева-то, ведь как родители в ногах у них валялись-голосили! Ну выпороли бы, наказание назначили, виру… Каялся же бедный паренек, что ошибся, принял обратившегося Пограничника за обычного волка, поди разбери их в обличии зверином, а у страха, как известно, глаза велики… По-людски бы все порешали, да видать, никак этим по-людски. И второго, Рауда, с собой утащили. Но вообще, пусть это дело со старостой решают, вся деревня ни причем, ни в чем не замешана, ведь правда же, сосед?

И совсем уже в этом друг друга уверили, почти до конца успокоились…

Да только проснулись в ночь от жуткого и до жути же знакомого звука: взвыли одновременно и отчаянно все цепные и охотничьи собаки Краинки.

Наутро боязливо высунувшаяся деревня обнаружила, что мертвы все до единой, самой мелкой собачонки – не съедены, а загрызены, разорваны, да так на цепи и оставлены. Хозяева затылки почесали, попечалились, с соседями односложными горестными словами обменялись, трупы собак в сугробы с глаз долой до весны – и вновь по домам, под засовы.

В следующую ночь – следующий переполох, теперь уже в зимних стайках и курятниках. Кто посмелее к дверям-окнам приникал ухом и глазом, а большинство хоронилось по печам и погребам, причитая и молясь. Пастух, живший у самых деревенских ворот, рассказывал потом, как легко перемахивали высоченный забор огромные серые и белые звери, беззвучно рассыпаясь по узким деревенским улицам. Сам, еще молодой мужик, в ту ночь он поседел напрочь.

Серый долгий рассвет открыл деревне то, чего она боялись. Что и так знала.

Вырезали всю птицу и всю скотину, за исключением лошадей. Туши так и лежали нетронутыми в стайках, будто ночные охотники краинским мясом брезговали.

Тут уж и в затылке чесать не надо было, чтобы предупреждение понять: следующая очередь – ваша.

Самым ранним утром – еще не рассвело – выехала семья Акке. Провожаемое неспящими взглядами из окон старостино семейство, разместившееся на трех загруженных санях, покинуло деревню молча и быстро, безо всяких оглядок по сторонам напоследок.

К полудню из Краинки под плач и причитанье потянулись остальные обозы. Кто-то пытался набить сани добром горой, так что лошадь еле трогала с места. Кто, решив – не до жиру, быть бы живу – поспешно похватав стариков да ребятишек, наоборот, тронулся налегке, стремясь убраться за короткий зимний день как можно дальше….

Когда на опустевшую Краинку опустилась темная ночь, в распахнутые ворота вступили Пограничники. Молча и быстро обыскали дома – не остался ли какой упрямец, не забыли невзначай кого живого? И так же деловито, рассыпавшись по улицам с факелами и маслом, начали поджигать дома, постройки, заборы…

Перед ними, уходящими в лес, метались длинные тени, за спинами полыхал костер – настолько огромный, что казалось, мог приблизить саму весну. Пограничники покидали Краинку, не оглядываясь. Неважно, сгорит ли деревня дотла – никто и никогда здесь селиться больше не будет.

Ни люди.

Ни Волки.

…Когда обозы выехали на тракт, краинцы услышали многоголосый волчий вой. Сначала издалека, потом все ближе и ближе: тут не только лошадь приналяжет, вытаращив глаза и роняя хлопья пены, а сам побежишь с санями наперегонки!

Волки провожали их все дни вплоть до самой границы. Испуганные и измученные переселенцы, оглядываясь, видели стаю огромных зверей, остановившихся на дороге, спускавшейся уже в соседнее Владение. Потом, словно по чьей-то неслышной команде, Волки разом повернулись и растворились в лесу, а люди побрели прочь, унося с собой свои застарелые страхи и зло.

***

– Едешь с нами!

Берта в который раз молча мотнула головой, помогая укладывать невеликие мешки и сумки – ничего не успели нажить; считай, с чем приехали, с тем и уедут. Хотя не было никакой нужды торопиться да и вообще уезжать – вернувшие ее домой Пограничники обходили хутор далеко стороной – мать сказала, что больше не в силах терпеть такой страх, надо скорее убраться отсюда, пока еще чего не случилось; ох, и какой только недолей их сюда занесло?

