Глава 8. Суд…

Поутру, дней через пять, когда я уже даже привыкла к размеренному ритму этого дома и к тому, что каждый день начинается с тошноты, кашля и вязания, в окно постучали.

Афанасий как раз собирался выйти к хлеву, поэтому открыл быстро. Марья, которая развешивала у печи влажные полотенца, вздрогнула и обернулась. Я же в это время считала петли на новом узоре и вдруг почувствовала глубокое волнение в груди. Сейчас что-то будет!

Стук был уверенный, торопливый.

Когда Афанасий открыл, в сени вошёл человек, волосы которого были запорошены снегом. Сразу было заметно — не крестьянин. Он снял перчатку, отряхнул рукавицы и несколько сурово произнёс:

— Я от Геннадия Филимоновича Рябчикова. Он просил передать барышне Екатерине Павловне, что сегодня будет суд. Я буду ждать во дворе, собирайтесь. Велено явиться сразу же и не опаздывать!

У меня в груди будто что-то оборвалось и тут же натянулось обратно, до боли. Суд прямо сегодня? Да, я ждала вестей от законника, но не того, что меня пригласят прямиком в суд, и была не готова.

Вскочила на ноги так резко, что нитки и крючок упали на пол.

— Сегодня? — выдохнула я. — Вы в этом уверены?

— Уверен, — коротко и бесстрастно ответил мужчина. — Время уже назначено. Геннадий Филимонович просил передать, что всё готово и ваша явка нужна непременно, если вы хотите выиграть.

Он помедлил и, несколько смущённо, добавил:

— И ещё просил отметить для вас, что… держитесь.

Я выдохнула. Да, надо держаться. Никаких лишних эмоций.

Марья, которая всё это время стояла у стола, посмотрела на меня тревожным взглядом, но, заметив воцарившееся во мне спокойствие, и сама выдохнула. Подойдя ближе, она шепнула:

— Вы сильная, Екатерина Павловна. Соберём вас — и вы там всех победите.

Я не удержалась от улыбки. Как хорошо, что есть кто-то, кто действительно беспокоится обо мне! И это было почти чудо.

И хотя внешне я выглядела собранной, на самом деле сердце бешено стучало в груди, а ладони стали холодными. Я подошла к сундуку, где лежало моё платье — то самое, принадлежавшее бывшей хозяйке тела. Марья даже отутюжила его на днях.

Быстро переоделась за ширмой, вдыхая приятный запах мыла, привела волосы в порядок.

— Барышня, — сказала Марья, протягивая мне своё пальтишко, — прошу вас, в зале суда его снимите. Больно оно ветхое, не для вашего аристократического лица.

Моя улыбка стала шире.

— Спасибо, милая, но я твоей одежды не стыжусь.

Женщина выдохнула и тоже улыбнулась. Казалось, моё настроение передавалось ей.

— Бог вам в помощь, Катерина Павловна! Господь любит правду, а она с вами. Вы ни в чём не виноваты, и Он это видит. Так что всё у вас получится…

Афанасий уже стоял во дворе, натягивая рукавицы. На лице его читались упрямство и решимость.

— Я тоже поеду, — заявил он. — За вашей каретой поеду. Буду на суде. Вы должны быть с кем-то, кто точно на вашей стороне.

Я хотела возразить, но не смогла. Действительно, как это важно — знать, что рядом есть хоть кто-то свой.

Мы выехали быстро. Я — в карете вместе с посланником Геннадия Филимоновича. Афанасий — следом за нами.

В городе было людно, шумно и очень холодно. Снег был повсюду: лежал на крышах, на обочинах, на подоконниках. Наконец мы свернули на широкую улицу, в центре которой возвышалось величественное здание суда.

Оно было каменным, двухэтажным, с тяжёлыми дверями и широкими ступенями у входа. На воротах висела табличка, на крыльце стояли двое людей в форме, у входа толпились посетители.

