Глава 2

Бриэль

— Серьезно? Ему все еще не понравился тот дом? Мне показалось, что в нем было все, что он перечислил, — говорю я своей подруге Калисте по телефону. Обычно мы созваниваемся во время обеденных перерывов или проводим время, отправляя друг другу забавные мемы и тик-токи. Сегодня ей нужно было выговориться.

— Он был идеальным, — говорит она с раздраженным вздохом. — Старый склад, который был переоборудован в танцевальную студию. Очевидно, что он хочет создать мотоклуб вместо танцевальной студии, но, учитывая большие открытые пространства, строительство было бы таким простым и дешевым! Сравнительно, конечно. За домом был огромный участок с большим количеством парковочных мест, и все это располагалось на шести акрах земли, готовой к превращению во все, что он только пожелает.

Моя подруга переводит дух после своей тирады, затем сминает, как я предполагаю, пакетик с ее любимыми чипсами. Секунду спустя, когда я слышу, как она хрустит на другом конце провода, я понимаю, что была права. Улыбаясь про себя, я убеждаюсь, что некоторые вещи никогда не меняются. Калиста может быть на другом конце страны, даже в Техасе, но чипсы со вкусом маринованных огурцов и чай со льдом по-прежнему остаются ее любимыми блюдами.

— Итак, что пошло не так? — спрашиваю я.

На другом конце провода раздается еще один драматический вздох, заставляя меня улыбнуться своей подруге еще шире. Она всегда была немного склонна к театральности, и это одна из многих причин, почему я ее люблю. И почему я скучаю по ней теперь, когда она официально живет в Техасе и у нее появился первый клиент по недвижимости.

— Он сказал, что гравийная площадка была выложена неправильно, и большие камни испортят его мотоцикл. Я сказала ему, что он, возможно, захочет пойти дальше и сделать предложение по этому месту, а затем начать искать новый мотоцикл.

Я фыркаю от смеха.

— И как он это воспринял?

— С тем же стоическим выражением лица, что и всегда, на его до глупости красивом лице.

— Красивое лицо? Это новая деталь, — говорю я, немного оживляясь. — Почему ты не упомянула об этом раньше?

— Потому что это не имеет значения. Ему невозможно угодить. Я бы уже давно передала его кому-нибудь из других агентов, но это мой первый клиент, понимаешь? Я не хочу, чтобы они думали, что я некомпетентна.

— Ты не такая уж некомпетентная, — говорю я ей.

— Ну, я это знаю. Мне просто нужно, чтобы все остальные во всем мире тоже это знали, — Калиста едва успевает закончить фразу, прежде чем разразиться смехом.

Я присоединяюсь к ней, но моя радость прерывается входящим звонком. Я отрываю телефон от уха и смотрю на экран, и у меня сжимается сердце, когда я вижу, как вверху высвечивается контактная информация моей мамы.

— Кали, прости, что прерываю наш обеденный перерыв, но звонит моя мама.

— Поняла. Не беспокойся, — отвечает она. — Удачи.

— Спасибо, — отвечаю я невозмутимо, зная, что у мамы нет никаких веских причин звонить мне.

В ту секунду, когда я переключаю звонки, мама начинает извергать свое безумие.

— Бри, где, черт возьми, водка? — визжит она. — Я говорила тебе вчера вечером, что мне нужна еще бутылка сегодня.

— Я заеду за продуктами по дороге с работы домой, так что я могу прихватить что-нибудь...

— После работы? Это, по крайней мере... — она замолкает, делая паузу, чтобы подсчитать, и я уверена, что она думает, что это тихий шепот. — Через четыре часа, — наконец заканчивает моя мама.

— Вообще-то, сейчас шесть, — поправляю я, хотя знаю, что не стоит дразнить медведя. Особенно медведя, который случайно протрезвел впервые, по крайней мере, за год.

— Шесть?! — восклицает она. — Бриэль, это неприемлемо. Как ты думаешь, что я имела в виду, когда сказала, что мне сегодня нужно выпить?

— Наверное, я думала, что напоить тебя водкой до того, как ты проснешься в полдень, было менее важно, чем прийти ко мне на работу.

