Глава 8

Помывку мы устроили, не дождавшись Ульяны – уж больно хотелось смыть с себя пот болезни и эту вонь. И вышла она не менее грандиозной, чем уборка: вода лилась рекой, мыло пенилось не хуже. Кузьма попросил отвернуться, пока он спрячется в исподних штанах под водой. Я закатила глаза, но настаивать не стала – мужик есть мужик. Коли тут принято это, даже и хорошо! Его медную, словно начищенный до блеска таз, голову я мыла два раза, потом мягкой тряпицей натирала тощие плечики, впалый живот и спину в синяках. – Итак, верхнюю часть Кузьмы я помыла, надеюсь, нижнюю ты не обидишь? – уточнила я, поправляя свою растрепавшуюся причёску. – Нет, справлюсь, – ответил мальчик важно и указал мне на дверь. – Чтоб скрипел! – наказала я и вышла во двор. Солнце уже начинало катиться к закату, в небе не было ни облачка. Я стояла так минут, наверное, пять. Просто любовалась горизонтом, вдыхала запах остывающей после неожиданно жаркого для весны дня, слушала тихое и приветливое щебетание птиц. – Всё, Кузьма чистый, будто полотенце пасхальное, – послышался голосок из-за приоткрывшейся двери. – Заворачивайся в чистое и ложись пока под одеяло, – я направилась в дом, чтобы убрать за ним воду, вынуть из печи очередную пару котлов и помыться самой. – Ещё чего! Я сейчас соберусь и воду вынесу. Ещё не хватало тебе руки свои ломать ведрами! – заявил парнишка, и дверь захлопнулась прямо перед моим носом. – Вот так, Алла Кузьминична, дожила до благой жизни – мужики начали ухаживать. Пусть маленький, а взрослых такой за пазуху заткнёт! – прошептала я себе под нос, всё больше и больше проникаясь к этому рыжему чуду теплом и нежностью. Вёдра он выносил неполные. И перехватывать я их не стала. Одно плохо – чистые ноги опять были в пыли. – А обувка твоя где, водонос? – спросила я, когда он в остатках воды помыл ступни и выплеснул воду из таза прямо с порога. – Там, где и остальное всё. В доме… – Это чего же? Почему не заберёшь? – я свела брови. – А меня кто спрашивал? Они чего-то заплатили, чтобы, значит, уже дом занять, а ты чего взяла, то и ношу. Платье себе вообще брать не собиралась, – хмыкнув, заявил мальчик. – А тебя к себе они когда забрать хотели? – поинтересовалась я, управляясь с чугунками из печи. – Так… сказали, что пока доживаешь, я при тебе побуду. А потом, мол… только я это… не согласный. – Так никто умирать больше и не станет. В какое время приходит эта… Ульяна? – Да как солнце сядет. Говорит, мол, дел невпроворот. Да и дети у них совсем маленькие. Одно, что нянька есть, – недовольно бурчал Кузьма. – Ладно, будет день, будет пища! Отворачивайся к стенке, пришло мое время мыться! – я проследила, чтобы мальчик лёг в свою постель, отвернулся к стене и принялся водить по трещинам на стене маленьким, но теперь хоть чистым пальцем. Повесив свое одеяло на веревку, приспособленную, видимо, для сушки одежды, я перетащила за эту ширму корыто, приготовила воду в ведрах и, раздевшись, уселась в весьма неудобное корыто. Тело как-то само справилось, и получилось это у меня слишком ловко. Мои прежние габариты, больные колени и спина не позволили бы мне повторить сей трюк в прошлой жизни. Да, я решила называть эту жизнь новой, а ту, настоящую, прожитую мною, назвала прошлой. Ноги оказались ещё тоньше, чем я рассмотрела в первые минуты. Талия девичья, будто и не сама родила этого рыжего командира, а грудь, как пара крупных яблок будто и не выкормила ребенка. «Может, Алла и не мать ему вовсе?» – закралась шальная мысль. И только после нее пришла ещё одна! Логичная, нормальная и до смеха простая: родители, родственники, ну кто там ещё?  