Рёрик поглядывал то на суетившуюся родительницу, то на ее неразговорчивую дочь. Помалкивал. Сестренки носились по дому, взбудораженные и крикливые, прятались в мешках, приставали с вопросами: «А куда поедем? А когда поедем? Ну, долго еще?» Мать то бранилась на них, то всхлипывала, оплакивая налаженную, было, жизнь.

Берта всего раз сказала, что нет никакой нужды съезжать, выслушала в ответ ругань, упреки и причитания и прочно умолкла.

Родительница так до конца и не верила, что старшая дочь остается. Уже и корову с нетелью привязали к саням, и овечек в гурт согнали, и уселись, укутавшись со всех сторон, уже Берта всех крепко обняла и отступила, а Линн все нетерпеливо махала ей рукавицей:

– Ну, чего ты встала столбом? Поехали, надо засветло до постоялого двора добраться!

Берта вцепилась голыми пальцами в обледеневший косяк двери за спиной – словно кто ее силой от дома отрывал.

– Сказала же – не поеду!

Родительница охнула, углядев, наконец, на лице дочери бесповоротное решение: у свекра и мужа-покойничка так же знакомо сжимались губы и леденели глаза – не свернешь, не уговоришь, не вымолишь. Растерянно пролепетала:

– Да как же… ты же совсем одна будешь… нигде никому не нужная… что же это, Рёрик! Скажи ей!

Кузнец шагнул от саней, снял перед Бертой шапку, как перед госпожой какой. Вымолвил неловко:

– Так это… Мы ведь не с краинскими поселимся, не бойся! Уедем куда подальше, где про тебя никто не знает. Обживемся спокойно.

Искренне благодарная кузницу за заботу о семье, Берта сейчас едва смогла вымолвить:

– Мне нечего стыдиться и нечего бояться. Езжайте. Позаботься о них, дядя Рёрик. И прощай.

Тут же ушла, вернее, ввалилась в дом, наглухо затворив за собой дверь. Но все равно слышала причитания родительницы (кажется, та порывалась кинуться за старшенькой, кузнец глухо ее отговаривал) и дружный рев девчонок. Только бы не передумать, не броситься следом!

Уехали, наконец. Берта прошлась по опустевшему дому, машинально заглянула в дверцу печи – понятно, почему уже выстывает, одни угли остались. Подбрасывать дрова не стала. Опустилась на лавку у стола, уставившись на двор в окошке. Следы припорашивало, скоро и воспоминания об уехавших не останется.

Воспоминания…

Как они радовались, когда краинский староста согласился принять приезжих: выделил этот хутор, еще и работников прислал сруб подправить, крышу подлатать, починить забор! Вот и жилье есть, соседи добрые, и, по слухам, Хозяева людям под своей рукой голодать не дают, до нитки, подобно другим Владетелям, не обирают! А что они полуволки, так мы, может, и не увидим их никогда, пусть с ними старосты разговаривают и дань передают…

И как все обернулось – и соседи недобры и Хозяева слишком близко.

Особенно один, зеленоглазый…

Как всегда при мысли об Эрине все внутри узлом стянуло. Чтобы вздохнуть, пришлось долго стучать кулаком по груди. Выдох был длинным – не выдох, а безмолвный стон-вой. И ведь слушать ее некому, вокруг на многие ли – никого, а все равно не кричится в голос, не рыдается…

Берта лежала без сна, все в темневшее окошко глядела. Тускло думала: можно печь и не растапливать вовсе, просто уснуть и через день-другой не проснуться. Или, чтобы скорее, просто выйти в лес, где сугробы глубже, лечь и смотреть, как на лицо опускаются снег и звезды. Жаль, Граница далеко, пешком не дойти: заречные Звери быстро бы с ней разобрались. Боль смерти короткая.

Не то, что боль от жизни…

Девушка сморгнула, пристальней вгляделась в окошко: ночная метель с лунным светом играются с ней, что ли? Или она уже замерзает, и потому мерещится…

Резко села на кровати, прижимая руку к больно заколотившемуся сердцу. Нет, она все еще жива, и, что во двор явился всадник на снежной лошади, ей вовсе не чудится! Берта полускатилась с кровати, на подкашивающихся ногах добрела до двери, открыла, дернула на себя вторую – нараспашку, так что та о стену ударилась. Шагнула на крыльцо, щурясь от прилетевшей снежной жгучей пощечины.

