Глава 52

Прошла пара дней, прежде чем гулкое эхо выстрела окончательно затихло в углах моего дома, а запах пороха и страха выветрился из памяти. Я, наконец, почувствовала, что всё становится относительно так, как прежде. Дом перестал казаться осаждённой крепостью, снова превратившись в уютное гнездо. Утром, когда солнце только начало золотить морозные узоры на окнах, к нам приехал Василий. Он вошёл стремительно, по-деловому отряхивая снег с пальто, и выглядел настолько буднично, словно не было нескольких дней его отсутствия, не было той страшной ночи, погони и крови на снегу. – Алла Кузьминишна, доброе утро, – кивнул он мне и тут же нахмурился, оглядываясь по сторонам. – А почему Кузьма ещё не готов к урокам? Мы теряем драгоценное время. Французские глаголы сами себя не выучат. Я едва сдержала улыбку. Эта его нарочитая строгость, это возвращение к роли требовательного учителя действовало на меня лучше любой успокоительной микстуры. Он строил мостик в нормальную жизнь. И я была благодарна ему за то, что он не заводил разговоров о пережитом ужасе, не смотрел на меня жалостливым взглядом. Я радовалась, что он так себя ведёт, и старалась подыграть, не подавая виду, как сильно колотится сердце от одного его присутствия. – Сейчас, Василий Данилович, сейчас он спустится, – отозвалась я легко, словно мы просто обсуждали расписание. Позже, за совместным обедом, когда звон приборов о фарфор казался самой громкой музыкой в комнате, я решилась нарушить молчание вопросом, который вертелся на языке. – Как поживает ваша матушка, Василий Данилович? Как её здоровье? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал светски вежливо, но пальцы невольно сжали салфетку. Он оторвался от жаркого, и на мгновение в глазах мужчины мелькнула теплота. – Поправляется, – ответил он уверенно. – Доктор говорит, кризис миновал. Через пару дней ей уже можно будет вставать, хотя, признаться честно, она уже сейчас рвётся в бой. Он сделал паузу, отложил вилку и посмотрел мне прямо в глаза. – Особенно настойчиво она просит привезти её к вам, Алла. Матушка хочет лично выразить свою благодарность. И… – Василий чуть замялся, но продолжил твёрже: – …и извиниться. Она очень корит себя за то, что доверилась вашей сестре и позволила втянуть себя в эти интриги, – он замолчал буквально на пару секунд, опустив голову. Но тут же поднял глаза на меня и добавил: – я тоже не должен был идти у вас на поводу, не должен был бросать всё, как вы попросили… Ведь на самом деле вы этого не хотели? Я отложила вилку, откашлялась и улыбнулась мужчине самой искренней, самой честной улыбкой. Извинения от Марии Петровны… Это было настолько неожиданно, что я даже не сразу нашлась с ответом. Кажется, события той ночи перевернули не только мою жизнь, но и расстановку сил в их семье. В душе затеплилось что-то приятное и уютное. Как я могла не понять, что эта, хоть и властная, самолюбивая женщина желала добра своему сыну? Ведь я тоже, наверное, согласилась бы на подлость, если бы хоть что-то угрожало моему ребёнку. Пообещав подумать и выбрать время для визита, поспешила откланяться и, сославшись на дела, оставила Василия с Кузьмой. Я собиралась к Елизавете Глебовне, тщательно выбирая платье и стараясь унять дрожь в руках. Она неожиданно возникла и не хотела униматься, когда Василий сообщил мне новость, окончательно подведшую черту под моим прошлым. – Их увезли, Алла, – сказал он тихо, стоя у окна и глядя на заснеженную дорогу. – Сегодня утром. И вашу сестру Анастасию, и всю эту банду. Я замерла с муфтой в руках. Сердце пропустило удар: не от страха, а от какой-то щемящей горечи. Всё-таки эта девушка была сестрой Алле. Наверное, я хотела бы иметь сестру или брата. – Куда? – только и смогла спросить я. – В Петербург. Дело вышло за рамки губернии. Теперь расследование ведётся на государственном уровне. Там замешаны слишком серьёзные люди и слишком большие деньги. Осознание того, что Анастасия теперь далеко и ей грозит суд, принесло странное чувство – смесь облегчения и глубокой печали. Но жизнь продолжалась, и меня ждали. Елизавета Глебовна встретила меня так душевно, словно я была её любимой племянницей, вернувшейся из долгого странствия. В богато убранной гостиной было тепло, пахло воском и дорогими духами. Я эмоционально рассказала всё, что узнала от Василия: и про арест, и про Петербург. Она слушала внимательно, лишь качая головой и поджимая губы, но не перебивая. Когда с тяжёлым разговором было покончено, мы перешли к чаю. Я, помня о просьбе, привезла “тот десертик”. И не просто угостить, а с запасом, как говорится, впрок. Увидев корзинку, Елизавета Глебовна просияла. – Ах ты моя кудесница! – воскликнула она, пробуя кусочек и