Глава 3 · ПАТЕР СКОЛТ

На рассвете Айрис вышла к озеру. Ее била крупная дрожь то ли от холода, то ли от страха, потому что тот, чешуйчатый, тащился за ней всю ночь, шуршал в кустах, шумно вздыхал, но больше не показывался. Айрис не видела его, но отчего-то была уверена, что это не волк и не медведь, те бы давно напали.

Она заставила себя не думать о чудовище, крадущемся в ночи, потому что в противном случае и вовсе сошла бы с ума от ужаса. Стискивая зубы, пыталась размышлять о том, как правильно поступить дальше. Когда дойдет. Обязательно дойдет.

Первым ее порывом было сразу бежать к патеру Сколту, но эту мысль Айрис откинула как совершенно негодную. Если она явится к патеру в одной рубашонке из неизвестного материала, сразу станет ясно, где она была и откуда пришла. И патер Сколт наверняка позовет храмовников, потому что наипервейшая обязанность любого патера — искоренять скверну, а заодно и тех, кто ее несет в себе. Тех, кто мечен проклятием…

Поэтому Айрис, подумав еще немного, решилась пойти в родительский дом и для начала попросить у матери платье. Какое-нибудь старое, на время. А уж приодевшись, можно отправиться к патеру, рассказать ему о том, как ее избил муж, и попросить защиты. В конце концов, к кому ей еще идти? Только патер может повлиять на барона этих земель. Наставить на путь истинный.

Над озером плыл туман. Густой, молочный у воды, выше он редел, и сквозь дымку был виден баронский замок — как будто в камень обратился уродливый, несуразный зверь. Вокруг рассыпались каменные дома, крытые черепицей; те, что ближе к замку — кокетливо-белые, двухэтажные, с балконами, те, что ближе к окраинам, — низкие, серые. Самые бедные были крыты камышом.

Айрис торопилась. Ей хотелось успеть добраться до родительского дома до того, как проснутся горожане и будут тыкать в нее пальцами — а то как же, госпожа баронесса почти голая на улице. Впрочем, вряд ли бы ее узнали. Барон не слишком-то показывал свою жену и на все городские праздники ходил один, предпочитая веселых девок из дома развлечений.

Она скорым шагом обогнула тот участок, что отделял озеро от первых домов, решительно нырнула в ближайший проулок и пошла, торопясь, но почти на цыпочках, потому что на окраинах было грязновато, сливные канавы никто не чистил. Ступать по помоям — то еще удовольствие.

Пока что ей просто невообразимо везло.

Она миновала два квартала, а на улицах все еще было пустынно. Только в пекарне хлопали ставни да мимо старик прокатил тележку с дровами.

«Ну и славно», — подумала Айрис.

Ей оставалось пройти немного, всего-то три квартала до дома, где она провела детство.

Отец Айрис, Герхард Ленне, был известным мастером-оружейником и мог себе позволить хороший дом в Оружейном же переулке. Мать Айрис, Лависия, за всю жизнь не подняла ничего тяжелее кастрюли с супом, но в ее взгляде постоянно читалось легкое презрение к мужу. Айрис никогда не задумывалась, почему это так, но накануне свадьбы с бароном Лависия честно призналась, что отец ее, разорившийся и проигравшийся в пух и прах благородный человек, был вынужден отдать свою дочь за простого оружейника. А вот теперь, мол, Айрис по счастливому стечению обстоятельств возвращается к «благородной» жизни.

«Он старше меня в два раза и забил до смерти предыдущих жен», — только и сказала тогда Айрис.

«А ты не будь дурой. Любого мужчину можно заставить плясать под свою дудку», — ответила матушка.

Наверное, Айрис с самого начала все делала не так.

Возможно, если бы не потеряла сознание в первую брачную ночь, если бы была веселой и развязной, то тогда… Рато не счел бы ее пугливой истеричной курицей. Возможно, обращался бы по-иному. Наверное, мужчины в самом деле любят веселых разбитных женщин — ну, вроде кормилицы Микаэла. Поэтому Рато и ходит к ней по ночам. Ему хорошо и весело, ну и, понятное дело, кормилица не может отказать господину барону.