Очнись, велела ей Зима.

Не почудилось – всадник и впрямь был. Но не тот, совершенно не тот, кто помстился в миг совершенно безумной надежды.

– Так и знали, – сказал Наррон. – Не уехала.

***

Берта шла вслед за Нарроном по коридорам замка, точнее. Наррон и Рэйна привели для нее Седого. Конь узнал девушку, «целовал», тыкался мордой в карманы и в ладони, ища то ли угощения, то ли ласки, то ли вовсе своего хозяина. «Ты-то здесь, наконец, а где же он?!»

– Садись в седло, – велела Рэйна. И больше за всю дорогу слова не сронила. Да и Берта не спрашивала – куда, зачем? После мига сумасшествия, когда почудилось, что Эрин все-таки жив, вернулся к ней, вновь стало бесконечно все равно, дремотно равнодушно. Пограничные кони месили снег, пробираясь по только им известным тропам. Зачем-то продержалась в седле до самого конца, не свалилась, не утопла в глубоком снегу…

Но едва ступив во двор Волчьего замка, Берта как будто проснулась. Начала замечать, что вокруг происходит, и озадачилась происходящим.

Замок гудел. Пограничники сновали туда-сюда, переговариваясь, одетые и не очень, но все как один – с оружием. Приходилось передвигаться по стеночке, за спиной Наррона, чтобы невзначай с ног не сбили. Опытный парень пояснил через плечо жавшейся к нему Берте:

– Большой прорыв неподалеку! Все туда собираются. Мне тоже на конюшню надо, а леди велела непременно тебя доставить, но сейчас ей точно не до тебя! Что ж с тобой-то делать, а?

– Ну так ступай. Я где-нибудь здесь подожду…

– Ну да, подождешь! – неожиданно прикрикнул на нее парень. – Снова чего дурного удумаешь! За мной иди!

Еще и за руку для верности схватил, словно боясь, что Берта тут же удерет – куда? Зачем?

Леди Марна тоже собиралась – в своих покоях. Кинув взгляд на вошедших, тут же скомандовала:

– Наррон, ты почему до сих пор здесь? Живо к лошадям!

Парень, на диво, послушался Владетельницу не сразу. Затоптался на пороге.

– А с ней чего?

– Чего-чего! Как всех проводишь – сюда вернешься.

Наррон быстро поклонился леди, бросил хмурый взгляд «смотри у меня!» на Берту и убежал.

– Помоги, живо, – раздраженно приказала Марна, пытаясь одновременно застегнуть ремень и натянуть теплую рубаху.

– Тут не хватает дырки…

– Как, уже? На, проколи следующую, – Марна подала кинжал склонившейся к пряжке девушке. Берта справилась с поясом и отшагнула назад, растерянно глядя на располневшую талию Хозяйки.

– Леди, неужто вы… пойдете воевать в тягости?

Марна фыркнула.

– А что делать, если мне никак не дают выносить спокойно? Наш Фэрлин тоже появился в рейде – и ничего, здоровенький.

Продолжая собираться, она кивнула себе за спину, и Берта впервые заметила сидевшего на разобранной кровати ребенка. Словно по команде мальчик застучал ногами по деревянному основанию:

– Ма-ам, ну возьми меня с собо-ой!

– В следующий раз!

– Ты всегда так говори-ишь!

Расслышав знакомые интонации, Берта едва не улыбнулась: сестренки так же ноют, когда им не дают делать, что хочется. Одевавшаяся леди Марна наблюдала за ней исподлобья. Неожиданно заявила резко:

– Какой же все-таки паршивец этот мальчишка Эрин!

Берта даже глазами захлопала.

– Что… что вы такое говорите?!

– Мало того, что дал себя убить людям, так даже ребенка тебе не оставил! Будешь теперь заботиться о чужих. Что таращишься? Это мой сын – пока единственный. Будешь его сегодня охранять. В замке оставляем только небольшой отряд. Если Звери нас обдурят, могут и сюда заявиться. Ты же охотница? Можешь пользоваться самострелом. Стрелы и болты здесь – видишь? Ножи вот.

– Ма-ам…

– Всё. Я ушла.

Онемевшая от изумления девушка побрела за Волчьей леди к двери. Та неожиданно резко повернулась на пороге: распущенные легкие белые волосы аж взлетели. Блеснула голубизной ярких глаз.

