9 глава

Эйлин

Никуда я вчера не пошла. Струсила. Отправилась на Анатомию магических существ, проскучала там и решила немного исследовать библиотеку.

Набрав целую кипу книг, я не прочла ни строчки. Я это сделала скорее для того, чтобы внушительная стопка, которую я прижимала к себе, защищала меня от любопытных глаз и недобрых взглядов. А тем временем я все думала, думала…

Наиболее странным в этом происшествии с Риси было даже не то, что ее внезапно кто-то проклял, а то, что мне было совсем не больно исцелять. Вот нисколечко. Возможно все дело в том черном кристалле, который использовала тетка, чтобы мучить и наслаждаться моими страданиями. После этого, когда мне нужно было выпускать магию на волю, чтобы лечить людей, это было так больно, словно моя душа продиралась сквозь колючие кусты и рвала сама себя в кровь.

Странно, но долгие годы я считала, что это нормально.

И вот вчера я не почувствовала ровным счетом ничего.

А еще я никогда не считала свой дар особенным, но Риси меня просветила, и я осознала: а ведь верно. Если бы многие так умели, не было бы нужды в снадобьях.

И тетка не превращала бы исцеление в фарс. И ей не платили бы баснословные деньги, только чтобы спуститься в ее темный подвал и соприкоснуться с неведомым существом, обитающим там. То бишь, со мной.

Что это значит? Клетка снова захлопывается? Если я такая уникальная, то не станут ли меня использовать снова? До тех пор, пока не зачахну.

Я была безумно рада, когда в библиотеку ввалились два моих новых знакомых, заметили меня и остановили панику, которая начала уже подбираться к горлу.

Мы немного поговорили о чем-то несущественном, а когда Пончик решил мне тоже придумать кличку и остановился на «Эй», я быстро все это дело пресекла и узнала настоящие имена парней. Пончика звали Патриком ― запомнить несложно, тоже такое кругленькое забавное имя, как и он сам. А Мак оказался Кристофером. С того момента я объявила, что буду назвать их по именам, без всякой придури. Патрик по-детски надулся, а Крис едва заметно, но все же облегченно вздохнул.

Еще сегодня мне предстоит познакомиться с Грейсоном поближе: Основы магической терапии перенесли на этот день, так как у нас по расписанию совсем мало занятий.

Сегодня ― точнее, уже через десять минут. Необъяснимая тревога в очередной раз охватывает меня и душит.

Иду в туалет, чтобы умыться холодной водой и взять себя в руки. Невольно вижу себя в зеркало. Вот не собиралась красоваться, честное слово. Просто задерживаю ненадолго взгляд, и внутри меня что-то екает от раздражения.

На мне форма целительницы, нет сомнений. Все во мне кричит, что я ― она самая. Этот бирюзовый сарафан с золотыми полосами по бокам, красная бабочка на белой блузе… какая безвкусица. Признаю: форма сидит на мне идеально, подчеркивая фигуру. А волосы… эти проклятые волосы! Густые, темно-каштановые, с дерзким медным отливом, они вьются и торчат во все стороны так вульгарно, словно насмехаясь над моими попытками выглядеть аккуратно, что, несомненно, привлекает ненужное ко мне внимание.

Плевать на форму. У студентов Академии Магических Сил она пестрит всеми цветами радуги, особенно это заметно в столовой, где собираются все факультеты. Но волосы, как бы мне ни хотелось их скрыть, связать в пучок, заплести в косу ― не получается.

Яростно провожу рукой по локонам, пытаясь их пригладить, но те тут же возвращаются в свое прежнее состояние, а одна прядь даже нахально падает мне на лицо.

― Да что ж такое! ― выдыхаю я, сжимая кулаки и замечая, как мои щеки вспыхнули от досады.

Времени совсем не осталось. Схватив сумку, я бегу на урок, стараясь не думать о том, как нелепо выгляжу.