Айрис шмыгнула носом, быстро вытерла набежавшие слезы.

Все это ерунда. Не важно. Важно быть рядом с малышом. Он прижимается к ней всем своим маленьким телом, и сердце не ноет, и забываются все синяки и шишки, полученные от Рато.

Когда Айрис уже подходила к дому, горло снова сжалось в спазме. Ничего здесь не изменилось с тех пор, как ее забрали и повезли в замок: все те же ставни, покрашенные синей краской, те же оштукатуренные и беленые стены. Над входом в лавку оружейника поскрипывала на цепях старая деревянная вывеска. Ее нарисовала красками сама Айрис — прекрасный рыцарь в доспехах на коне скачет с копьем наперевес. И надпись: «Мечи, топоры, доспех». А с краю — зеленый дракон, улепетывающий от рыцаря.

Когда она делала вывеску, то чувствовала себя совершенно счастливой.

Как же давно это было…

Айрис огляделась по сторонам и, убедившись, что никто не заинтересовался полуголой девицей, разгуливающей по городу, постучалась.

Сперва за дверью царила полная тишина. Айрис постучалась еще раз.

«Ну пожалуйста, откройте. Не хватало еще, чтобы храмовники заметили… кто их знает, может, не спится им, вышли по городу прогуляться…»

С внутренней стороны раздался скрежет отпираемого замка. Дверь распахнулась, на пороге стояла матушка.

— Чего желаете? — начала она елейным голосом, но, поняв, кто стоит по ту сторону порога, резко замолчала и даже отшатнулась.

Потом внезапно сделала попытку закрыть дверь, но Айрис, бросившись вперед, успела протиснуться в щель, при этом едва не сбив мать с ног.

— Айрис! — прошипела та. — Двуединый, что случилось? Что ты здесь делаешь? Барон нам головы поснимает!

— Матушка, у меня случилась беда. — Айрис мертвой хваткой вцепилась в рукав материного платья. — Мне нужна твоя помощь. Очень нужна.

— Ты с ума сошла, — пробормотала женщина, — тебе надо в замок. Очень быстро. Еще не хватало, чтобы господин барон объявил тебя шлюхой и выставил вон. Тогда мы позора не оберемся.

— Матушка… — В груди как будто что-то оборвалось. Что-то важное, светлое.

Айрис отстранилась и посмотрела на мать. Как будто впервые видела — стареющая, но все еще красивая женщина, седые пряди в белокурых волосах, поблекшие глаза, тонкие морщинки. И женщина эта внезапно показалась Айрис совершенно чужой. «Я тебя не знаю», — вертелось на языке.

В самом деле, похоже, она не знала собственную мать. Хотя… с иллюзиями стоило распрощаться еще тогда, когда валялась у нее в ногах и просила: «Не отдавай меня ему, умоляю, не отдавай…»

Интересно, отцу стоит показаться? Или тот сразу за дверь вышвырнет?

— Матушка, выслушай меня, — растерянно пробормотала Айрис. Это было какое-то наваждение, вроде бы мать — и не мать, чужая женщина. — Я заблудилась в лесу и испортила платье. Теперь вот… не могу же я в таком виде вернуться к мужу…

Лависия сжала губы, окинула Айрис недовольным взглядом.

— Так чего ты сюда пришла? Что тебе нужно?

— Платье, мама. Дай мне одно из твоих, старое. И башмаки. Я же не могу разгуливать по городу вот так…

Лависия молча подошла к двери и опустила засов. Затем еще раз смерила Айрис недобрым взглядом.

«Чужая, какая же она чужая, — устало подумала Айрис. — Почему со мной все так?»

— Откуда эта сорочка? — внезапно хриплым шепотом спросила мать. — Говори!

— Я… ее нашла. В лесу, — Айрис опустила глаза. Она никогда не умела врать, никогда.

Мать протянула руку, пощупала ткань и тут же отдернула пальцы, словно обжегшись.

— Ты лжешь. Ткань не наша. Где шлялась?

— Мама… я упала в ручей, намокла вся… А потом нашла эту рубаху, в лесу. Может, кого ограбили…

И посмотрела матери в глаза, честно и открыто.

