Глава 29.

Дорога до деревни заняла три дня.

Мы шли не спеша. Гуннар был слаб после рудников, и я настояла, чтобы мы останавливались чаще, чем обычно. Он не спорил — только хмурился и смотрел под ноги. Торвальд шёл впереди. Я — рядом с Гуннаром.

На ночлеге, когда мы сидели у костра, Гуннар подсел ко мне.

— Расскажи, — попросил он. — Что случилось?

И я рассказала. Всё. Как меня похитили. Как Рудольф объявил, что я выхожу замуж. Как меня вели к алтарю. Как я увидела Моргана — того самого старика из театра. Как меня затошнило. Как вода пришла. Как я затопила зал и сбежала. Как очнулась магом воды.

Гуннар слушал молча. Только скулы у него ходили ходуном.

— Морган, — сказал он, когда я закончила. — Я знал, что он опасен. Но не знал, что настолько.

— Это ещё не всё, — я достала из сумки письмо родителей. — Я нашла своих. Вернее... то, что от них осталось.

Он прочитал письмо при свете костра. Долго молчал. Потом отдал обратно.

— Мне жаль, — сказал он. — Правда. Они были сильными магами. И погибли из-за жадности.

— Из-за предательства, — поправила я. — И я не успокоюсь, пока виновные не ответят.

— Мы не успокоимся, — поправил он. — Мы теперь вместе.

Я слабо улыбнулась. Впервые за много дней.

В деревню мы пришли к вечеру третьего дня.

Озёрный Угол встретил нас запахом дыма, мокрой травы и озёрной воды. Знакомым, родным. Я вдохнула полной грудью и почувствовала, как отпускает что-то внутри. Дом. Я дома.

Игнат, увидев нас, всплеснул руками:

— Алевтина! Живая! А я уж молился, чтоб ты там не сгинула! А Рудольф твой третий день как на иголках. Всё про какую-то кочергу бормочет.

— Кочерга — это наша маленькая тайна, — усмехнулась я.

Гуннар и Торвальд осматривались. Они впервые были в деревне. Маги, которые всю жизнь прожили в городе, смотрели на колодец, на кур, на козу, на баню с таким видом, будто попали в другой мир.

— Это что? — спросил Гуннар, кивнув на баню.

— Это баня, — ответила я. — Сейчас пойдёте. С дороги.

— Зачем?

— Мыться. И париться. Поймёте.

Они не поняли. Но пошли.

Через час Торвальд выскочил из бани красный, распаренный, с круглыми глазами.

— Это... — выдохнул он. — Это как... как рождение заново!

— Я же говорила, — усмехнулась я. — Баня — великая вещь.

— Нам такую надо в городе! — загорелся он. — Мы бы туда всех магов водили! За деньги!

— Сначала — дела, — ответила я. — А баню потом.

Гуннар вышел из бани последним. Тоже красный, но какой-то растерянный. Он подошёл ко мне, замялся.

— Аля, — тихо сказал он. — А пошли в баню. Вместе.

— Вместе? — я подняла бровь.

— Мне же надо помочь помыться, — он смотрел куда-то в сторону, и уши у него горели. — Я после рудников... ну... не очень. И рука болит. Наручники натёрли.

Я посмотрела на него. Большой, сильный, смущённый, как мальчишка. И усталый. Очень усталый.

— Пошли, — сказала я. — Помогу.

Мы зашли в баню вдвоём. Я затопила печь, натаскала воды, развесила чистые полотенца. Гуннар сел на лавку и молчал. Я помогла ему снять рубаху. На плечах и запястьях — следы от наручников. Красные, сбитые, кое-где стёртые до крови.

— Сволочи, — тихо сказала я.

— Заживёт, — ответил он. — С тобой рядом — всё заживёт.