— Ну, я... Бриэль, ты не можешь так со мной разговаривать. Ты же знаешь, что это все из-за тебя, верно? Мне бы не пришлось заниматься самолечением, если бы я все еще была замужем за своим мужем, но, о нет. Ты просто не могла позволить мне быть хоть немного счастливой, не так ли?

— Мам, это нечестно. Я не...

— Неважно. Не опаздывай. — Она бормочет что-то себе под нос, что звучит как

«ничего не значащее», но я предпочитаю не обращать на это внимания.

— Пока, я тоже тебя люблю, — говорю я в пустоту. Она уже повесила трубку. — Отлично. Не могу дождаться, когда вернусь домой, к этому бардаку.

Мой компьютер звенит напоминанием о том, что мой обеденный перерыв подходит к концу. Мой следующий клиент должен прийти через несколько минут.

Давайте посмотрим, кто это сегодня?

Я просматриваю свое расписание, и мое лицо вспыхивает, когда я вижу имя Эллиота Эриксона. Я пока не уверена, что с ним делать, но я знаю, что ему гораздо больнее, чем он показывает. Однако его беспокоит не только физическая боль и повреждение нервов. Эллиот боится подпускать кого-либо близко. Я не думаю, что он когда-либо рассказывал о травмирующем инциденте, из-за которого он оказался здесь на физиотерапевтическом лечении после нескольких обширных операций. Мое сердце болит за него, за то, через что он прошел, и за исцеление, которое все еще должно произойти.

Выбросив остатки ланча и наполнив бутылку водой, я расчесываю волосы и смотрю на свое отражение в компактном зеркальце, которое стоит у меня на столе. Мне не следует беспокоиться о том, как я выгляжу, и обычно я этого не делаю. Но когда Эллиот смотрит на меня… Я хочу, чтобы ему понравилось то, что он увидит.

— Фу, прекрати, — шепчу я себе под нос, сурово глядя на свое отражение. Он мой клиент. Он уязвим. Вход воспрещен. К тому же, он самый великолепный, суровый мужчина, которого я когда-либо встречала, и мне нужно держать себя в руках, когда я рядом с ним.

Я направляюсь в зал ожидания, останавливаясь перед тем, как завернуть за угол. Я выглядываю наружу и замечаю, как Эллиот стучит ногой так сильно, что стулья вокруг него дребезжат. Он трет глаза и делает глубокий вдох, и вся эта сцена разбивает мне сердце. Жаль, что я не могу сказать ему, что со мной он в безопасности, но я не уверена, как он на это отреагирует.

Эллиот упрям и ворчлив, и, возможно, самый сварливый человек, которого я когда-либо встречала в реальной жизни, но я вижу нечто большее, когда смотрю на него. Он, конечно, красив. Нет, не просто красив. Он... чертовски привлекателен, вот кто он такой. У него темные волосы, темно-зеленые глаза, острый нос и окладистая борода, которая мне бы не очень понравилась, но Эллиот возвышается надо мной почти на шесть с половиной футов. Предполагалось, что последние несколько месяцев он отдыхал, восстанавливаясь, но, по-видимому, он проигнорировал этот совет и вместо этого отправился в тренажерный зал. Как еще его мышцы могли быть такими рельефными?

«Сосредоточься», — ругаю я себя.

Да, Эллиот привлекательный. Палящий. Сексуальный, злой и капризный. А также до боли ранимый и одинокий, хотя я знаю, что он никогда бы в этом не признался.

— Эллиот, — зову я, заходя в приемную. Я не помогаю делу, тараща глаза на этого мужчину.

Его взгляд прикован к моему, и по моим венам пробегает волна ощущений. Когда он встает, его взгляд прикован к моему, и, хотя кажется, что он стоит и двигается нормально, когда он идет ко мне, я замечаю легкое подергивание его левого глаза. Я замечаю, как его ноздри слегка раздуваются при каждом шаге, как будто ему нужно что-то сделать, что угодно, чтобы выразить свою боль, лишь бы она не была выражена словами.

Эллиот кивает, как только оказывается передо мной, и это больше похоже на приветствие, чем я ожидала. Он следует за мной по коридору, достаточно близко, чтобы я могла слышать его дыхание. Это должно вызвать у меня мурашки по коже или заставить остановиться и сказать ему, чтобы он отстал. Если бы это был кто-то другой, я бы так и поступила. Вместо этого я позволила мысли о том, что Эллиот хочет быть рядом со мной, заполнить мой разум.