Лависия судорожно выдохнула, сделала попытку улыбнуться, но получилась неприятная гримаса.

— Хорошо. Будь здесь, я сейчас вынесу тебе одежду. И… не думаю, что отцу стоит видеть тебя… тут… и в таком виде.

Айрис хотела броситься матери на шею, но передумала. Кивнула покорно.

— Хорошо, матушка. Ты меня очень выручишь.

Мать хмыкнула и торопливо вышла.

Айрис осталась одна. Огляделась, с удовольствием отмечая, как чисто и опрятно в лавке, как хорошо смотрятся по углам тяжелые кресла из старого, потемневшего дуба. На прилавке, поверх аккуратно расстеленных льняных полотнищ, красовались мечи, узкие кинжалы, топорики, латные перчатки и еще много всякой всячины. За прилавком на деревянных распорках висела новенькая бригантина, очевидно изготовленная на заказ для богатого горожанина — из-под пластин выглядывал бордовый бархат. Айрис вздохнула. Здесь, в лавке, было хорошо. Так и осталась бы… навсегда. Правда, из всех домочадцев любил ее только маленький братик, самый последний ребенок, ему всего-то шесть годков сейчас…

Но рано или поздно придется вернуться в замок, к Рато. Только и остается надежда на патера.

Ноги не держали. Айрис добрела до кресла, опустилась в него, положила руки на широкие подлокотники. Теперь, когда она смогла скрыться от Проклятых, всю ночь пробираясь через лес и слыша за собой шаги чудовища неизвестной породы, усталость накатывала свинцовыми волнами. Ступни пекло, колени ныли. Глаза против воли начали слипаться, и Айрис, чтобы не уснуть, время от времени щипала себя за руку.

Наконец где-то в глубине дома хлопнула дверь, и вскоре в лавку торопливо вошла матушка, неся на согнутой руке платье, и в другой руке — деревянные башмаки, какие всегда обувала служанка. Поджала сердито губы, когда увидела расположившуюся в кресле Айрис.

— Вот, бери, надевай и уходи.

Айрис дернулась, как от пощечины. Да лучше бы ударила, чем вот так.

— Матушка… — Голос предательски дрогнул.

— Уходи, — глухо сказала женщина, ее плечи под легкой шалью поникли, — тебе не нужно здесь оставаться. Хоть и не говоришь, где была, я вижу, что на тебе скверна.

— Это всего лишь рубашка.

— Ты меня за дурочку держишь? Ни в одном из наших городов не ткут такой ткани. Знаю я, где ты могла разжиться ею. Ответь только честно — ты с ними спала? С Проклятыми?

Айрис смотрела на женщину, которая когда-то дала ей жизнь, и не могла понять — ну как же так можно? Ведь она, Айрис Ленне, за всю свою недолгую жизнь не сделала никому ничего плохого. И уж тем более не сделала ничего плохого матери и отцу. Так отчего же матушка смотрит так сердито, почти зло, и почему задает такие вопросы, от которых щеки расцветают горячими пятнами?

— Я… я не знаю иных мужчин, кроме своего мужа, — наконец ответила Айрис.

Опустила глаза и, взяв платье, быстро натянула его поверх рубахи. Протянула руку за башмаками, снова встретила осуждающий взгляд матери. И тут словно что-то горячее взорвалось, вскипело в груди. И Айрис неожиданно для себя самой разозлилась. А разозлившись, внезапно почувствовала себя совершенно свободной.

— Почему ты так на меня смотришь? — Она схлестнулась с матерью взглядами. — Сама-то ты хорошо по ночам спишь? После того, как отдала меня палачу?

— Дура, — сипло ответила Лависия, — как была дурой, так и осталась. Не поумнела. Я сделала для тебя все, что могла, чтоб ты жила с достойным мужчиной, с благородным…

— Твое определение «благородный» не делает его достойным. Ты продала меня палачу, мамочка. Надеюсь, эта мысль не даст тебе покоя…

Последние слова Айрис почти выплюнула. Быстро сунула ноги в башмаки и, уже стоя в дверях, обронила:

— Я сперва навещу патера Сколта и пожалуюсь ему на то, что барон измывается над собственной женой, матерью наследника. Над женщиной, которую клялся любить и оберегать.

