Глава 41. Прости…

Уезжали мы с детьми из поместья поспешно, почти бегом. Мне казалось, что, если задержимся хоть на минуту, стены сожмутся и затянут обратно в клетку. Я металась по комнатам, сгребая вещи в чемоданы и узлы. Платья, бельё, книги детей, какие-то мелочи — всё шло вперемешку. Порядок давно уступил место панике. А за спиной непрестанно раздавались причитания няни:

— Ах ты, Господи! Что ж это творится! Да куда ж вы?! Да с детьми-то, в такую-то даль! А этот выскочка! Да кто он вам такой?! Кто он, чтобы забирать вас? Мужа, небось, очернил, змеюка! Ай, беда, беда…

— Замолчите, — не выдержала я, резко обернувшись. — Это неправда. Валентин — самый лучший мужчина на свете.

Няня замолчала и вытаращилась на меня так, будто я заговорила на ангельском языке.

— Но как же, барышня??? Валентин же тот еще подонок, вы сами говорили…

— Хватит! — рявкнула я. — Просто уходите, если не собираетесь меня слушаться!

— Вы… вы… — прошептала старая женщина, оседая в кресло. — Вы не моя Настенька!

Я сперва удивилась ее проницательности, а потом усмехнулась.

— А кто ж ещё? Я и есть. Только прежней уже не будет. Так что прекратите обзывать того, кого я… люблю.

Это добило няню окончательно. Она беззвучно замерла, словно её выдернули из розетки. Тело обмякло, руки бессильно упали на подлокотники, и я осталась в одиночестве собирать монатки.

Через двадцать минут мы уже выходили к воротам. Алёша тащил свой рюкзак, Олечка прижимала к груди любимую куклу, которую в прошлый раз никто не разрешил взять. Наташа воодушевленно посматривала вперед, ища взглядом любимого дядю.

Валентин держал дверь кареты. Да не простой — огромной чёрной кареты с гербом князя Яромира, лакированной, будто её только что выкатили из-под кисти художника.

Я почувствовала, как у меня сдавило горло. Вот и всё. Уезжаем. Навсегда.

Елисея чуть ранее повезли в столицу под конвоем — я видела, как солдаты заталкивали его в экипаж с кандалами на руках.

Валентин остался с нами. Я не успела перекинуться с ним даже парой слов: спешка не позволяла. Мне казалось, если мы не тронемся сейчас, всё может рассыпаться.

Дорога была тревожной. Я сидела в карете, обняв Олечку и Наташу, а Алёша вцепился в край сиденья и не сводил взгляда с окна. Я молчала. Думала. Молилась. Перебирала в голове все ужасы, которые могли бы случиться, но, к счастью, не случились. Мы благополучно добрались к нашему старому поместью, откуда собирались окончательно переехать уже в владение, выделенное князем.

Карета покатила по знакомой дорожке, заскрипели ворота, и я, не дожидаясь кучера, чтобы открыть двери, выпрыгнула во двор. Воздух показался живым, свежим и сладким, как мед.

Родной дом!

Валентин стоял недалеко от входа. Я жаждала рвануть к нему, чтобы броситься на шею и почувствовать, что всё это не сон, но он разговаривал с одним из солдат, поэтому я сдержалась

Вдруг солдат резко выпрямился, отдал честь так резво, что шляпа едва не слетела, и воодушевленно выкрикнул:

— Слушаюсь, командир!

Валентин ответил:

— Вольно!

Я замерла. Что это значит? Кто мой возлюбленный на самом деле?

* * *

Смеркалось быстро. В окно уже заглядывали тени, поэтому Валентин решил остаться в поместье на ночь. Я слышала, как он что-то коротко и строго приказал своим людям — парочка солдат осталась во дворе, другие расположились у ворот, как охрана.

Мы вошли в дом. Дверь мягко скрипнула, от приятного знакомого запаха древесины закружилась голова. На секунду я замерла на пороге.

Всё здесь было как прежде: скрипучие половицы под ногами, выцветшие ковры и портьеры на окнах. Сердце защемило болью: я даже не надеялась уже однажды вернуться сюда.

Ульяна, стоявшая чуть позади, вдруг понимающе хмыкнула (мы естественно, забрали ее с собой, но она вызвалась ехать на коне).

— Ну что, мои дорогие, — обратилась она к детям. — Пойдёмте посмотрим, что творится у нас на кухне!

Как только за ними захлопнулась дверь, мы с Валентином одновременно рванули друг ко другу.

