Глава 48

Пребывание в этой квартире запомнилось мне очень противоречивыми эмоциями. Я одной стороны, здесь меня держали насильно, и я была пленницей. С другой стороны, именно здесь Рус расшатал к чертям мою выдержку и нервы, и я сошла с ума настолько, что готова была переспать с ним. А я давно ничего подобного не испытывала, за годы службы на Самсонова, я превратилась в кусок льда, и мужики обходили меня стороной, просто потому что понимали – им ничего не светит.

И вот я снова звоню в эту дверь.

Точнее дверь у Руса теперь другая, с тех пор как Эмин ее выбил.

По ту сторону слышу шаги. Дыхание невольно перехватывает, мне кажется, что я умру от его отсутствия, но упрямо продолжаю стоять и смотреть на железное полотно. Замок щелкает, и у меня в груди натягивается струна из нервов. Они сбились в комок, а теперь кто-то этот ком тянет в разные стороны, чтобы распутать, но желанного облегчения это не приносит.

Дверь начинает открываться.

– Привет, – произношу ровно, и сама поражаюсь, насколько это звучит спокойно. Хотя внутри меня уже полным ходом набирает обороты истерика, я кажусь внешне спокойной. Опять же спасибо годам службы на Самсонова.

– Здравствуй, – Рус отвечает в унисон спокойно, и внутри царапает страх, что он тоже не выказывает эмоций, будто ему все равно, что я здесь.

– Можно войти? – спрашиваю, кивая на длинный коридор за его спиной, когда понимаю, что Каримов смотрит на меня в ожидании разговора, но не приглашает переступить порог. И это выматывает, и заставляет чувствовать себя никчемной и ненужной гостьей, которой тут не место.

Моя сумочка оттягивает плечо, но я стараюсь не думать о плане Б так рано.

Широкие брови Руса взметаются вверх, и он жмет плечами и отступает, впуская меня в свое логово.

Где-то в глубине души зарождается паника, но она тут же гаснет, когда я понимаю, что это необходимый шаг и без него я продолжала бы и дальше себя изводить.

Рус не приезжал две недели. Он не звонил и никак не давал понять, что хочет встречи. А набирать ему самой мне не хотелось, потому что это дико мучительно бегать за мужчиной, которого любишь, но который не хочет больше твоего внимания. Но я все равно опускаюсь до надоедливости и прихожу к нему сама, потому что невыносимо больше терпеть эту неизвестность.

– Кофе? – спрашивает на автомате, когда замок щелкает, и мы оказываемся отрезаны от внешнего мира, как это было сотню лет назад, когда я его еще не любила.

– Да, пожалуйста. Черный без сахара, – киваю, иду за хозяином дома в кухню, на которой в прошлый раз разыграла перед ним спектакль в стиле будь со мной нежен ночью. А потом стащила его мобилу. Каждый угол в этой квартире ударяет болью.

Рус жмет пару кнопок на кофемашине, и поворачивается ко мне, скрещивая руки на груди. Он все так же невозмутим и спокоен, все так же красив и холоден как Эверест. Я сглатываю.

– Абрамов под стражей. Он признался в покушении на убийство и сейчас его допрашивают, – произношу обоим нам известную истину. Не знаю, зачем тяну время, пора рассказывать ему все и уходить, но трусливая дура внутри не позволяет перейти к главному.

– Знаю, я был в полиции, – Рус отвечает ровно и кажется начинает терять терпение, потому что мышцы на его могучих руках напрягаются, и я впервые испытываю страх перед мужчиной, который является мне во снах.

Зачем-то киваю и опускаю подбородок к груди.

– Зачем ты пришла, Лаура? – его голос ударяет по нервам не хуже обстановки вокруг, такой родной и недоступно-холодный. В нем больше не прозвучат ласкающие меня нотки, теперь в нем только отчужденность и подчеркнутое безразличие. И имя. С тех пор как он узнал мое настоящее, он называл меня только Люба, но сейчас снова режет без ножа этим отстраненным псевдонимом, давая понять, что я для него больше никто.

Под его вопросом я вся сжимаюсь, хоть и продолжаю стоять не двигаясь, внутри я дрожу как лист на ветру.

Зачем я пришла?

Потому что скучаю по тебе и люблю.

Вот слова, которые я должна была произнести, но вместо этого я снова прячу голову в песок.