И о том, что меня в кои-то веки это стало беспокоить.

Спрашиваеться, из-за чего? Из-за того, что на меня будет смотреть этот красавчик Грейсон?

Можно подумать, мне есть до него дело.

Аудитория уже гудит вовсю: студенты шуршат пергаментами, роняют карандаши и перья, перебрасываются язвительными фразочками. Плюхаюсь на свободное место у окна, стараясь дышать ровно и не просто не думать ни о чем, но волосы, как назло, лезут в глаза, как никогда раньше.

Такое ощущение, будто я только сейчас начала замечать, что они у меня есть.

Смахиваю их с лица и вижу, как степенной походкой между рядами проходит профессор Грейсон. В роскошном бирюзовом камзоле, темно-красном галстуке, что ярким пятном выделяется на фоне белой рубашки. Он чем-то похож на адепта: слишком молод, чтобы быть профессором. Но все же он не адепт, потому что все резко замолчали и уставились на него, и в тишине даже стал слышен скрип его туфлей.

Боюсь вздохнуть. Просто мне кажется, что это будет слишком громко. Или что в горле сейчас запершит, и я закашляюсь. Вот так всегда бывает в неподходящий момент. Вспомнить хотя бы тот случай, когда я растянулась на полу перед всеми. Нет, чтобы упасть в обморок прилично, когда никто не смотрит, в тихом темном углу…

Грейсон начинает перекличку ― стандартная процедура на всех занятиях при знакомстве адептов с профессорами. Но в его низком глубоком голосе проскальзывает едва заметное презрение. Словно он не считает достойным уважения никого в этом кабинете, кроме себя.

Нервы натягиваются до предела, когда этот надменный красавчик произносит мое имя.

Встаю, потому что так положено ― отдать честь тому, кто будет тебя учить в течение нескольких лет. Неудивительно, что после того, как он словно выплюнул мое имя и скривил красиво очерченные губы, мне резко перехотелось это делать. Поэтому, встав, я смотрю прямо перед собой, чтобы не встречаться с ним взглядом.

Чтобы он не прочел в нем все, что я о нем думаю.

― Эйлин Фелл, ― повторяет он так, словно пробует это звучание на вкус. Невольно вздрагиваю от его надменного холодного тона. ― Вы, наверное, считаете мой предмет недостаточно серьезным, чтобы прийти в таком виде?

Недоуменно вскидываю на него глаза. Что он имеет в виду?

― Не понимаю, о чем вы, профессор, ― проговариваю как можно вежливее, хотя внутри все сжимается в пружину.

Тот насмешливо приподнимает бровь.

― Смею предположить, вы не смотрелись сегодня в зеркало, адептка Фелл. ― По кабинету проходят шепотки. ― Ваши волосы похожи на гнездо какой-то дикой твари… Вы считаете приемлемым выделяться всеми возможными способами, верно?

Смех прокатывается по кабинету, неприятный и колкий. Жар приливает у меня к лицу. Стискиваю зубы и дышу, стараясь держать себя в руках.

― Нет. Вы ошибаетесь, ― тихо и спокойно говорю я. И, наверное, зря, потому что на бледном лице Грейсона начинают проступать красные пятна.

― То, что у вас особый чин, ― с особым презрением произносит он, раздувая ноздри и подходя ближе, ― не дает вам право дерзить профессорам и выглядеть, как бродячая кошка, которую трижды ударило молнией. Хотя… ― Он делает вид, что задумывается, ― может, я и ошибаюсь.

Стискиваю руки в кулаки. Что он себе позволяет?!

— Профессор, это не практический урок. ― Мой голос звучит ровно, но внутри меня все дрожит от едва сдерживаемой злости. — Мои волосы не упадут в снадобье и не загорятся от заклинания. Так какая разница?

Грейсон краснеет еще больше, а его миндалевидные серые глаза сужаются в щелки. Он шагает ближе, сжимая журнал со списком адептов, да так, что костяшки белеют.

