16

Ей снилась зима.

Бесснежная, с тонковетными деревьями, голой черной землей, прикрытой снежными редкими островками. Ветер гулял среди веток деревьев, трепыхал и гнул к земле сухие травинки, которые потом все равно каким-то образом вставали ровно, будто и не было этого природного воздействия.

Было ужасно холодно. Мороз пробирался не то, чтобы под кожу, он превращал в снежинки капилляры крови, и казалось, что если неудачно ударишься о дерево или еще что-то, то можно рассыпаться на снежные куски, как ледяная баба.

В ту зиму она тогда была совсем маленькой. Хрупкой, тоненькой, не заметной. И даже среди ровесниц выделялась только одним – цветом волос. Рыжие локоны, доставшиеся от отца, выдавали ее всегда, и когда она играла в прятки с ребятами, в первую очередь наматывала на голову платок, чтобы скрыть это огненное безобразие от других, и затеряться среди серых бревенчатых срубов, почерневших бань и темных деревьев.

Она все время мерзла. Казалось, что стужа пробирается ей под ногти, окрашивает их в фиолетовый цвет и остается на сердце тонкой корочкой, которую невозможно растопить ничем. Она дула на маленькие ладошки, но пар не давал ожидаемого тепла, а только продлевал агонию.

Никто кроме нее не чувствовал этого мороза, этого ужасающего, выхолащивающего все живое из организма, холода. Ее ровесники ходили в распахнутых куртках, снимали шапки, и, пробежавшись несколько раз от своих домов до заборов, стояли, разгоряченные, распахивая полы курточек, а от тела шел пар.

Тогда она завистливо смотрела на них, на то, как играет румянец на щеках, как утирается пот руками со лба или под носом, и куталась плотнее в свои шарфы и платки.

Чаще всего она играла с ними – ребятами из самого последнего дома. Их мать, большая, дородная женщина, всегда смотрела на нее с сожалением, как на хромого теленка, которого пора пристрелить, и потому она никогда не соглашалась зайти к ним в дом, а каждый раз ожидала за баней, когда ее друзья выйдут на улицу.

И они не подводили – едва она вставала за углом дома, со стороны, откуда ее не было бы видно, как двое мальчишек-подростков с всклокоченными волосами, шутками на красиво изогнутых губах прибегали к ней на встречу.

От их вида становилось теплее: они были словно горящие угли – такие же черные, смуглые, с неукротимым огнем внутри, от которого могло разгореться пламя.

Задорные, шумные, волевые, они кружили мир вокруг так, как им было нужно. И ей всегда хотелось быть рядом, и всегда было очень трудно разобрать – с кем же ей проще, с кем веселее, с кем можно поговорить о том, что лежит на душе под семью печатями.

Один – сосредоточенный, но основательный. И другой – вспыльчивый, удачливый. Дружить с такими - одно удовольствие. А видеть их –другое.

Потому что против встреч с этими двоими выступал отец. И не просто выступал…

Бегать к ним на встречи становилось все тяжелее. Она уже и голову заворачивала платками, чтобы скрыть свой ярко- рыжий окрас, который выдавал ее все время, и следы путала, но все бесполезно.

Отец снова мучился головными болями, снова мучил всех вокруг. Мигрени от перепада температуры действовали на всю деревню – потому что тогда вожак становился невыносимым.

И это они не знали и десятой доли того, каким ужасным он становился дома. И она снова обрадовалась, что он вышел из затхлой комнаты, и не смотрел на нее своими глазами, бледно –голубыми, похожими на рыбьи.

Смотрел и иногда облизывался. В такие минуты ей хотелось закрыться, спрятаться в ворохе барахла, которое она нанесла к себе в угол на кровать, сделав своеобразное гнездо, как маленькой птичке.

Потому что было в его взгляде что-то такое страшное, неуместное, тяжелое. И после таких взглядов, когда он ощупывал ее всю с ног до головы, хотелось вымыться и надеть на себя еще больше тряпок, чтобы спрятаться, скрыться.

Он будто выжидал чего-то, когда смотрел на нее вот так. И это ожидание ее тоже сводило с ума. Потому что неизвестность и страх разрушают личность в два счета, так быстро и уверенно, как никакое другое чувство.

Вот и сейчас.

Привстал с кровати, опустил босые ноги на холодный дощатый пол, оперся на кровать обеими руками, подался вперед – как пить дать, сейчас вскочит, да отхлестает по щекам ни с того ни с сего.

Она скукожилась, согнулась в своем ворохе, силясь слиться с барахлом вокруг. Замерла. Спрятала лицо, только нос торчит.

Встал. Быстро, тягуче, накинул куртку на голую грудь, опустил задравшиеся штаны, похлопав по бедрам, по коленкам руками, будто бы оправляясь. А сам следит за ней, как кот за мышью, не выпускает из поля зрения.

Отвернулся, только для того, чтобы выйти за дверь. Повернулся и бросил:

- На улицу не ходить. К мальчишкам – ни на сантиметр! Поняла? Если узнаю…

И многозначительно посмотрел.

А она знает, что будет: удар у него звериный, тяжелый, сильный, от него все звенит и трясется внутри еще очень долго, а синяки от пятерни не сходят неделями.

И почему отец так против их встреч? Почему запрещает ходить на улицу? Почему не разрешает разговаривать с ее друзьями, единственными, кто не смеется над тем, что она все время мерзнет?