– Хотела удостовериться, что я с тобой все в порядке. Ты не выходил на работу, и я подумала, что…

– Чушь собачья, – перебил сердито и шагнув ко мне стиснул плечо рукой. Я вздрогнула от неожиданности и вскинула испуганный взгляд на Руса. Его брови сошлись у переносицы, губы сердито поджаты, а на скулах играют желваки, еще чуть-чуть и он просто прихлопнет меня как надоедливую муху. Тело начинает бить дрожь. – Ты не за этим пришла, и прекращай мне врать, потому что я сыт этим по горло!

В воцарившейся тишине писк кофемашины как удар гонга по перепонкам, но мы не обращаем на него внимания, лишь сверлим друг друга взглядами.

– Мне больно… – произношу сипло и опускаю глаза, которые наполняются слезами из-за слишком сильного воздействия этого до боли знакомого голоса и взгляда.

Рус хмуро изучает мое лицо, но не двигается продолжает сжимать мое плечо, и я уверена на коже останутся отметины, но он будто нарочно не слышит меня.

– Больно, Рус…

И он отталкивается и отступает, разжимая пальцы, а я безотчетно потираю место, которое саднит от его прикосновения и уверена выгляжу жалкой.

Поднимаю голову и замечаю, что Рус отвернулся к столу и игнорируя писк машины просто уперся в столешницу пальцами и утопил взгляд в пространстве.

А я вдруг понимаю, как глупо с моей стороны было надеяться, что мои жалкие признания в любви изменят ситуацию, и Каримов смягчится.

Я предала его, приковала наручниками к постели и сбежала, чтобы поквитаться с Абрамовым. Надеялась выбить из того мешка с дерьмом информацию и вернуться в постель к Каримову, но все пошло наперекосяк. И даже подсыпанный Русу в стакан клофелин не помог, пускай я и выбрала смешную дозу, чтобы было не так заметно.

И после всего, что я натворила, я все еще надеялась, что он простит меня если я просто к нему приду и попрошу прощения? Да такую дуру как я еще поискать нужно.

Пока я убивалась, Каримов налил кофе.

Рус развернулся и поставил чашку на стол около того места, где я стояла. Та ударилась о блюдце, пара капель расплескалась по гладкой поверхности, потому что Каримов просто швырнул ее, будто его руки дрожали как мои. И тут же рядом возникла вторая чашка, так же небрежно сбрякавшая о фарфор блюдца.

– Подсыплешь снова или сегодня без клофелина обойдемся?

Спросил издевательски, и мои щеки запылали. Я не знаю, когда в последний раз чувствовала себя такой пристыженной. Я не думала, что он узнает, я замела все следы, но как показывает практика, от Каримова ничего не скроешь.

– Прости, – выдавила глухо и подняла глаза, пытаясь прочесть его реакцию. Рус так долго молчал, не отвечая, что я уже решила, он просто ушел, но нет, он стоял на том же месте и сверлил меня тяжелым взглядом. Шагнула к нему, почему-то не смогла стоять в полуметре под такой пыткой и оказавшись вплотную задрала голову выше, заглядывая в черные как адово пламя глаза. – Прости меня. То, что я сделала было непозволительно, и я очень сожалею, что…

Горло сдавило, и я замолчала. Рус продолжал изучать меня из под опущенных ресниц и его не трогал мой тон и дрожь в теле. А я ненавидела себя за эту слабость.

– Это всё? – спросил холодно, и я поджала губы и отведя взгляд кивнула. Каримов вздохнул и вдруг отступил, обходя меня и направился в коридор. Я не жива и не мертва пошла за ним, понимая, что сейчас он просто меня выставит.

Поймала свое отражение в стекле шкафа и поразилась, насколько жалко я выгляжу. Конечно, Каримов не воспринял мои слова, ему попросту плевать на них.

И мгновенно злость взыграла внутри и наполнила меня такой бешенной силой, что захотелось поставить Каримова на место, чтобы он понял, я никому не позволю с собой так обращаться. И то, что я пришла к нему с извинениями, не дает ему право вытирать об меня ноги.

Рус подошел к двери и щелкнул замком, а я идущая в пяти шагах от него, бездумно потянулась к сумочке, которая уже давно жгла плечо, и вынув оттуда пистолет, щелкнула предохранителем.