Я плеснула на камни. Пар поднялся к потолку, окутал нас тёплым облаком. Я взяла мочалку, намылила и осторожно провела по его спине. Он вздрогнул, но не от боли. Потом выдохнул и опустил голову.

— Хорошо, — прошептал он. — Как будто всё плохое смывается.

— Так и есть, — сказала я. — Баня смывает. И усталость, и страх. И даже тоску.

— А тоску по мне? — спросил он тихо.

— Тоску по тебе я оставлю, — ответила я. — Она мне дорога.

Он повернулся, взял мою руку, поднёс к губам. Поцеловал. Горячо. Бережно.

— Я боялся, что не увижу тебя, — сказал он. — Что сгнию в этих рудниках. И что Морган... что он сделает с тобой что-нибудь страшное.

— Морган меня не получил, — я покачала головой. — И не получит. Никогда.

— А я? — он посмотрел мне в глаза. — Я тебя получу?

Я улыбнулась.

— Ты меня уже получил. В тот день, когда подарил лошадку.

Он засмеялся — тихо, хрипло, но искренне. И притянул меня к себе. Мы сидели в пару, в тепле, и всё, что было плохого, оставалось где-то за дверью. Впервые за долгое время я чувствовала покой.

Вечером за ужином Гуннар впервые остался наедине с Рудольфом.

Я вышла во двор, чтобы набрать воды, и вдруг услышала грохот. Потом визг. Потом запах палёного. Когда я вбежала в дом, Гуннар стоял посреди кухни, сжав кулаки, а Рудольф забился в угол, прикрывая голову руками. Его левый рукав дымился.

— Он продал тебя! — прорычал Гуннар. — Он отдал тебя Моргану! Как вещь!

— И за это ему уже досталось, — спокойно сказала я. — И ещё достанется. Но не сейчас. Сейчас он нам нужен.

— Зачем?!

— Он знает законы. Он знает, как писать прошения. И он будет писать. Ещё много, много раз.

Я повернулась к Рудольфу.

— Ты будешь писать в департамент. И королю. И приложишь письмо моих родителей. Понял?

Он закивал так, что очки слетели с носа.

— Да-да! Всё напишу! Всё отправлю! Только не жгите!

— Не жги, — бросил Гуннар, отступая. — Но если ещё раз...

— Не будет, — перебила я. — Правда, Рудольф?

— Правда! Клянусь!

Я вышла на крыльцо. Гуннар вышел за мной.

— Прости, — сказал он. — Я не сдержался.

— Я понимаю, — ответила я. — Сама хотела его утопить. Но он полезен. Пока.

— Пока, — повторил он. — А потом?

— А потом посмотрим. Может, и в кочергу.

Он фыркнул. Впервые за долгое время улыбнулся.

Ночью я села на берегу озера. Вода была тёмная, спокойная. Цветные звёзды горели над головой, как рассыпанные драгоценности. Я смотрела на них и думала.

Мы вернулись. Мы вытащили Гуннара. Мы узнали правду о родителях. Теперь нужно заставить правду работать. Рудольф напишет. Я допишу. А потом... потом Моргану, графу и князю придётся ответить. За всё.

Гуннар подошёл и сел рядом.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что вода камень точит, — ответила я. — И что теперь нас трое. Вода, огонь и железо. Это уже сила.

— А Рудольф?

— А Рудольф — это бумага, — усмехнулась я. — Тоже нужная вещь. Особенно в таком деле.

Мы помолчали. Потом он взял меня за руку.

— Я ждал тебя, — сказал он. — Там, в рудниках. Всё время ждал. Знал, что ты придёшь.

— Я пришла, — ответила я. — И больше не уйду.

Он сжал мою ладонь. Тёплую. Живую. Свою.

— И я, — сказал он. — Не уйду.

Мы сидели так до самого утра. А утром я разбудила Рудольфа и усадила его за стол.

— Пиши, — сказала я. — Департамент. Король. И копия письма родителей. Пусть знают. Пусть все знают.