— Не позорься, — догнало ее сиплое.

— Да мне плевать. Я уже не опозорюсь. Разве что вы опозоритесь, а?

Она вышла и побрела по переулку, не оглядываясь. И все равно осталось непонимание. Как же так? Почему ее мать совершенно искренне считает благом отдать дочь мерзавцу? Может, в самом деле что-нибудь не так с самой Айрис?

* * *

Патер Сколт, волею святого храма назначенный духовником семьи Ревельшон, проживал в скромном доме неподалеку от базарной площади, которая примыкала к возвышению, где в незапамятные времена был отстроен замок Ревель, и получалось так, что дом патера словно прятался в тени баронского замка. Впрочем, сам патер Сколт тоже пребывал в тени хозяина этих земель: маленький и сухонький, с большими залысинами и печальными голубыми глазами, он всегда держался незаметно, показываясь из-за широкой спины Рато исключительно в тех случаях, когда было уж совсем необходимо. Например, если во время суда, вершимого бароном, требовалось процитировать Писание или напомнить о размерах штрафа за выбитый глаз.

Уже подходя к дому Сколта, Айрис усомнилась в правильности своих действий. В самом деле, захочет ли патер, который лысой своей макушкой едва доставал барону до плеча, заступаться за его жену? И тут же отбросила эту неприятную мысль. Патер Сколт был маленьким человеком, но при этом имел большое сердце. Наверняка они вдвоем придумают что-нибудь.

Разговор с матерью окончательно сбил Айрис с толку. Теперь она перестала соображать, что правильно, а что нет. Лицо матери, поблекшее с годами, словно выцветшее, так и стояло перед глазами. Может быть, она была очень несчастлива с отцом? Но при чем тут Айрис? Мать сказала, что мечтала о лучшей доле для своей дочери. Но почему тогда эту лучшую долю она видела себе именно так. Мысли прыгали как блохи, сплетались в клубок, а во рту отдавало горечью, и на горло словно ошейник нацепили — тугой кожаный ошейник, какой обычно надевают на злющих псов. Айрис давила рвущиеся на волю рыдания, а слезы все равно своевольно катились по щекам.

Ну и пусть. В конце концов, она за помощью идет.

На подгибающихся ногах она поднялась на высокое крыльцо и несколько раз стукнула в дверь висящим рядом бронзовым молотком.

«Ну пожалуйста, пожалуйста, пусть он будет дома! Он ведь так нужен…»

И Двуединый услышал. Сквозь гул просыпающегося города Айрис расслышала шаркающие шаги, скрипнула щеколда. В доме патера было сумрачно, он стоял на пороге, расправляя темный балахон, и Айрис поняла, что только что патер спешно облачался в него, потому что едва успел подняться с кровати.

Сколт совершенно невозмутимо оглядел Айрис, как будто баронессы только и делают, что приходят к нему домой. Коротко кивнул.

— Госпожа баронесса.

— Патер! — Голос Айрис задрожал. — Мне надо с вами поговорить. Пожалуйста.

Ничего не отвечая, Сколт выглянул наружу, окинул взглядом улицу, а затем спокойно шагнул назад, так же молча жестом приглашая Айрис следовать за ним.

Дверь закрылась, отрезая Айрис от суетного мира.

И тут произошло то, что должно было произойти намного раньше: перед глазами все поплыло, смазываясь в бесформенную серую массу.

«Я падаю», — решила Айрис.

И она действительно упала, с головой погрузившись в непроглядную темень обморока.

Ей казалось, что прошло мгновение. Снова все вокруг смазалось, как будто в воду от души плюхнули белил, но в нос ударил едкий запах — такой резкий, что, казалось, в мозг ввинтили железные стержни. Айрис неосознанно дернулась, туман перед глазами рассыпался хрустящими осколками, и она увидела склонившегося к ней патера. В руке он держал откупоренный флакон, и именно оттуда шел этот нестерпимый запах.

— Что с вами? — тихо спросил патер.

