Глава 2. Заброшенное поместье…

— Послушайте… — начала я, уверенно поднимаясь на ноги. Правда, тут же покачнулась от непонятной слабости. Всё вокруг казалось каким-то нереальным, словно я очутилась внутри чужого сна. Я уже хотела сказать этим детям, что они явно ошиблись, и я абсолютно точно не их мать, но тут мой взгляд зацепился за собственные руки. Боже, что это?

Мои ногти! Где они? Я же всегда обрезала их строго по форме, аккуратно подпиливала, а теперь… Теперь передо мной были какие-то грубые обрубки. Руки холёные, но до привычного идеала им далеко.

Перевела взгляд на свою одежду. Платье странного покроя, ткань грубая, блеклая. Сверху накинут плащ — чёрный, с белым мехом по краю. Вроде бы выглядит богато, но фасон какой-то безумный, честно говоря. А обувь! На ногах красовалась не обувь, а кошмар какой-то! Короткие кожаные сапоги собрались гармошкой. Я бы такую обувь никогда в здравом уме не надела…

А еще я в шерстяном платке! Опустила его на плечи и нащупала волосы. Матерь Божья! У меня оказались очевидно длинные волосы, закрученные в какую-то витиеватую прическу и сколотые на затылке огромной тяжелой брошью. Она была ужасно холодной от мороза.

А ведь меньше часа назад я носила стрижку каре!

— Мама, мы сейчас замёрзнем! — раздался тонкий голос, и кто-то дёрнул меня за юбку.

Я вынырнула из потока мыслей и взглянула на девочку. Она смотрела на меня умоляющим взглядом.

— Дети, что происходит? Как я здесь оказалась? — выдохнула растерянно.

Мальчик, стоявший чуть поодаль, сделал шаг ближе. Его лицо было напряжённым, а взгляд был полным боли.

— Ты… наша мама, — тихо произнёс он. — Неужели ты ничего не помнишь? Так сильно ударилась головой?

Голова и правда болела. Как будто меня хорошенько приложили чем-то тяжёлым. Я почувствовала, как к горлу подступает паника, но заставила себя успокоиться.

— А куда мы идём? — наконец выдавила из себя, стараясь говорить ровно.

Мальчик отвёл взгляд.

— Папа выгнал нас, — ответил он, и его голос прозвучал ужасно тоскливо. — Он сказал, что мы ему больше не нужны…

Девочка снова всхлипнула. Мальчик смахнул слезу с щеки и отвернулся, будто стыдясь своей слабости.

Я застыла. Сердце сжалось, заставив меня почувствовать боль в груди. Какой ужас! Что за мерзавец их отец??? Как можно было выгнать собственных детей на улицу в такой холод??? Чудовище просто!

Мне стало настолько их жаль, что эта жалость заставила отстраниться на некоторое время от собственной растерянности. Я должна что-то сделать, иначе мы тут просто замерзнем до смерти…

— Нужно найти тепло, — произнесла решительно.

Мальчик поднял голову.

— Мы шли в старое поместье. Оно когда-то принадлежало бабушке и дедушке. Оно заброшено, но больше нам идти некуда…

— Ты знаешь дорогу? — спросила я, чувствуя, как холод начинает сковывать движения.

Он кивнул.

— Тогда веди, — бросила я, собираясь с духом.

Я не понимала, кто эти дети и как оказалась здесь, но оставить их посреди поля в одиночестве не могла…

* * *

Поместье показалось впереди внезапно. Мы шли по заснеженной дороге, когда сквозь серую пелену вечернего сумрака проступили его очертания. Огромное, мрачное — оно отчаянно напомнило мне темные сказки.

Верхние этажи были разрушены: крыша провалилась, кое-где торчали остовы стен, едва прикрытых снегом. Нижние окна зияли пустыми проёмами, а те, что ещё сохранились, были плотно зашиты досками.

Я замерла, невольно восхищаясь его размерами. Величие прошлого всё ещё угадывалось в этом здании, несмотря на состояние. Ограда, когда-то обрамлявшая двор, была наполовину обрушена. От массивных ворот осталась только одна створка, которая висела на ржавых петлях и поскрипывала от ветра. Вторая валялась в снегу.

— Это оно? — спросила я у мальчика.

— Да, — тихо ответил он, глядя на поместье с дикой тоской.

— Вы уверены, что это… безопасно? — я ещё раз окинула взглядом здание, а потом мысленно себя обругала: нашла у кого спрашивать. Это ведь маленькие дети — потерянные и брошенные на произвол судьбы. Что они могут знать о безопасности…

Вздрогнула.

Дети едва держались на ногах. Слёзы малышки давно высохли на щеках, но её взгляд стал таким же пустым, как выбитые окна поместья.