Он заключил меня в объятия крепко-крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я всхлипнула, вдыхая его запах: аромат огня, кожи, мужского тела, чуть горький, чуть солоноватый, до боли родной. Сердце колотилось, в ушах шумело.

— Настенька… любимая… — шептал он, целуя меня в макушку. — Как ты натерпелась! Господи, как я жалею, что пришёл так поздно…

— Не поздно, — поспешно сказала я, вскинув лицо. — Ты вовремя. Валентин… спасибо. Спасибо, что ты жив!

Он чуть отстранился, посмотрел на меня — так, как умеет только он: с превеликой нежностью и обожанием, а после порывисто наклонился и поцеловал.

Это был не страстный поцелуй, не жадный. Нет. Это был поцелуй большой любви. Надежды. Верности. Как будто он клялся молча: "Я с тобой. Теперь навсегда."

Но вместе с трепетом в сердце, вместе с теплом, разлившимся по венам, разум пронзила холодная, тонкая, как игла, мысль. Воспоминание о словах няни…

Я вздрогнула и отстранилась. Внутри всё перевернулось.

— Нам нужно поговорить, — прошептала отчаянно, глядя ему в глаза.

* * *

Валентин открыл одну из комнат.

Я зашла первой, чувствуя, как дрожат пальцы. Повернулась к нему и поспешно заговорила:

— Валентин… — голос дрогнул. — Ты… ты помнишь, я говорила тебе о потере памяти? Тогда, в первый раз, когда ты нашёл меня?

Он кивнул, напряжённый, но терпеливо ждущий. Его взгляд был внимательным, но преисполненным мягкости и тепла.

— Я действительно ничего не помнила, — выдохнула я, глядя ему в лицо, — ни о себе, ни о нас, ни о том, кем была. Но няня… она рассказала мне всю правду. Правду о том… — я осеклась, чувствуя, как в спазме сжимается горло, — о том, как я… обижала тебя…

Он шагнул ближе, но я подняла ладонь, прося дать мне договорить.

— То, что она рассказала, — продолжала я, и в горле ком уже разрастался в острую боль, — привело меня в ужас. Я… я была чудовищем, который издевался над тобой, но ты всё равно… всё равно…

Мой голос сорвался.

Я всхлипнула.

— Прости, — прошептала напоследок. — Прости меня за всё.

И тогда он бросился ко мне и заключил в объятья с нестерпимой, отчаянной нежностью. Схватил моё лицо в ладони, начал осыпать поцелуями — щёки, веки, лоб, губы. Губы особенно — будто хотел зацеловать боль и полностью стереть её.

— Дорогая, не надо! — шептал горячо. — Всё это уже в прошлом. Я не сержусь. Я не держу зла. Главное, что сейчас всё иначе. Главное, что ты снова свободна и полна жизни. Ты другая. И я тоже другой! У нас все будет хорошо…

Он целовал мои слёзы.

— Это… даже к лучшему, что ты потеряла память, — продолжал Валентин трепетным шепотом. — С ней исчезла и ненависть ко мне. А если после рассказов няни она не вернулась — значит, не вернётся больше никогда. Понимаешь?

Я робко кивнула, а он вдруг… улыбнулся. Спокойно, ласково — как улыбаются взрослые, успокаивая плачущего ребёнка.

— Не плачь, любимая, — прошептал он. — Забудь. Смотри — я улыбаюсь!

Я глядела на него сквозь слёзы. Боже, как же он прекрасен был в эту минуту… Добрый, сильный, великодушный. Такой — каким и должен быть тот, кого любишь всем сердцем. Я не выдержала и разрыдалась пуще прежнего — от облегчения, от боли, от невероятного счастья.

Валентин больше ничего не сказал. Он просто дал мне выплакаться. Его руки были надёжными, как стены крепости, его дыхание — ровным и глубоким. Он не торопил меня и даже больше не пытался успокоить, а давал возможность излить свое раскаяние и навсегда обо всём забыть…

Да, я не была той самой Анастасией, кто исковеркал его жизнь, но чувствовала себя ею. Наверное, потому что сейчас находилась в ее теле и проживала ее жизнь.

Когда я немного успокоилась, Валентин вздохнул, с лёгкой улыбкой посмотрел мне в глаза и вдруг… поднял меня на руки. Легко, будто я ничего не весила.

— Сегодня ты спишь со мной, — сказал он безапелляционно. Я только кивнула.

Это счастье — быть с ним рядом — днем, ночью. В одной комнате, в одной постели, под одной крышей. Дышать в такт. Слушать, как бьётся его сердце. Слышать, как он шепчет моё имя.

Настоящее счастье.

Я согласна на всё…