— Какая разница?! — В его тоне сквозит неприязнь. — Вы считаете себя настолько особенной, что дисциплина вас не касается?

Выпрямляюсь, отвожу плечи назад. Мое сердце выдает странные кульбиты, но я держусь.

— Я бы их убрала, если б могла! Они не поддаются — ни заколки, ни ленты их не держат. Это не моя вина, поймите!

Грейсон задыхается от гнева, его лицо становится почти багровым, под цвет его галстука. Что же, он думает, что я играю с ним? Идиот. Какой идиот.

— Тогда постригитесь налысо! — выпаливает он, наверняка забыв о том, что профессору негоже так себя вести. — Проблема решится раз и навсегда!

Смех в аудитории становится все громче, кто-то даже хлопает ладонью по столу от восторга. Сглатываю образовавшийся ком в горле и смотрю на Грейсона, как мне кажется, с ледяным спокойствием, хоть внутри все кипит.

— Пробовала, — медленно выговариваю каждое слово. — Они отрастают. Сразу же. И становятся еще хуже — густыми, буйными, непослушными. Это не шутка.

Аудитория просто взрывается хохотом. Ни одно занятие еще не было таким веселым. О, адепты должны это заценить и носить меня на руках за доставленное удовольствие. Ха, вряд ли это произойдет. К тому же мне это не нужно. Все, что хочется ― провалиться сквозь землю и никогда, никогда не сталкиваться больше с этим негодяем, которому в радость унижать меня.

Вместо того чтобы сдаться или, еще чего хуже, заплакать, поднимаю голову выше. Не дождется. Он не знает, через что я прошла. Пусть сейчас обидно, неприятно, унизительно, но я не покажу и вида, что чувствую. Пусть думает, что я такая и есть ― дерзкая Избранная, которой плевать на правила и уважение к профессорам.

Грейсон теперь бледнеет. Его губы начинают дрожать, а взгляд становится почти безумным.

— Вы издеваетесь надо мной?! — орет он, как потерпевший, ударив кулаком по моему столу. — Думаете, это смешно? Все смеются, да? Вы — наглая девчонка!

Он так близко… опасно близко. Что он сделает следующим ― ударит меня?

— Я говорю правду. ― Мой голос звенит от негодования ― кажется, я потеряла чувство самосохранения, ведь сейчас благоразумнее промолчать. — Можете взять ножницы и проверить сами.

— Хватит! — Грейсон указывает на дверь трясущейся рукой. — Вы отстранены от моих занятий! Убирайтесь и приведите себя в порядок, или ноги вашей тут не будет!

Кажется, он не шутит. Беру сумку, с досадой замечая, как дрожат мои руки. В глазах печет, будто песка насыпали, но я стискиваю зубы до скрипа, не позволяя себе ни каплю эмоций на лице. Ухожу, высоко подняв голову. Волосы, как назло, подпрыгивают при каждом шаге, будто дразня Грейсона еще больше. Со всех сторон ощущаю ― не вижу, а именно ощущаю ― взгляды однокурсников: любопытные, насмешливые, жалостливые.

Вот только жалости мне не хватало.

Дверь захлопывается за мной с оглушительным треском. И это не я, естественно. Коридор обрушивается на меня своей гулкой тишиной. Остановившись, роняю сумку и прижимаю ладони к щекам. Сердце бешено колотится, будто за мной гонятся и вот-вот настигнут.

― Проклятье, ― выдыхаю я, в очередной раз смахивая непослушную прядь с лица. Прядь тут же возвращается обратно.

Сжимаю руки в кулаки ― в который раз ― и тихо, сквозь зубы, шепчу:

― Ну и пусть.

Эхо коридора возвращает мой звук троекратно. Но это мелочи. Что может быть хуже сложившейся ситуации, из которой просто нет выхода?