Думал ли он обо мне так же, как я думала о нем всю неделю? Когда я закрываю глаза, все, что я вижу, — это пронзительный зеленый взгляд Эллиота и скорбное выражение его лица, когда он бормотал о том, что хочет стать профессиональным военным, как его отец. В нем столько боли и стыда, и по какой-то причине я хочу быть той, кто освободит его.

У меня осталось всего четыре сеанса с Эллиотом, так что никакого давления или чего-то еще.

— Твои растяжки — чушь собачья, — говорит он, как только я закрываю дверь своего кабинета. Я все еще стою лицом к деревянной двери, повернувшись спиной к Эллиоту, и на моем лице расплывается улыбка.

Через мгновение мне удается восстановить свой профессионализм, и я поворачиваюсь лицом к своему клиенту. Он гораздо ближе, чем я думала. Мои груди касаются его груди, от чего по позвоночнику пробегает волна, приземляясь между моих бедер.

Черт возьми… что это было?

Запрокидываю голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза, и на мгновение меня захватывает водоворот зеленых, карих и золотистых тонов в его радужке. Эллиот смотрит на меня, затем на мои губы. На секунду мне кажется, что он собирается поцеловать меня, но потом он отворачивается и делает несколько шагов назад.

Я прочищаю горло и разглаживаю блузку, радуясь, что, несмотря на то, что я возбуждена как никогда, мои затвердевшие соски скрыты под лифчиком, майкой и блузкой свободного покроя.

— Мои упражнения на растяжку потрясающие и основаны на тщательных исследованиях в области кинезиологии, а также психологических исследованиях с участием солдат-участников боевых действий и посттравматического стрессового расстройства, — поправляю я его.

— Ну, они все равно отстойные, — ворчит он. Он дуется? Из-за бороды трудно сказать наверняка, но я уверена, что это самая очаровательная вещь, которую я когда-либо видела. Кто бы мог подумать, что это будет у угрюмого Эллиота Эриксона?

— Хм, тогда, может быть, это была ошибка пользователя? — предполагаю я, передвигая стол с регулируемой обивкой, который я использую, когда показываю клиентам, как выполнять определенные движения.

— Ошибка пользователя… Ты имеешь в виду, что я сделал их неправильно?

Мне нравится, как шокировано звучит его голос каждый раз, когда я его отчитываю. Думаю, это помогает поднять настроение, но, честно говоря, я просто развлекаюсь. Но не в этом смысл занятий.

Соберись!

— Как насчет того, чтобы присесть и показать мне упражнения на растяжку, которые я рекомендовала на прошлой неделе? — я похлопываю по столу, и Эллиот смотрит на меня так, словно я разыгрываю его. — Вы не обязаны показывать мне свою ногу, но не могли бы вы залезть на стол и хотя бы с наименьшими усилиями сделать растяжку? — спрашиваю я снова, пытаясь успокоить его.

— Хорошо, — отвечает он, хмурясь.

Я наблюдаю, как он забирается на стол и ложится, вытянув ноги. Он медленно поднимает левую ногу, но успевает приподнять ее всего на несколько дюймов, прежде чем выругаться и опустить ее обратно на стол. Я собираюсь дать ему совет по поводу его формы, но прежде чем успеваю это сделать, Эллиот хватается руками за край стола и стискивает зубы, пытаясь во второй раз поднять ногу.

Он очень настойчив, но в то же время он упрямый осел. Мне просто нужно придумать, как направить эту энергию на то, чтобы мотивировать его становиться лучше.

Эллиот пытается в третий раз, но я мягко кладу руку ему на ногу, останавливая движение. Он замирает от моего прикосновения, совсем как на прошлой неделе. Я убираю руку и смотрю на Эллиота, который выглядит абсолютно несчастным.

— Я знаю, что есть соблазн попытаться компенсировать это, используя другие мышцы для поднятия тяжестей, например, когда вы хватаетесь за стол, чтобы попытаться использовать его как рычаг. — Я киваю на ближайшую ко мне руку, и он ослабляет хватку. — Но смысл растяжек в том, чтобы воздействовать на более слабые мышцы. Вместо того, чтобы использовать силу верхней части тела, попробуйте изменить свое положение, чтобы было легче задействовать только ногу.