Кто-то же должен быть у этой девки, кроме мужа? Должен, конечно! На крайний случай – хоть брат или сестра. Почему никого не беспокоит этот харитоновский произвол? Я быстро помылась, причесалась и заплела слабую косу. Волосы были вьющимися, густыми, пшеничными. Прежняя я больше походила на известную всем Новодворскую: крупный нос, губы бантом, щёчки-яблочки, короткая стрижка. В общем, полная противоположность той, что смотрела на меня сейчас из зеркала. Это как корове утром проснуться газелью. Правда, в моём случае эту самую газель хотят пустить на мясо. «А хрен вам, дорогие помогатели! Выкусите!» – пронеслось в голове ровно за секунду перед тем как дверь вздрогнула. В неё затарабанили, будто пришла налоговая и пытается ворваться до того, как бухгалтера сожрут чёрную бухгалтерию. Чуть не спросив «кто там?», я бросилась в постель и шепнула Кузьме, чтобы открыл. А потом добавила: – Помнишь, о чём договорились? – Конечно. Будешь притворяться больной насмерть! – прошептал он в ответ, потёр зачем-то глаза кулаками и, хлюпнув носом, побрёл открывать. Я накрылась одеялом, сложила руки на груди и представила, что вот прямо сейчас мне придется пройти ФГС. Это, если кто не знает, пытошное изобретение врачей моего прежнего времени. На нем шланг засовывают прямо в желудок. Через рот. Почувствовав, как лицо мое перекосило от воспоминаний, я открыла глаза. – Когда же ты отмучаешься, страдалица наша-а? – нараспев произнесла стоящая надо мной женщина. Ульяна была похожа на сноп: грудь, наверное, размера седьмого, пухлые руки. Но при этом тончайшая, как у песочных часов, талия резко переходила в широченные бёдра. Тёмные, прилизанные к голове волосы, на затылке коса, свернутая в тугой калач. Упаковано тело это было в юбку, блузку с бантиками-финтифлюшками по груди, а на плечах лежал пуховый платок. Она дышала, как доменная печь. На улице было тепло, печь в нашем домишке была натоплена чересчур, но нам нужна была горячая вода. И эта баба все равно куталась в шаль. Курносая, с родинкой под правым глазом, прищуренные тёмные глаза и рот гузкой. – Улья-ааана, – прохрипела я, чуть приподняв руку, мол, дай мне прикоснуться к тебе, святая, добрейшая и заботливейшая из женщин. В углу у двери волком завыл Кузьма: – Матушка-ааа, умрёт, поди, на дня-ах, вымыть попроси-и-ила. На кого ты меня оста-авишь? – парень явно переигрывал, но бабу точно проняло. Морщины на ее лбу сгрудились, будто решив срочно совещаться, прищур глаз расправился, а рот приоткрылся. Она смотрела на меня то ли со страхом, то ли с удивлением. Я подумала, что зря мыла в рот не набрала. Пустила бы сейчас пузыри. Но мыло здешнее, не наше, щадящее. Тутошним мылом можно космические бактерии убить на подлете к земле выстрелом из шланга. – Аллуш-ка, – она присела на табурет, так и не выпустив из рук что-то тяжелое, завязанное в белый платок. – Никак отмучилась, – дрожащим голосом прошептала она, уставившись на меня немигающими глазами. Этот взгляд я знала хорошо. Взгляд человека, чувствующего вину. Она и не знала, дурёха, что убийство – дело сложное не только из-за процесса, а ещё из-за вины. – Я ад вижу, чертей вижу. Говорят, что ты за мной сразу и придешь. А я с ними спорю, спорю, Ульянушка, дока-азываю, что ты лучшая из лучших, – кривя губы, еле бормотала я. – Вот и супа наваристого принесла, ухаживаешь за нами, сыночка сбережешь моего… а они… им все неймётся… мол, они-то лучше знают… – У-у-у, – выл Кузьма страшным воем, перечисляя все беды, свалившиеся на наши с ним головы за последнее время. Ульяна побелела, плечи опустились, о пол ударилось что-то глухо, запахло кислой капустой. А ещё запахло страхом. Женщина дышала так, словно боялась вдохнуть лишнего воздуха из этого дома. Глаза её бегали по моему лицу, как две беспокойные букашки, врисованные фломастером в овал лица. – Они за мной иду-ут. В окна глядя-ат, серой пахнет, мясом палёным и волосами, – прохрипела я. А Кузьма завыл с хрипом, потому что горло он точно сорвал своим ором. Ульяна подскочила, табурет полетел на пол, а когда она развернулась, чтобы бежать к двери, перелетела через него, подскочила, подбирая подол, но тут же грохнулась в таз, который я не успела убрать. Проревела коровой: «Ма-мочки-ии», судорожно вздохнула, с трудом встала и, забыв про упавшую шаль, вылетела из домика. В полной тишине мы лежали с оставшейся открытой дверью минут пять. А потом так захохотали, что залаяли на улице собаки.