– Леди, – выдавила, поклонившись, Берта. – Я защищу вашего сына. Жизнь положу, а…

– Еще чего! – раздраженно перебила ее Марна. – Теперь тебе придется жить в два раза дольше – за себя и за Эрина! Нечего доставлять тем трусливым с-с-собакам такой радости! Безлунной вам ночи!

***

В тепле и тишине очень захотелось спать. Чтобы не уснуть, Берта принялась собирать и складывать разбросанные по комнате вещи. Комната была самой обычной и простой: широкая деревянная кровать с пологом, сундуки вдоль стен, тяжелый стол и кресла, на полу – медвежьи шкуры, гобелены на стенах. Не догадаешься, что здесь живут именно Волчьи Лорды. Разве что шерстью попахивает.

Первое время Берта то и дело выглядывала за дверь, пока в конце коридора не появилась пара крепких Пограничников. Охраняют, значит. Девушка немного успокоилась и обратила внимание на Фэрлина. Тот вел себя как настоящий волчонок: молчал, от еды отказывался, настороженно следил за ее перемещениями по комнате, но отводил глаза всякий раз, когда она на него смотрела. Ну что ж, придется приручать…

Берта поставила на стол притащенную Нарроном подстывшую уже похлебку: голод не тетка, проголодается мальчонка – видит, где взять. Чтобы занять руки и голову начала чинить попавшуюся под руку одежду: где подлатать, где костяные пуговицы подшить. А чтобы успокоить лордова наследника, принялась рассказывать о своих сестренках: те как раз его возраста. Об их проделках, смешных словечках, какие они синеглазые да светловолосые…

Глаза защипало. Шмыгнув носом, Берта локтем вытерла внезапные слезы и почувствовала, как ее похлопали по плечу.

– С ними все будет хорошо. Мы позаботимся, – уверенно пообещал неслышно подошедший маленький лорд. Глаза у него были зелеными: не материны и не отцовские. Глянь-ка на него, сам не знает, вернутся ли родители живыми, а туда же, ее успокаивать!

Ноздри тонкого носа шевельнулись.

– Ты странно пахнешь, – сообщил мальчик озадаченно. – А, да, ты же человек!

Фэрлин выловил пальцами кусок мяса из тарелки и вернулся на кровать. В этот раз сел свободнее, привалившись к подушкам и натянув до груди одеяло. Берта вновь проверила, на месте ли охранники, прошлась по комнате, поворошила дрова в камине. Привстав на цыпочки, выглянула в узкое, утонувшее в глубокой стене окошко: ничего, конечно, не видать, только лунный свет по ромбам толстого стекла разливается.

– Нельзя в метель выглядывать! – донеслось с кровати.

– Почему? Боишься заречных тварей приманить?

– Звери? – Фэрлин пренебрежительно махнул рукой. – Чего их бояться? Моим родителям они на один укус!

– Тогда что же? – Берта раздумывала, запереть ли на ночь дверь. Тогда не будет слышно, что творится в коридоре, но с другой стороны, никто их не застанет врасплох: такую толщину, да еще и мощные засовы, с нахрапа не взять… Все-таки закрыв, присела в ногах у мальчика. – Почему нельзя глядеть в окно?

– Можешь встретиться взглядом со Снежной Старухой, – серьезно ответил тот.

Слушая его, Берта потихоньку подтянула на кровать ноги, а потом еще и под одеяло полезла, поближе к Фэрлину. Рассказ о тощей белой старухе, которая приходит с метелью и забирает маленьких непослушных Волчат, была жутковатой. Девушка отомстила ему, поведав о Маре, что душит спящих своими длинными черными волосами. Лордов сынок презрительно посмеялся над глупыми и нестрашными людскими сказочками, но отчего-то прижался к своей охраннице потеснее. Вскоре он уже мирно посыпывал.

Опершись спиной об острое ребро спинки кровати – чтобы не уснуть ненароком, Берта положила руку на заряженный арбалет, второй легонько похлопывая ребенка по спине. Напевала машинально:

– Засыпай скорей, сынок, спи, мой маленький сынок, а не то придет волчок и укусит за бочок…

Фэрлин зашевелился, выдохнул сонно:

– Мы… просто так… не кусаемся…

– Я знаю, малыш, – шепнула Берта. – Я знаю.

2019–2020г.