Айрис молча смотрела на него. В глаза, молодые, зоркие, совсем не соответствующие его солидному уже возрасту. Ну надо же, она упала в обморок. И Сколт, похоже, на руках донес ее до комнаты и положил на кушетку. Если бы Рато узнал, что к Айрис прикоснулся другой мужчина, пусть даже и служитель Двуединого, спустил бы псов на обоих.

— Я… — Айрис втянула в себя воздух и облизнула пересохшие губы. — Помогите мне, патер. Мне больше не у кого просить помощи.

Он пожал узкими плечами, неуверенно провел рукой по голове, приглаживая коротко стриженные седые волосы.

— Но, милое дитя… Что случилось и чем я могу вам помочь?

— Мой муж меня чуть не убил, — пробормотала Айрис, — и я убежала в лес. А теперь не знаю, как вернуться.

Она умолкла, не находя, что говорить дальше.

Сколт смотрел на нее задумчиво и хмуро. А потом резко отстранился, выпрямился.

— Я сделаю вам чаю, госпожа баронесса, — сказал он, — а когда вы окончательно придете в себя, мы поговорим.

И вышел из комнаты. Но Айрис все же расслышала тихое бормотание: «Так и знал, что к этому все придет».

Борясь с подкатывающей дурнотой, она все же села, прислонилась спиной к стене и осмотрелась. Похоже, это была крошечная столовая патера. Кроме простого стола, пары стульев и кушетки, на которой как раз и сидела Айрис, в комнате больше ничего не было. Побелка на стенах кое-где осыпалась, потолок дал трещины. И только занавески на маленьком окне, подвязанные синими лентами, сверкали снежной белизной. Впрочем, чистыми были и полы, и посуда. Скорее всего, к священнику приходила какая-нибудь женщина прибираться в доме. И пахло у патера хорошо, куда лучше, чем в замке барона — не вином, псиной и сыростью, а травами. Айрис даже подумала, что у него наверняка повсюду разложены мешочки с лавандой и мятой.

Сколт вернулся с небольшим деревянным подносом, на котором исходили паром две большие глиняные кружки.

— Вы можете сесть за стол? — спросил он мягко. — Подождите, сейчас я помогу.

Поставив поднос, он подошел к Айрис, аккуратно взял ее за локти.

Голова кружилась, и потому она вцепилась в худые руки патера. Но до стола кое-как дошла, а между делом подумала, что Рато спустит на них собак. Потому что, хоть жену и бивал, но всякий раз твердил, что никто не имеет права даже смотреть на госпожу баронессу.

Она положила дрожащие пальцы на горячие бока кружки и замерла, с наслаждением втягивая аромат липового цвета. Сколт сел напротив, но к своему чаю даже не притронулся. В голубых его глазах Айрис почудилась сталь — холодная, безжалостная.

— Рассказывайте, — твердо сказал патер. — Чтобы вам помочь, я должен понимать, что происходит.

— А вы что, не знали, что Рато меня бьет?

Айрис всхлипнула и беспомощно посмотрела на Сколта. Тот лишь кивнул.

— Знал. И говорил господину барону неоднократно, что Двуединый не одобряет этого.

— Он мне руку сломал, и я убежала в лес, — жалобно проговорила она.

— Однако, обе ваши руки в порядке, насколько я понимаю.

— Вы думаете, что я…

И осеклась.

Теперь впору было рвать на себе волосы от отчаяния. Ну зачем, Двуединый, зачем она ляпнула про сломанную руку? Как теперь объяснить, что она чудесным образом зажила? И тут, выходит, только два пути — рассказать патеру правду и отправиться в озеро в мешке или позволить ему считать госпожу баронессу лгуньей.

— Я не думаю, что вы лжете. — Патер прищурился, внимательно глядя на нее. — Возможно, это был ушиб?

— В-возможно, — заикаясь, выдавила Айрис.

У нее вдруг появилось нехорошее чувство, что патер медленно, но верно загоняет ее в западню, из которой не выбраться.

— Ну так и не говорите никому про руку. — Он усмехнулся, покачал головой. — Вообще помалкивайте обо всем, что было в лесу, понимаете?

— Вы… — Она не нашлась, что сказать.

