Глава 12

Глава 12

После обеда Иван прилег подремать – все ж дорога дальняя его притомила, и увидел во сне матушку.

Сидела Василиса Микулишна в той же келейке, увешанной травами, да улыбалась ему нежно. Проснулся Иван с ощущением, что все хорошо будет, пусть и не сразу. Умылся, кафтан свой парадный достал – ему такой кафтан раз в год шили да присылали в ТАЗ на случай встречи с батюшкой. В этом году впервые пригодился!

Принарядился царевич, шапку достал, золотом шитую, сапоги сафьяновые да сорочку с жемчужными пуговками. Глянул на себя мельком в зеркало да на крыльцо вышел.

К этому часу любопытные поразбежались, а все одно на царском дворе народу изрядно толчется, так что заметили его сразу.

– Эй, – Иван окликнул маячившего поблизости боярича, – сведи меня к государю! Хочу с батюшкой поздороваться!

Суетно кланяясь и подметая траву длинной шубой, посыльный помчался вперед. Иван шел за ним не торопясь, приглядываясь к знакомому с детских лет двору.

Тут многое изменилось.

Терема царевичей стали больше, ярче, богаче. У Василия терем вверх потянулся – маковка уже на одном уровне с царским теремом почти. Да и окошки узкие, высокие, двери вот низкие – чтобы каждый, кто войдет, низко кланялся.

У Артемия терем тянулся вширь. Много каких-то клетушек, амбаров, переходов. Словно нора барсучья.

Сам царский терем вроде как прежде стоит, да только на задворках новые теремки появились – яркие, как игрушечки, и одинаковые. Только царицын терем наособицу стоит – в стороне от торных троп, не высок, не низок, не далек, не близок, только шиповник ароматом пьянит да иглами вершковыми грозится.

– Эй, боярин, – Иван окликнул провожатого, – что за теремки там стоят?

Боярич сначала обрадовался, что боярином повеличали, потом побурел:

– Боярыни там живут… царские!

– И все боярыни или холопки тоже есть? – озадачился Иван.

– Разные там боярыни… Есть и из холопок, – признался боярич.

– А теремки всем одинаковые, чтобы волосья друг дружке не рвали? – догадался царевич. – Ох, батюшка, удивил! Не думал я, что ты на старости лет шахом персидским заделался! – буркнул Иван себе под нос.

Впрочем, царевич понимал, что в нем говорит ревность о матери. Царь есть царь, все его дела постельные на виду. И лучше уж теремки на задворках строить, чем третью царицу при живой второй заводить.

Между тем провожатый довел его до царского терема и повел дальше – на галерейку. А там… Иван не сразу и признал братьев. Василий еще больше вверх вытянулся, а все равно сапоги на каблуках надел, да шапку с верхом муаровым до самой притолоки. Артемий же и в жаркий день в меховой кунтуш кутался и оттого еще шире казался.

Увидали братья Ивана – прищурились. Видать, уж донесли им, что младший царевич во дворце объявился. Да только сказать ничего не успели – провожатый за дверь юркнул, и тут же створки распахнулись:

– Ивана-царевича государь видеть желает!

Иван миновал братьев и очутился в царской горнице.

Тут, как и прежде, плясало солнце в разноцветных стеклышках, сияло золотом шитье на боярских шубах. Резные посохи, обложенные золотом, пускали солнечные зайчики на полированный каменный пол. В самой глубине палаты на троне сидел царь Берендей.

Иван отца десять лет только на парсунах видывал, потому всмотрелся, пытаясь разглядеть в крепком седобородом мужчине родителя. Тот тоже смотрел пристально в ответ. Смотрели они друг на друга и… находили общее. Василиса-то Микулишна светленькая была. Кожа белая, глаза голубые, косы русые… Конечно, матушка-царица косы под убрус али под фату шелковую прятала, да и дома распустехой не ходила, но любил маленький Иван ее косами играть, вот и запомнил, что светлые они, как чесаный лен.

Царь же Берендей в юности, видно, был черноволос да кудряв. Глаза имел карие, кожу смуглую – потемневшую в походах да битвах юности. Сейчас седина густо посеребрила кудри, кожа побледнела, а глаза утонули в сеточке морщин, и все равно царь был крепок и умен.

Увидел в младшем сыне то, что не каждый бы разглядел – и сходство с собой, и стать, и удаль, а пуще того – ниточку той силы, что Ивану от матери перепала.

– Рад видеть тебя, сын, – гулко произнес царь, и слова его эхом разнеслись по палате. Кое-кто из бояр даже выдохнул.

Все же не каждый верил, что царевич вернулся настоящий. А с другой стороны – за десять лет никто в царицын терем попасть не сумел, а этот молодец, по слухам, зашел, вышел и велел себе еду нести да рухлядь.

Царю-то батюшке первым делом донесли, как только Иван на воротах появился. Терем-то младшего царевича пожгли и не восстановили! Пепелище старшие братья поделили – один новую башенку там поставил, второй склад али поварню – не поймешь.

Нахмурился Берендей, как донесли до него весть о появлении младшего сына. Да и царевич не блещет добротой! А ну как сцепятся? Экая силища разом! Вот и притихли бояре да в посохи свои вцепились. А сами смотрят да слушают – что-то будет?

– И я рад встрече, отец! – сказал Иван, скользнув взглядом по стоящим чуть ниже трона креслам.

И трон у батюшки одиночный – для царицы места нет, и пониже только два кресла стоят – для старших царевичей.

– Слышал, ты царицын терем занял? – с ноткой недоверия спросил сына Берендей.

– Так и есть! – просто ответил Иван, не желая никому объяснять, отчего перед ним распахнулись кованые ворота. Кому надо – сами знают, а остальным – незачем.

– Навещу тебя на вечерней заре! Вели морсу ягодного припасти! – строгим тоном сказал царь, а Иван услышал иное. Поговорить наедине надобно. Без ушей лишних. А где это лучше сделать, как не в тереме, в котором ни одной души человеческой, окромя самого Ивана?

– Велю, государь! – поклонился сын.

Вот и поговорили.