Я вышла из кареты и на мгновение остановилась. Пальто Марьи было тёплым, и в нём я чувствовала себя уютно. Потом подняла голову, прошла через ворота и направилась к дверям.

Посланник законника шёл чуть впереди, помогал открывать двери и указывал направление. Работники суда, проходившие мимо, смотрели на меня с любопытством и легким презрением — вероятно, принимая за простую женщину из-за пальто.

— Сюда, барышня, — наконец указал провожатый, распахивая большие двустворчатые двери. — И ничего не бойтесь.

— Спасибо, — ответила я. — Я не боюсь.

И это была истинная правда.

Огромное помещение оказалось очень холодным. Большую его часть занимали лавки, забитые людьми. На этот суд собралось удивительно много зрителей. В воздухе пахло бумагой и чернилами. Высокие окна пропускали много света.

Перед судьёй стоял длинный стол, застеленный бордовой скатертью. Неподалёку располагались скамьи для присяжных и места для противоборствующих сторон. Писарь, держащий перо наготове, выглядел особенно напряжённым.

И, конечно же, я безошибочно узнала Трофима Петровича.

Грузный, раскрасневшийся, он развалился сразу на двух стульях. Живот выпирал вперёд, руки он сцепил в замок и положил на него. При этом смотрел прямо на меня. Смотрел с ненавистью.

Нет, он не просто злился — он будто хотел прожечь меня этим взглядом, уничтожить, растоптать, стереть в порошок.

Посланник Геннадия Филимоновича подвёл меня к месту неподалёку от своего начальника. Законник выглядел собранно, деловито. Рядом лежали бумаги, сложенные в аккуратную стопку. Геннадий Филимонович поднял на меня глаза, коротко кивнул и предложил присесть.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась я.

— Здравствуйте, Катерина Павловна, — ответил он так же тихо, но не улыбнулся. Казался почти суровым. Я присела.

Он наклонился ближе и добавил:

— Главное, держите лицо. Мы можем выиграть это дело, хотя будет крайне непросто. Говорите уверенно. Говорите так, чтобы затронуть присяжных. Это важно. Покажите всем и каждому, как бесчеловечно поступил ваш муж. И знайте: для меня этот процесс особенный. Я вложил в него огромное количество сил. Мы должны выиграть. И мы это сделаем!

Уверенность мужчины придала мне сил. Я кивнула. Внутри стало совершенно спокойно. И не потому, что исчез страх. Просто я будто на интуитивном уровне поняла: мы на пороге справедливости, которая обязательно встанет за нас.

Вошёл судья. Все поднялись. Мужчина, седой, в очках, занял своё место. Писарь тут же зашуршал бумагами. Люди притихли. Судья оглядел зал и коротко объявил начало.

Поднялся судебный работник и заговорил:

— Рассматривается дело по иску Екатерины Павловны Терешковой к Трофиму Петровичу Терешкову. Истец утверждает, что ответчик незаконно изгнал её из дома на мороз по ложному обвинению, лишил возможности забрать личные вещи, а также средств к существованию. Истец требует компенсации, возвращения имущества и раздела имущества в рамках законного брака.

В зале загудели. Я снова почувствовала, как на меня накатывает волна взглядов.

А потом поднялся адвокат Трофима Петровича. Мужчина в дорогом сюртуке, с гладким лицом и холодными глазами. Он заговорил весьма красноречиво, громко и уверенно.

Говорил о том, что жена обязана хранить честь. Говорил о позоре и о том, что Екатерина Павловна предала своего супруга, чем и заслужила подобное к себе отношение. Всякий муж вправе пресечь бесчестие, ведь измена — тяжкий грех. Он приводил примеры разных падших женщин, имён которых я не знала, говоря о том, что каждая из них закончила очень плохо, и справедливость всегда была на стороне обманутых мужей.

Когда же Геннадий Филимонович возразил и потребовал привести факты измены, адвокат пафосно заявил:

— Было множество свидетелей, которые видели Екатерину Павловну вместе с конюхом. Их доверительные отношения были налицо. Они слишком вольно разговаривали друг с другом, смеялись, флиртовали. Этого достаточно, чтобы факт измены был доказан!