Патер Сколт оказался на диво проницательным человеком. Но… как же… неужели не бросится звать храмовников, чтобы утопить оскверненную?

Вам, видимо, надо вернуться в замок, — подсказал с улыбкой Сколт, — у вас там ребенок. Милое несчастное дитя.

— Да… да, Микаэл, — пробормотала Айрис, окончательно потерявшись.

— Я вам помогу. — Он наконец подвинул к себе чай и сделал медленный глоток, не сводя с Айрис взгляда. — Мы вернемся вместе, и я скажу, что нашел вас у дверей храма и что ангелы парили в небе над вами. Я же служитель Двуединого, я вполне могу видеть ангелов.

— Правда можете? — прошептала совершенно сбитая с толку Айрис.

— Могу, — твердо ответил патер, — но прежде, чем мы вернемся, покажите мне ваши руки.

«Он все понял», — пронзило Айрис осознание слов священника, заставляя остолбенеть и мгновенно покрыться ледяным потом.

— Ну же, показывайте.

Мягкий, обманчиво-мягкий голос, и такой же обманчиво-мягкий и неприметный человек.

Айрис протянула через стол трясущиеся руки и едва не закричала, когда Сколт уверенно повернул их ладонями вверх. Но кожа на запястьях была чистой, не было там знаков, как у несчастного Зольки, который сжег себя и тех, кто был рядом.

— Хорошо, — донеслось до нее как сквозь вату, — очень хорошо. Вам очень повезло, дорогое дитя. Потому что в противном случае… даже не знаю, что пришлось бы делать.

— Вы догадались, где мне вылечили руку, — сипло шепнула Айрис и опустила голову.

— Конечно. Перелом не лечится просто так за три дня. А лгуньей вы никогда не были. Да и врать-то как следует не умеете.

— Но… почему… вы… я же…

Сколт приложил палец к губам.

— Забудьте, что были в Проклятом лесу, — тихо сказал он, и каждое слово впечатывалось в ее сознание, словно камень в строительный раствор, — и никому, никогда об этом не говорите. Но, возможно, когда вы возвыситесь, то вспомните, что я сделал для вас, и поможете мне, хм, допустим, стать настоятелем храма.

— С чего вы взяли, что я возвышусь?

— Я читал о подобном, — многозначительно изрек патер, — такое было однажды, много лет назад. Но прошлого избранного убили. Не храм, нет. Другие. Избранный вознесся и стал Двуединым, понимаете? В летописях сказано, что Проклятые здесь уже появлялись когда-то…

И Сколт улыбнулся так тепло и открыто, что на миг Айрис и в самом деле поверила, что все будет хорошо. И что Рато ее больше бить не будет.

А в следующее мгновение в дверь решительно постучали. Патер вздрогнул, сердито глянул на Айрис.

— Кому вы говорили, что придете сюда?

— Я… не…

И выдохнула:

— Маме. Только маме.

Сколт выругался сквозь зубы, совсем неподобающе для служителя Двуединого.

— Мне придется открыть, вы это понимаете?

— Да, — внутри все сжалось и с размаху ухнуло вниз.

— Молчите про лес, — шепнул Сколт.

В дверь колотили, не переставая, и с каждым ударом что-то медленно умирало внутри Айрис. Потом стук оборвался, послышался лязг доспехов, ругань, тяжелые шаги, и в гостиную ввалились сразу пятеро. Трое патрульных и два храмовника, в латах прямо поверх долгополых одежд.

— Она! — Храмовник ткнул пальцем в Айрис. — Забирайте!

— Вы не вправе. — Патер Сколт, работая локтями, протолкнулся сквозь них и стал перед столом, загораживая собой Айрис. — Это госпожа баронесса, вы не вправе ее забрать. К тому же никаких доказательств… Ее руки чисты.

— А вы, Сколт, никак оскверненных покрываете? — выступил вперед один из храмовников, рослый и молодой. Айрис ощутила на себе его жадный взгляд, как будто она была очень ценным призом в их беспощадной игре.

— Она чиста, — повторил патер уверенно. — Если нужно, я принесу клятву. И она принесет.

