Глава 30. Мысли…

Девицы оказались на удивление смышлеными. Схватывали на лету, так что мне не приходилось повторять дважды. Пальцы у многих уже были привычные к работе — не чета моим аристократическим, что за последние месяцы успели покрыться мозолями. И это радовало.

Правда, со схемами вышла заминка.

— Госпожа, а как же это понимать? — тыкала пальцем в рисунок круглолицая Фрося. — У нас так не принято. Мы всегда с головы вяжем, как бабка учила, как память подскажет.

— А если память подведет? Если узор сложный, и в нем больше сотни петель? — терпеливо объясняла я в сотый раз. — Тогда схема выручит. Смотрите: каждая клеточка — это петля, каждый значок — действие.

Девушки кивали, но в глазах все равно плескалось сомнение. Не привыкли. Их учили по-другому: смотри на руки мастерицы, запоминай, повторяй. Из поколения в поколение. А тут — бумажки с закорючками.

Ничего, привыкнут.

Я рисовала схемы одну за другой. Благо Софья Андреевна на бумагу не скупилась — привозила целыми стопками, белую, плотную, дорогую. «Для такого дела ничего не жалко», — говорила она, и в глазах ее горел тот самый азарт, который я чувствовала и сама.

Марья помогала как могла: объясняла самым бестолковым, поправляла, если петля сбивалась, иногда просто сидела рядом и вязала молча — своим присутствием успокаивала.

Тимоша забегал после работы, садился в уголке и смотрел на всех своими синими глазищами. Иногда дремал, прислонившись к стене, и тогда я укрывала его старой шалью. Худой, бледный, но упрямый — работать не переставал, сколько ни просила поберечься.

Жизнь налаживалась.

Но одна мысль не давала покоя, свербела где-то внутри, как заноза, которую никак не вытащить.

Евгений Петрович и наша последняя встреча.

Я ловила себя на том, что прокручиваю её в голове снова и снова. Вспоминаю во всех подробностях, как он вылетел за нами за порог, как запыхался и смотрел на меня ошалело, не веря своим глазам. А когда баронесса выдала ему правду… Боже, что было на его лице!

Смешно.

Честное слово, смешно до колик. Этот высокомерный, вечно недовольный тип, который считал меня ничтожеством, пустым местом, — он стоял и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И не мог вымолвить ни слова.

— Не может этого быть, — повторял он, будто заевшая шарманка. — Она никогда не занималась рукоделием…

А я смотрела на него и чувствовала почти детское торжество.

Вот так вам, господин душнила! Не так уж я ничтожна, как вам казалось! Не так уж бесполезна. И где сейчас ваши драгоценные кружева, которыми вы так гордитесь? Я могу создавать такие, какие вам и не снились!

Это было торжество – чистое, светлое, заслуженное.

Но… что-то было не так.

Потому что я ловила себя на том, что думаю о нем не только с насмешкой. Что вспоминаю не только его растерянное лицо, но и то, как он смотрел на меня потом — когда уже пришел в себя, когда уже переосмыслил услышанное.

В этом взгляде было что-то… другое.

И от этого взгляда почему-то холодело внутри и одновременно разливалось странное тепло.

— Катерина Павловна, — вывел меня из задумчивости голос Марьи. — Вы третью петлю пропустили. Распускать придется.

Я моргнула, уставилась на свою работу и чертыхнулась про себя. Действительно, ошибка. Целый ряд коту под хвост.

— Ох, спасибо, Марьюшка, — вздохнула я, принимаясь распускать. — Задумалась что-то.

Она посмотрела на меня внимательно, с хитринкой, но ничего не сказала. Только улыбнулась в ответ и снова уткнулась в свое вязание.

А я поймала себя на мысли, что краснею.

Да что ж такое-то?

Наваждение просто… Привязался этот Терешков, как репейник к собачьему хвосту! И не выкинешь из головы, хоть ты тресни…

Я злилась на себя. На то, что вспоминаю его взгляд — не высокомерный, как прежде, а растерянный и смущенный. На то, что прокручиваю в голове его голос.

Глупо. Опасно. Бессмысленно.

— Так, — сказала я вслух, сама себя одергивая. — Хватит лясы точить. Работаем, девочки. Времени мало, заказы не ждут!