Эллиот смотрит прямо в потолок, без сомнения, молясь о том, чтобы в меня ударила молния или чтобы инопланетяне заглянули и телепортировали меня, чтобы я оставил его в покое. Однако, чем дольше я изучаю черты его лица и язык тела, тем больше понимаю, что он смущен. На самом деле он не злится на меня или на упражнения, которые я ему назначила. Он злится на себя за то, что не может их выполнять.

— Вот, — тихо говорю я, обходя стол с другой стороны. Я осторожно обхватываю рукой его правую лодыжку — здоровую ногу — и прошу его согнуть ногу в колене и поставить ступню на стол, держа больную ногу вытянутой. — На этот раз постарайтесь вообще не использовать свои руки, торс или верхнюю часть тела, хорошо? Вместо этого оттолкнитесь правой ногой, держа бедра прямыми.

Его ноздри раздуваются, а взгляд не отрывается от потолка, когда он снова начинает растягиваться. На этот раз у Эллиота получается лучше, и я могу сказать, что он пытается направить энергию и силу на ноги, а не на свои рельефные руки и твердые мускулы, которые, я знаю, он прячет под футболкой.

Соберись, женщина!

— Блядь! — кричит Эллиот, опуская ногу обратно на стол.

— Это хорошо, — подбадриваю я. — В этот раз у вас получилось намного лучше. Давайте повторим.

Он стискивает зубы, без сомнения, придерживая для меня несколько отборных слов. На мгновение я начинаю беспокоиться, что он может этого не сделать, но тут Эллиот резко вдыхает и поднимает левую ногу. Я держу его пятку в своей руке, поднимая ногу и позволяя в новом положении размять его ослабленные мышцы.

— Господи, блядь, — рычит он себе под нос. — Ты мучаешь меня, чудовище. — Когда я не отпускаю его пятку, Эллиот наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, его лицо покраснело от напряжения и, несомненно, от сильного раздражения на меня. — Садистка! — обвиняет он. — Вот почему ты занялась этим делом. Причинять вред людям из-за своих собственных больных, извращенных... Черт возьми, — заканчивает он, прерывисто выдыхая, когда я, наконец, опускаю его ногу.

— Можете называть меня всеми ужасными словами, какие только сможете придумать, — сообщаю я Эллиоту, желая, чтобы он знал, что его слова меня не отпугнут. — Уверяю вас, меня называли и похуже.

Почему я сказала последнюю часть?

Эллиот расставляет ноги и встает из-за стола, перегибается через него и смотрит на меня с таким напряжением, что я не знаю, как с этим справиться.

— Кто это так грубо с тобой обращается? — рычит он, и взгляд его становится почти диким. Он что... сумасшедший? Но не на меня, а на того, кто обзывает меня? Я так растеряна.

— Никого, с кем я не смогла бы справиться, — отвечаю я ему, отметая его беспокойство. Эллиот на это не купился, но я рассчитываю на то, что он не захочет затягивать неловкий разговор, да и вообще любой разговор, если на то пошло.

Он открывает и закрывает рот, прежде чем нахмуриться. Его темные брови сходятся на переносице, когда он разбирает меня по частям. Наконец, он коротко кивает мне, что, очевидно, означает, что нам больше не нужно об этом говорить.

Остаток сеанса мы проводим без происшествий, хотя я замечаю, что Эллиот старается выразить свое согласие словами, а не ворчанием или саркастическими замечаниями. Это прогресс, не так ли?

— Увидимся на следующей неделе, — говорю я Эллиоту, когда наше время истекает. — Если на следующей неделе вам будет так же больно, я буду знать, что вы не выполнили мой приказ, — предупреждаю я его.

Эллиот оборачивается и отдает мне честь, прежде чем исчезнуть в коридоре. Я смотрю ему вслед, моргаю несколько раз, всё ещё не веря, что он пошутил. Конечно, это безмолвная шутка, но в ней больше жизни, чем я видела в нём на прошлой неделе. Это, должно быть, хороший знак.