— Носители скверны сплошь и рядом дают лживые клятвы, — ухмыльнулся храмовник, продолжая ощупывать Айрис взглядом жгуче-черных глаз. — Может, и вы, патер, носите в себе дар Проклятых?

— Ничуть. — В голосе патера уверенности поубавилось, но он по-прежнему не сходил с места. — Но я не понимаю, с чего вы взяли, что жена барона Ревельшона, мать единственного наследника, осквернена?

— Нам донесли, что на ней одежда Проклятых. С дороги, патер Сколт, если не хотите в мешок.

«Ох, мама… ну зачем, зачем…»

Айрис уронила лицо в ладони.

Затем, почувствовав легкое прикосновение к плечу, подняла голову. Патер Сколт смотрел на нее, щека его дергалась, а рот скривился так, словно что-то безжалостно, рыболовными крючками, тянуло губы в разные стороны. Гримаса смерти.

— Простите меня, — сказал он, — я ничего не могу сделать.

— Я понимаю, — прошептала Айрис, — и вы… простите меня, дуру.

Потом она медленно поднялась и посмотрела на храмовников.

— Я добровольно пойду с вами. Я рассчитываю на справедливый суд.

Потом ее бесцеремонно выволокли из-за стола, вытащили на улицу и повели к храму. Ну, как повели… Ноги ее не слушались.

«Мама, зачем ты убила меня?»

Айрис не плакала, отчего-то слез не было. В мыслях она прижимала к себе своего славного малыша. Ей ведь дадут увидеться с ним еще раз? Последний?

* * *

Нет никакого справедливого суда. Нет никакого суда вообще. И Двуединого тоже нет.

Обрывки мыслей беспомощно болтались в совершенно пустой голове.

Айрис приволокли в подземелье храма, содрали одежду, уделив самое пристальное внимание злополучной рубашке, и так и оставили, совершенно голой, связав за локти у каменного столба.

Ну и что, что без одежды. Всем наплевать.

Они все равно смотрят на нее как на труп, разлагающийся и смердящий. Никто даже голыми руками не касался, только в толстых войлочных рукавицах.

Айрис не знала, сколько часов она простояла вот так, у столба. Рук своих она уже не чувствовала, ног тоже. Тело напиталось холодом.

Похоже, вот и все. А потом ее муж, счастливый вдовец Рато Ревельшон, женится еще раз. Остается только молиться, чтобы Маараш, добрая женщина, не бросила маленького, вырастила его.

Но кому молиться-то? Двуединый — это не более чем красивая сказка для дураков.

И Айрис услышала сухой надтреснутый смех. Оказывается, смеялась сама она.

В самом деле, было над чем. Над разбитыми девичьими мечтами, над проданной жизнью, над истекающим кровью сердцем матери.

«Маараш добрая, — думала Айрис, — она не бросит Мику. Не бросит… Не посмеет бросить сироту. А я? Что будет со мной?».

И сама себе ответила: «А ты умрешь. Тебя зашьют в мешок и бросят в озеро. А вода в озере такая холодная, что ты даже не успеешь захлебнуться. Холод сделает свое дело, и твоя смерть будет быстрой и легкой. Ты просто окунешься в ничто и больше оттуда не выплывешь».

А потом в подвал пришли двое. В первом, роскошно одетом старике, Айрис узнала настоятеля храма. Худого как щепка. Сморщенного, как трухлявый сгнивший пень. Вторым был ее муж, крупный мужчина с черными волосами и лицом, опухшим от чрезмерных возлияний.

Надежда слабо трепыхнулась в душе, Айрис невольно подалась к ним. Все ж таки муж, хоть и не было меж ними понимания. Отец Микаэла.

Но Рато бросил на нее такой взгляд, что Айрис невольно съежилась. Все было в этом взгляде — презрение, раздражение, злость, желание поскорее разделаться с этим недоразумением под названием жена… все, кроме участия. О любви вообще речи не шло.

Настоятель рассматривал ее так, как мог бы разглядывать бабочку, пришпиленную булавкой к доске. Взгляд его задержался на обнаженной груди, липкий, неприятный, у Айрис кожа покрылась мурашками. Затем настоятель равнодушно повернулся к Рато.