Широкая спина напряглась. Я готова была поспорить, что Каримов узнал этот звук, и медленно обернулся с оттенком удивления глядя на пистолет в моей руке.

Это был запасной план на случай если что-то пойдет не так, и сейчас я дико собой гордилась, потому что догадалась продумать его заранее.

Мы молча изучали друг друга и не произносили ни слова, пока Каримов не щелкнул замком двери, снова закрывая ту. От этого звука я вздрогнула и дернула дулом пистолета, вынуждая Руса поднять руки вверх.

– Я извинилась, – произнесла холодно, обида в груди клокотала и требовала выхода. – Попросила прощения за тот случай, а ты…

– Я…? – Рус мягко спросил, глядя на дрожащее дуло пистолета. Медленно шагнул ко мне. Я стиснула зубы. Отступила.

– Ты повел себя как последний козел! – огрызнулась, с отвращением понимая, что не смотря на оружие в моей руке, Рус снова сделал шаг навстречу. Он совсем страх потерял? Не боится, что выстрелю?

– И ты решила меня прикончить? – спросил до паршивости мягко, будто с умственно отсталой разговаривает, и я двумя руками сжала пистолет. Рус замер в шаге от меня и тяжело вздохнул. – Я же говорил тебе…

Выстрелил рукой, обхватывая пушку и дернув меня на себя, молниеносно применил болевой, заломил мои кисти, я машинально их разжала и выпустила пистолет из рук, и ствол тут же оказался у Руса.

– Говорил, что ближний бой не твой конек. Надо держаться от противника на расстоянии или совершенствовать навыки рукопашки, Люб. Ну что ты как дитё малое? – Ласково произнес и навел ствол на мой лоб, прислоняя леденящий кожу металл к условной точке по центру. – На колени встань.

Я искренне старалась испепелить его взглядом, но эту скотину это не трогало, он лишь надавил, когда я не подчинилась и пришлось медленно начать опускаться вниз.

Рус старался не выказать удовлетворения, но в глубине его адского пламени отражались его искорки, когда мои колени коснулись пола у него ног. Дуло пистолета нежно и бережно заскользило ниже, огладило скулу, коснулось щеки…

– А теперь я спрошу еще раз, только не ври. Зачем ты пришла?

Его голос звучал спокойно и даже мягко, теперь в нем отчетливо проступали нотки мёда, которых мне так не хватало раньше. Каримов даже позволил себе ухмыльнуться, если можно так назвать дернувшийся уголок его губ.

И этот его мимолетный жест придал мне сил и уверенности, что все не так плохо, как мне показалось вначале. Не отрывая взгляда от его черных глаз повела головой чуть в сторону. Дуло коснулось губ, как головка набухшего члена, и я дотронулась до него языком, а потом вобрала в себя, обхватывая ствол кольцом губ. Прохладный металл холодил язык, но тьма черного взгляда заставляла забыть обо всем, кроме голода, который начал терзать обоих.

Медленно повела головой назад, соскальзывая с дула губами, а потом обвела его край языком и снова вобрала в рот, отчего Рус лишь зарычал и выдернув оружие из моего рта отбросил то и рухнул на колени рядом со мной.

Его рука медленно зарылась в мои волосы, и Каримов оттянул пряди, заставляя меня запрокинуть голову и подставить ему губы.

– Сука ты, Люба-Любовь, – произнес и впервые за этот вечер я увидела в его глазах густую неприкрытую боль, ту самую что терзала меня все эти дни без Руса. – Я доверял тебе. Готов был жизнь за тебя отдать. Сдохнуть как собака, только ты бы была счастлива, моя принцесса. А ты?

– Предала? – спросила и не дожидаясь от него ответа, выпалила. – Но я уже сотню раз прокляла себя за это, Рус.

– И что делать с тобой? – спросил, и я ощутила, как мышцы на его руках напряглись, когда опустила на них ладошки и заскользила выше.

– Можешь выгнать в шею, – прикрыла глаза, с одной единственной целью – впитать в себя эти ощущения его сильных горячих рук под кожей моих ладоней. Будто слепая, смотрела прикосновениями, вдыхала тепло его кожи чувствовала, как непозволительно рядом его губы. – Можешь пристрелить из моего же оружия. Потому что я устала без тебя.