Мы вошли во двор. Снег скрывал абсолютную разруху двора, но под ним угадывались каменные дорожки, обломки фонтанов и сломанные статуи. Всё это словно говорило: "Здесь когда-то жили люди, которые не знали нужды". Я шагала вперёд, крепче сжимая руку девочки.

Подойдя к центральной лестнице, остановилась. Каменные ступени были сильно обледенелыми. Подняться туда без травм казалось почти невозможным. Но отступать было некуда.

— Ну, вперёд, — сказала я себе, подхватывая девочку на руки.

Мальчик шёл рядом молча, стиснув губы.

* * *

Дверь, массивная, с резной ручкой и облезлая от краски, открылась легко. Скрип был таким громким, что отразился эхом где-то в глубине дома.

Холл внутри встретил гнетущим холодом. Я стояла, медленно оглядываясь. Пыль лежала на всех поверхностях толстым слоем. Когда-то величественные колонны тянулись вверх, к высокому потолку, где теперь зияли трещины. В углу стоял огромный камин с потрескавшимися плитами.

На окнах висели оборванные шторы — тёмные, грязные, едва держащиеся на карнизах. От них остались лишь тени былой роскоши.

"Как здесь вообще можно жить?" — мелькнула мысль, в очередной раз приводя меня в замешательство…

* * *

Когда отец проиграл наш деревенский дом в карты, нам пришлось поспешно съехать из него. Мне тогда было лет десять. Перебрались на дачу намного дальше от города. Дача была заброшенной и пропахшей мышами, сквозняки продували ее насквозь. Помню, как в тот первый вечер мы жались друг к другу, пытаясь согреться. Отец молчал, опустив голову, а мать только повторяла, что всё будет хорошо. Плакала и продолжала это повторять. Но она не сидела сложа руки. Каждый день отмывала грязные стены, заклеивала щели, искала дрова, чтобы хоть как-то пережить зиму.

Может, именно её упорство тогда и вселило в меня это желание выжить, несмотря ни на что. Оно же давало силу чувствовать себя уверенно даже сейчас.

Я тяжело выдохнула, отгоняя воспоминания.

— Нам нужно найти кухню, — произнесла я, опустив малышку на пол.

* * *

Кухня нашлась за массивной дверью в конце коридора. Внутри всё выглядело так же запущенно. На полу грязь, на столах толстый слой пыли. Но в углу, словно по волшебству, стояла связка дров. Я уставилась на неё с облегчением.

— Ты умеешь топить печь? — спросила у мальчика.

Он покачал головой.

— Нет. У нас всегда этим занимались слуги.

Я поняла, что дети совершенно не приучены к работе. Всё еще хуже, чем я могла представить.

— Значит, придётся учиться, — сказала я, осматривая печь.

Она выглядела сложной. Не такая, как в деревне, где я когда-то жила. Но разбираться времени не было. Я сложила дрова, нашла сухую щепу и достала из корзинки кремень. Эта корзинка стояла на печи.

Первые попытки были неудачными. Печь коптила, и мне пришлось открыть окно. Холодный ветер тут же проник вовнутрь, заставляя нас ёжиться. Но в конце концов огонь разгорелся. Тепло начало медленно растекаться по комнате, наполняя её спасительным уютом.

* * *

Я села на узкую лавку, ощущая, как усталость накатывает волнами. Дети, сидевшие рядом с печью, согрелись и выглядели немного бодрее.

— Вы такие чумазые, — сказала я, пытаясь улыбнуться. Они только что больше получаса сметали пыль со столов, чтобы мы могли ими пользоваться.

Малышка подняла на меня глаза, её губы дрогнули, и она наконец улыбнулась в ответ. Мальчик, который всё это время сохранял серьёзность, тоже едва заметно поднял уголки губ.

— Ладно, детишки, — сказала я, чувствуя, что мозг просто отказывается что-либо понимать. — Давайте так: я потеряла память и ничего не помню. Как вас зовут?

Мальчик посмотрел на меня не то, чтобы удивленно, но болезненно и настороженно.

— Я — Алексей, — сказал он. — А это Оля.

— Хорошо, Алексей и Оля, — повторила я, запоминая. — А меня зовут Настя…

— Мы знаем, — прервал меня Алеша. — Ты же наша мама…

Я замерла. Как бы им это сказать?

— Понимаешь, — начала я осторожно. — Я не знаю, как это произошло, но я не ваша…

Вдруг из холла донёсся звук шагов — глухих, размеренных. Они раздавались всё ближе и ближе. Я замерла, не договорив фразу. Отчего-то в груди образовался комок страха. Естественного страха. Потому что, как мне показалось, шаги принадлежали мужчине…