блаженно прикрывая глаза. – Это именно то, что нужно, чтобы подсластить любую горечь. Она посмотрела на большую коробку, которую я собрала отдельно. – А вот этот большой кусок, – сказала она заговорщически, постукивая пальцем по крышке, – я возьму с собой. Я ведь скоро в очередной раз еду в Петербург. Дела, знаешь ли, не ждут. Она наклонилась ближе, и в её глазах заплясали озорные искорки: – И я обещаю тебе, дорогая моя, что это угощение дойдёт до самого главного стола. Уж поверь мне, там умеют ценить истинный талант. А твой яблочный шедевр достоин этого места. Обратная дорога домой показалась мне короче обычного, хотя лошади бежали той же рысью, а полозья кареты всё так же скрипели по укатанному снегу. Я куталась в шубу от колючего ветра, пряча в мех нос,. Внутри меня разливалось странное, непривычное умиротворение. Конечно, я не смела всерьёз надеяться, что Елизавета Глебовна говорит правду в полной мере. Мой десерт и Царский двор? Это казалось чем-то из мира сказок, которые я читала Кузьме на ночь. Скорее всего, это была лишь светская любезность, желание подбодрить меня, бедную женщину, пережившую столько потрясений. Но даже если так… Мне было невыразимо приятно это внимание. Я чувствовала себя не просто спасённой жертвой обстоятельств, а кем-то значимым. Кем-то, кто может создать нечто прекрасное, достойное похвалы самой уважаемой дамы в уезде. Я ехала домой с лёгкой улыбкой на губах, и морозный воздух казался мне сладким. Впервые за долгое время я смотрела на бегущие мимо заснеженные поля не с тревогой о будущем, а с тихим робким воодушевлением. Я везла домой не просто пустую корзинку из-под гостинцев, я везла новую веру в себя. Едва я успела переступить порог родного дома и передать шубу Алёне, как во дворе снова послышался фырканье лошади и скрип полозьев подъезжающего экипажа. Я удивленно переглянулась с Василием, который как раз вышел в прихожую на звук открывшейся двери. – Кто бы это мог быть? – спросила я, потирая озябшие руки. – Неужели Елизавета Глебовна что-то забыла? Василий подошёл к окну, отодвинул занавеску и вдруг изменился в лице. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло беспокойство пополам с недоумением. – Это матушка, – выдохнул он, стремительно направляясь к двери. – Но как? Доктор же велел ей лежать! Он выскочил на крыльцо без пальто. Я замерла в дверях, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. Через минуту дверь распахнулась. Василий, бережно поддерживая под локоть, ввёл в дом Марию Петровну. Она выглядела бледной, даже осунувшейся после болезни, но держалась с той особенной стальной прямотой, которая всегда отличает благородную дворянку. Взгляд гостьи сразу нашёл меня. В нём не было прежнего высокомерия или оценивающего холода: только усталость и какая-то новая, непривычная мне мягкость. – Я должна была… – её голос был немного хриплым, но твёрдым. – Я не могла ждать, пока силы вернутся полностью. Алёна тут же засуетилась, придвигая кресло, а Кузьма с любопытством выглядывал из-за угла гостиной. Мария Петровна тяжело опустилась в предложенное кресло, словно этот короткий путь от двери отнял у неё последние силы. Она прикрыла глаза, восстанавливая дыхание, а Василий продолжал нервно ходить вокруг неё, поправляя плед, предлагая воды и пытаясь подложить под спину подушку поудобнее. – Василий, перестань мельтешить, у меня уже голова кругом, – поморщилась матушка, не открывая глаз, но в голосе слышались привычные командные нотки, пусть и слегка приглушённые слабостью. – Сядь уже где-нибудь. Василий послушно замер и опустился на стул возле окна, бросив на меня виноватый взгляд. Мария Петровна, наконец, открыла глаза и посмотрела на меня. Жестом, не терпящим возражений, она указала на стул напротив себя. – Алла, присядьте, прошу вас. Нам нужно поговорить, глядя друг другу в глаза. Я села на краешек стула, чувствуя себя гимназисткой перед строгим экзаменатором, хотя разум твердил, что бояться мне больше нечего. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да тяжёлым дыханием гостьи. Потом она вдруг выдохнула – длинно, шумно, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Уголки её губ дрогнули и поползли вверх, складываясь в неожиданно мягкую, почти виноватую улыбку. – Знаете, голубушка… – начала она тихо. – Я прожила долгую жизнь. Я видела многих людей и всегда гордилась своей проницательностью. Мне казалось, я вижу всех насквозь. Но никогда… слышите, никогда в жизни я так не ошибалась в людях, как в этот раз, – она покачала головой, глядя на меня с искренним сожалением. – Я ошиблась в том, кому доверилась, и еще сильнее ошиблась в том, кого оттолкнула. Алла, я судила о вас поверхностно и была несправедлива.