И хотя последнее утверждение было абсурдно, зрители всё равно охали и качали головами. Почти все смотрели на меня с осуждением. Я чувствовала, как градус напряжения растёт.

Хотелось встать и закричать, что это абсолютная ложь, и что смеяться с кем-то — не измена. Что за бредовые разговоры? Но я сдерживалась, как и просил Геннадий Филимонович.

Когда адвокат закончил, в зале осталось дикое напряжение. Трофим Петрович злорадно улыбался, раздувая ноздри и косясь на меня с презрением. Он был уверен, что прямо сейчас уже раздавил меня.

Поднялся мой защитник.

Он не говорил громко и пафосно, как адвокат. Не размахивал руками, но вещал чётко и по делу. И от этого его слова звучали ещё сильнее.

Начал с того, что обвинение в измене не подтверждено ничем, кроме слухов. Потребовал назвать свидетелей, которые видели именно прелюбодеяние. Утверждал, что даже если муж подозревает жену, даже если у него есть какие-то доказательства, он не имеет права наказывать супругу самовольно. Это должно быть сделано по порядку, через суд. Лишить, к примеру, имущества, приданного, фамилии — можно только законным путём.

Изгнание женщины, в любом случае, на мороз, без вещей и средств к существованию — прямая угроза жизни. Жену нельзя лишить личного имущества без решения суда!

— Суд вызывает истицу для объяснений, — прозвучало со стороны судьи.

Я встала. Ноги подрагивали, но шла я ровно. Ощущала на себе десятки взглядов, слышала шорохи, шёпот, чувствовала каждой клеткой тела ненависть Трофима Петровича. Покосилась на присяжных, которые пытались сохранять нейтральные выражения на лицах, но тоже были людьми и, похоже, пока что не на моей стороне.

Я остановилась там, где нужно, и заговорила.

Сперва шло тяжело. Мне казалось, что голос подрагивает. Но потом будто второе дыхание открылось, будто какое-то озарение сошло на меня, и я заговорила так, как не говорила раньше никогда.

Рассказала, что меня вытолкнули на мороз, когда было ужасно холодно, и зуб на зуб не попадал. Не было ни денег, ни тёплой одежды, ни крыши над головой — и только смерть ждала меня за следующим поворотом. Лишили украшений, оставшихся от матери, платьев, не позволили взять ничего, что мне принадлежит.

Я бы умерла, и эта смерть вполне устроила бы моего мужа.

Пока я говорила, начали всплывать воспоминания. Не мои — прежней хозяйки тела. Я видела, как она сидит в комнате, шьёт, а он кричит на неё за дверью, обзывает всякими словами. Вспомнила, как он оскорблял её при прислуге. А ещё ощутила ужасный страх: боязнь даже из комнаты выйти, чтобы не нарваться на безумного Трофима Петровича. Он запрещал улыбаться, запрещал разговаривать, держал в доме как бесправную вещь.

Вспомнила холод. Не на улице — внутри дома, внутри брака. Вспомнила унижение, которому он подвергал меня много-много раз. И это придало особенную силу моей речи. Я говорила, приводила эти яркие примеры бесчеловечного отношения.

Добавила, что, если женщина смеётся, это не значит, что она грешит. Если женщина разговаривает с кем-то и приветлива, это не значит, что она изменяет!

— Меня обвинили без доказательств, — наконец произнесла я. — Наказали без суда! Я не прошу милости, я требую справедливости закона!!! Если в нашем княжестве существует суд, если наши присяжные честно ходят перед Богом и если у каждого из находящихся здесь есть совесть, то они обязаны защитить слабого от нападок сильного. Иначе зачем мы вообще живём?

В зале стало тихо.