Рука Руса в моих волосах расслабилась, он выпустил пряди из плена, и я смогла наконец сжать его плечи и прижаться щекой к щеке, чтобы ощутить какой до боли родной и колючий. Всем телом прижалась, выпрямляясь на коленях. Ощущение близости опьянило и сердце замерло на мгновение.

– А можешь взять клятву что никогда не предам, и дать еще шанс, который я не упущу.

Рус сжал меня так же крепко, как я его, и вдохнул запах моих волос, утыкаясь в сгиб моей шеи.

– Моя.

Кивнула, и он продолжил.

– Погибель моя. С ума меня сведешь, в могилу загонишь, доведешь до ручки. Но если не прощу тебя, сам себя не прощу потом. Не смогу ведь иначе.

Рус отстранился, поднимаясь на ноги, и я встала следом, но голову не поднимала, потому что стыдилась этих слез, что все лицо залили водопадом. Никогда не позволяла себе так расклеиваться при ком-то.

Каримов же пригнулся и поднял меня на руки, позволяя прижаться к его груди и ткнуться в нее, и понес в спальню.

Свет не включал. В сумерках вечереющего города опустил на покрывало и лег рядом, сжимая меня как плюшевого мишку.

– Напиться тобой хочется, но боюсь больно сделать, я ведь совсем одичал и голодный до тебя стал.

– Ты спросил, зачем я пришла…

Его мощная рука давила на талию, и я опустила руку на тыльную сторону его ладони и сдвинула кисть Руса ниже. На свой живот.

– Вот за этим.

Кисть замерла и Рус перестал дышать.

– Я ребенка от тебя хочу. Чтобы частичка тебя всегда была во мне. И тогда я все смогу пережить. Любые трудности. Но только если ты подаришь мне её.

Повернулась к Каримову лицом и заглянула в глаза.

Он не стал отвечать, просто мучительно долго смотрел в мои глаза и не верил.

– Сына от тебя хочу, Каримов. Сделай меня беременной?

Рус нахмурился, будто я сделала ему больно, зажмурился и склонился к моим губам, касаясь их невесомо.

Сжала его плечо и потянула на себя, заставляя устроиться сверху и медленная неотвратимость постепенно переросла в нетерпение, с которым торопливо комкала джинсовую юбку на талии, сжимая бедра Каримова своими. Резинка его треников скользнула ниже под его нетерпеливыми пальцами и уже через секунду мы шумно выдохнули, чувствуя уже забытую, но не менее желанную близость. Тел. Взглядов. Душ.

Каримов качнулся в меня неспешно и глубоко. А я смогла лишь прикрыть глаза от накатившего блаженства и закусить губу, гася стон. Такой огромный что сложно привыкнуть к размеру, особенно поначалу. Но от этого не менее любимый.

– Люба…

Прошептал на ухо и снова качнулся, потом еще и еще.

А я уже перестала мыслить и просто отдалась ощущениям, которые заполняли собой всю меня.

– Люблю тебя, девочка… Люба моя…

Выдыхал мне в губы, а я кусала его и кажется снова плакала, умоляя еще быстрее и сильнее, и чтобы не останавливался. А Русу только дай волю.

И его нежность постепенно вытеснилась неистовостью и жадностью, с которой только он умел брать и одновременно отдавать, чтобы не чувствовала себя использованной. Чтобы так же, как и он переполнялась любовью и счастьем. Чтобы так же, как и он взрывалась.

– И я… тебя… – стиснула его футболку пальцами, бедра безотчетно раздвинулись, потому что хотелось еще глубже и до самого конца. – Люблю Рус. Люблю!

Вскрикнула, распахнула глаза и поймала на себе улыбающийся взгляд Каримова. Но уже через секунду и он исказился мукой, и Рус уже не смог балансировать на грани и сорвался вниз вслед за мной.

Впился в мои губы, вжался бедрами, проникая еще глубже и подарил наконец мне то, чего жаждала. О чем просила. О чем умоляла.

И ровно через девять месяцев я родила сына от своего законного супруга, который настоял, чтобы я сменила паспорт и взяла его фамилию и свое настоящее имя.

И теперь глядя на карточку, привязанную к постельке новорожденного, где написаны мои имя и фамилия, я понимаю, что Рус подарил мне гораздо больше, чем одну только новую жизнь. Каримов вернул мне настоящую меня. А это почти так же ценно, как маленький сверточек, мирно сопевший в колыбельке.