Девицы зашевелились активнее, застучали крючками. А я снова склонилась над схемой, приказывая себе не думать о нем.

Не думать. Забыть. Вычеркнуть из памяти.

— Госпожа, — снова позвала Фрося, — а здесь что за значок? Я такой первый раз вижу.

Тряхнула головой, окончательно отгоняя наваждение, и пошла объяснять. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей. Особенно когда эти мысли касаются тех, кого лучше забыть навсегда.

Вечером, когда вернулась домой и закрыла глаза, образ Евгения Петровича снова нагло возник передо мной. Я бы поняла, если бы подобное происходило с прежней хозяйкой этого тела – она ведь была в него влюблена. Но я-то нет! Так почему же???

Долго не могла уснуть.

Просто лежала в темноте, слушала, как ворочается на лавке Тимоша, как тихо потрескивают дрова в печи, и думала.

Думала о том, что завтра снова пойду в мастерскую. Что снова буду учить, вязать, рисовать схемы. Что жизнь продолжается, и она прекрасна.

Думала о том, что могу снова встретить Евгения Петровича и с торжеством посмотреть ему в глаза. Да, я хочу увидеть его только ради этого торжества. Только! Но это объяснение звучало как-то слишком жалко…

Две недели спустя…

Четырнадцать дней я не видела Евгения Петровича. Совсем. Ни в коридорах Гостиного двора, ни на улице, нигде.

И знаете что? Меня это бесило.

Точнее, я пыталась убедить себя, что меня это радует. Мол, хорошо, что высокомерный тип больше не попадается на глаза.

Но где-то глубоко внутри, в самой темной и честной части души, ворочалось иррациональное разочарование. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, что вскидываю голову каждый раз, когда открывается дверь.

И каждый раз — пусто. Не он.

Глупо.

Чего я от него жду? Новых оскорблений? Или… чего-то другого?

Ребенок в последнее время сильно пинался, так что перехватывало дыхание.

Я переживала ужасно. Хватает ли ему питательных веществ? Достаточно ли я ем? Правильно ли? Еще в бытность на Земле слышала, что это может быть признаком анемии…

А еще я ужасно боялась… родов. До дрожи в коленях. Здесь нет роддомов. Нет нормальных врачей. Нет обезболивания, нет УЗИ, нет ничего, к чему я привыкла в прошлой жизни.

Как здесь рожают? Бабки-повитухи, травки, молитвы? И надежда на лучшее.

Местная статистика не радовала: много детей умирало во младенчестве.

И от этих мыслей холодело внутри, а потом начинала кружиться голова.

Головокружения случались все чаще. Я списывала на усталость, на давление, на нервы. Но легче не становилось.

— К доктору бы сходить, — вздыхала Марья, глядя, как я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

— К кому? — усмехалась я горько. — К шарлатану, который кровь пускать начнет? Или к знахарке, что заговорами лечит?

Марья вздыхала, но не спорила. Сама знала — с медициной в княжестве беда. Богачи лечатся у заезжих немцев, а простые люди — как повезет. Чаще не везет.

Так и жили. На нервах, на страхах, на работе, которая одна и спасала от дурных мыслей.

А в тот день все пошло кувырком с самого начала.

Софья Андреевна, которая последнее время пропадала в мастерской чуть ли не больше моего, вдруг засобиралась. Примчался посыльный, запыхавшийся и красный, и сунул ей в руки пачку писем. Она пробежала глазами по конвертам, побледнела, потом покраснела и решительно заявила:

— Катюша, мне срочно нужно ехать. Сама не знаю, когда вернусь. Держи ключи.

И укатила.

Я закончила занятия. Девушки упорхнули веселой стайкой, щебеча о чем-то своем. Я собрала схемы, проверила, все ли убрано, закрыла помещение на ключ и направилась к выходу.

Внизу ждала карета — спасибо Софье Андреевне, теперь мы не таскались пешком. Я уже предвкушала, как заберусь в тепло, как прикрою глаза в темноте теплой избы…

И тут в здание кто-то влетел.

Буквально влетел — пулей, с размаху.

Я не успела ни отскочить, ни даже вскрикнуть. Сильный толчок в плечо, я теряю равновесие, пол уходит из-под ног, и я лечу вниз, на холодный каменный пол…

А в голове только одна мысль: «Ребенок!»