Я увидела: присяжные были потрясены. Зрители перестали шептаться и смотрели на меня с каким-то особенным выражением. Судья задумчиво крутил в руках перо, адвокат Трофима Петровича недовольно поджимал губы, а сам муж впервые за всё время перестал улыбаться. Лицо его подёргивалось, как от нервного тика. Дышал он тяжело, даже посвистывал. Пальцы, прежде самоуверенно сжатые в замок, опустились вдоль тела.

Судья задал мне несколько коротких вопросов, уточнил то, что уже звучало.

Потом вызвали мужа. Он выкрикивал что-то бессвязное, всячески поносил меня злыми словами. Был в ярости. Это стало его самой большой ошибкой. Наконец судья не выдержал и попросил его вернуться на место.

Но Трофим Петрович не захотел. Он был слишком горд, чтобы слушаться даже представителей закона. В итоге его подхватили под руки и вывели из зала суда. Это было феерично.

Присяжные поспешно удалились, но ненадолго. Вернулись очень скоро и расселись по своим местам.

Судья поднялся на ноги, все последовали его примеру. Он начал говорить. Речь была официальной, строгой.

Объявил, что обвинение в прелюбодеянии не доказано. Изгнание супруги без решения суда и без возможности забрать личные вещи признано незаконным. Истице, то есть мне, подлежит возвращение личного имущества. Также ответчик обязан выплатить некую компенсацию единоразово. Раздел имущества будет рассмотрен отдельно, по дополнительному прошению.

Я слушала, затаив дыхание. Боже, неужели получилось? Победа?

Повернулась к Геннадию Филимоновичу и увидела, как тот расплывается в улыбке. Улыбке уставшей, крайне напряжённой, но счастливой.

Мы справились. Это чудо. Слава Богу!

Судья Николай Иванович Боголюбов задумчиво попивал чай из фарфоровой чашки. Суд закончился всего полчаса назад, а мужчина всё никак не мог о нём забыть.

Дело в том, что исход этого судебного разбирательства был очевидно предрешён с самого начала. Трофим Петрович Терешков обвинял жену в измене, и всё, чего она хотела добиться, — это обвинить его в незаконном изгнании. Да никто из присяжных не встал бы на её сторону! Женщины нынче пошли наглые, порочные, беспорядочные. К тому же Трофим Петрович имел много денег и много связей.

Однако что-то неожиданно произошло. Когда супруга его, Катерина Павловна, вышла свидетельствовать против мужа, на зал суда снизошло нечто необычайное. Она говорила мягко, приглушённо, но очень вдохновенно, и лицо её будто светилось, словно исполненное небесного огня. Каждое слово достигало сердец и заставляло трепетать.

Она говорила о несправедливости, о злостном нраве Трофима Петровича, что ни для кого, конечно же, не было секретом, о том, что совесть каждого человека должна быть чувствительна к поиску истины и правды. И эта совесть будто бы проснулась у всех разом.

Никто не мог понять, что происходит, но, когда она закончила, присяжные были полностью на её стороне. И даже судья не смог закончить суд иначе, кроме как в её пользу.

Нет, не то чтобы он брал у Трофима Петровича взятку. Брать не брал, но подумывал, что тот придёт с благодарностями, если суд изберёт его сторону. Однако совесть не позволила. И судья всё никак не мог понять, как такое возможно.

Кто она, эта Катерина Павловна? И почему рядом с ней всё видится иначе? Как не от мира сего, честное слово…

Мужчина вздрогнул и тряхнул головой. Что за бредни в голову лезут? Будто он наслушался религиозных речей и впал в дурость.

Теперь с Трофимом Петровичем испортятся отношения. Ладно, ничего. Невелика потеря. Таких, как он, ещё десятки. Одним больше, одним меньше — как-нибудь переживёт.

Лишь бы брат его, Евгений Петрович Терешков, не явился для разбирательства.

Этот настырный молодой человек был откровенной занозой в заднице. И упрямым, как осёл. Если уж брался чего-то добиваться, то брал измором…

А невестку свою – Катерину Павловну – он всегда на дух не переносил. То-то попьет он её кровушки, когда о поражении брата узнает.

Она даже не представляет, что её в итоге ждёт…