— Ну вот видите. Она принесла на себе скверну, что мы тут можем сделать?

— Господин настоятель, делайте, что сочтете нужным. — Голос Рато не дрогнул.

А вот Айрис затрясло. Колени подогнулись, она повисла на вывернутых назад руках.

— Рато! Рато! — Тихий хрип вместо крика. — Я же… твоя… как ты можешь?

Ее услышали. Настоятель поджал губы и положил искореженные болезнью пальцы на плечо барона, как будто хотел предостеречь от необдуманного поступка. Но Рато совершенно спокойно сказал:

— В тебе скверна, Айрис. Ты сама виновата. Не надо было убегать в лес.

И, уже обращаясь к настоятелю, продолжил:

— Заканчивайте с этим быстрее. Мне все это неприятно. Ну надо же, баронесса избрана Проклятием, позор-то какой.

Старик молча кивнул и, подхватив Рато под локоть, потянул к выходу. Торопливо, как будто барон мог передумать и вступиться за жену.

И тут Айрис с чрезвычайной ясностью поняла, что теперь уже точно все. От нее отказались все — мать, муж. Ее ждала быстрая смерть в ледяных водах озера. А в этом мире у нее оставался ребенок, годовалый карапуз. Теплый, светлый, не успевший набраться той мерзости, что творится вокруг.

— Рато, — позвала она.

Не ожидала, что он обернется. Но барон все ж таки остановился, выжидающе изогнул смоляную бровь. Его считали красавцем — ну как же, черноволосый, роскошный мужчина. И глаза выразительные, синие.

«Чудовище, какое же ты чудовище. Уродец».

— Рато, — повторила она четко, и голос зазвенел, — если ты посмеешь причинить боль моему сыну, я достану тебя из-за черты. Помни об этом. А еще… я проклинаю тебя, муж мой. Чтоб ты умер от дурной болезни, в нищете и одиночестве.

— Заткните ей рот, — жалобно проблеял Рато и быстро попятился к выходу, даже споткнулся неловко. Его одутловатое лицо перекосило выражением брезгливого страха, как будто он не здоровый мужчина вовсе, а нежная девица, увидевшая у себя на подушке крысу.

В душе Айрис плеснулось торжество. Да он испугался! Ее муж-здоровяк, который гнул руками подковы, испугался беззащитной и обреченной на смерть женщины!

Она рассмеялась. Заходясь в припадке, захлебываясь слезами.

Потом ей все-таки заткнули рот, храмовники затолкали туда вонючую тряпку. А муженек сбежал, оглядываясь, как будто проклятие уже шло за ним, наступая на пятки.

…Айрис смеялась. Выплюнула кляп все-таки.

Она не прекращала смеяться, когда ее отвязали от столба, но только для того, чтобы связать по рукам и ногам. Смеялась в лица растерянным храмовникам, когда ее тащили волоком к берегу озера, а вокруг собиралась толпа зевак. Откуда-то выскочила растрепанная женщина, красная как рак, поднырнула под руку храмовнику и вцепилась в плечи Айрис. Та с удивлением узнала мать.

— Это не я! Не я! — выкрикнула мать ей в лицо. — Не я-а-а-а!

Потом ее легко отшвырнули назад, в толпу, и она пропала, утонула в бурлящем людском потоке.

Айрис даже не поняла, как оказалась на обрыве над спокойной поверхностью озера. Она только и успела, что оглядеться. Ее окружала красота божественная, и солнце клонилось к горизонту, окрашивая легкие перистые облака во все оттенки розового.

«Мика», — подумала она в тот момент, когда на голову тяжело опустился мешок.

Сразу стало жарко и душно. От страха мутилось сознание, Айрис неосознанно задергалась в попытке освободиться.

— Пустите! Пустите-э-э!!!

Что-то стянуло лодыжки. А еще через мгновение ее сильно толкнули в спину.

Ветер. Ощущение полета. Последнее, самое страшное мгновение. Удар о ледяную толщу воды. Темнота и холод, от которого стынет тело. Вода в носу, в горле. Сильный, резкий рывок куда-то в сторону. Все схлопнулось, мгновенно превращаясь в ничто.