Глава 26

Где-то в Твери делаем привал. Заправляемся, паркуемся у придорожного кафе. Вадим на кассе заказывает быстрый обед.

- Два фирменных бургера, два американо, вон тот сок и плитку горького шоколада, пожалуйста.

Не спросил, что я хочу, потому что знает и так. Иду к свободному столику, сажусь.

Приносит поднос с едой. Помогаю ему, избегая прямого контакта глазами. Я не знаю, что могу там увидеть – в глубине его глаз. Не знаю, почему меня это пугает. Не знаю, как себя дальше вести с самым близким другом...

- Можем сделать вид, что вчерашнего разговора не было, – говорит он, будто пробравшись в мои мысли. Садится напротив.

Смотрю на него – подмигивает. Пытается улыбнуться.

- А с чего ты взял, что я об этом думаю? – нагло вру, потому что только об этом я и думаю все эти часы.

Его признание вызвало во мне странные чувства. Ни разу за годы дружбы я и не задумывалась о том, что Миронов рядом, потому что влюблен в меня.

Ночью я ничего ему не сказала. Просто малодушно промолчала. Он вышел на балкон покурить, а когда вернулся, я сделала вид, что сплю.

- Наверное, интуиция. – надевает перчатки, берет бургер в руки. – Виноват, если ошибся. О чем тогда думаешь?

Впивается зубами в хрустящую булку.

- О разводе, конечно, – произношу первое, что приходит на ум.

Повторяю за ним все действия и начинаю есть. Он быстро расправляется с бургером, вытирает губы салфеткой, снимает перчатки. Методично, как будто готовится к допросу.

- И что ты о нём думаешь? – щурится, поймав мой взгляд.

Не отвечаю, просто пожимаю плечом. Вадим знает о нашем с Пашей плане. Не всё, конечно, но большую часть.

Отпивает глоток кофе.

- Ладно. Тогда, если тебе интересно, могу сказать, что я о нём думаю.

- И что ты о нём думаешь? – возвращаю ему его же слова, цепляясь за возможность сменить тему и стереть неловкость между нами.

Настраиваюсь на подробный разбор слабых и сильных моментов, но вместо этого слышу хриплое:

- Это хрень полнейшая.

Могу поклясться, что он раздражен, хотя внешне этого не скажешь. Все это проявляется в мелочах: в тоне, с которым он это произносит, в едва заметном напряжении челюсти, в том, как он медленно и осторожно ставит чашку на стол.

- Вот как, – усмехаюсь. – И в чем же?

- Во всём. Не делай этого.

Невольно поджимаю губы в насмешливом презрении.

- Хочешь, чтобы я его просто взяла и простила после всего, что он сделал?

- Хочу, чтобы ты не превращалась в одну из тех разъяренных фурий, дела которых ты ведешь. Это путь в никуда, Наташа.

- Это будет справедливо.

- Это будет самоубийство.

- Я не пойму, ты его оправдываешь, что ли? – к горлу подкатывает ком.

Сглатываю.

- Нет. Он виноват. Глубоко и мерзко. – он делает паузу. – Но, Наташ, скажи мне: что будет с тобой, когда ты его уничтожишь?

- Мне станет легче. Я получу справедливость.

- Получишь ли? И что будет потом? – спрашивает, едва сдерживая нерв в голосе. – Представь, что у тебя получится. Ты выиграешь. Он будет раздавлен. Ты проснешься утром в своей квартире, выпьешь кофе, поцелуешь дочерей, спокойно пойдешь на работу, зная, что уничтожила отца своих детей? И что? Легче станет?

- Я буду знать, что он получил по заслугам. – парирую, но это звучит слишком неубедительно даже для меня и не укрывается от Вадима.

- Тц, – цыкает, качая головой. – Не будет тебе легче, Наташа. Камнем на плечах будет, дышать тебе не даст эта победа. Каждый раз, глядя на дочерей, ты будешь вспоминать, что сделала с их отцом. Да, он подлец. Да, он заслуживает адских мук. Но он – часть их. Уничтожая его, ты неизбежно задеваешь и их. И себя. Этот груз вины, этот грех прилипнет к тебе навсегда. Ты думаешь, однажды проснёшься и скажешь себе: «Всё, я отомстила, теперь можно снова быть счастливой»? Ты на глазах у Вероники вышвырнула его вещи в помойку. Ты думаешь, Вероника, узнав, что ты на этом не остановилась, будет тебе благодарна? Она будет ненавидеть тебя до конца жизни.

Меня будто ошпарило. Инстинктивно отшатываюсь, но не могу произнести ни слова.

- Олег отравил детство Леры. И ты сейчас делаешь то же самое, но с младшей дочерью. Подумай об этом, Наташ.

- Это не так!

- Так. – выдыхает протяжно. – Ты так поглощена планами возмездия, что не видишь, как твоя младшая дочь закрывается от тебя, потому что её мир рушится, а мама, вместо того чтобы быть опорой, думает только о том, как сделать папе больно. Чем ты лучше него?

От его слов перехватывает дыхание. В горле снова ком. Хочу крикнуть, что это неправда, что я защищаю своих детей, что я пытаюсь построить для них новую, честную жизнь... Но картинка, которую он только что нарисовал, ужасающе правдива.

- Я понимаю, ты считаешь, что он не заслуживает снисхождения, – продолжает он уже мягче. – Никто не говорит, что ты должна принять его назад. Бога ради, разводись. Дели имущество. Защищай свои права. Но делай это по-честному. Как адвокат, а не как мстительница. Оставь ему возможность дышать. Ради детей. И ради себя. Потому что груз уничтоженного человека – это тот груз, который ты потом понесешь через всю жизнь. Он раздавит тебя. Ты станешь другим человеком. Холодным, циничным, опустошенным. Посмотри на себя. Ты не спишь, не ешь, вся горишь изнутри. Ты разрушаешь себя ради того, чтобы разрушить его. Оно того стоит? Ты это хочешь?

Молчу. Смотрю на свои руки.

Дрожат.

Сцепляю их в замок, чтобы этого не видеть.

- Я этого точно не хочу для тебя... – шепчет, накрывая мои ладони своими. По телу проносится волна тепла.

- А что мне делать? – шепчу я потерянно. – Просто так отпустить? Позволить ему жить дальше, как ни в чём не бывало?

- Жить дальше – не значит «как ни в чём не бывало». Его жизнь уже никогда не будет прежней. Он потерял тебя. Он потерял уважение дочери. Он потерял брата. Его мир рассыпался. Мне кажется, он уже и так достаточно наказан. А ты можешь выжить. А потом – жить. По-настоящему. Ты сильная, Наташа. Сильнее, чем ты думаешь. Возрази мне, если я не прав.

Он замолкает, позволяя мне переварить его слова. Тяжелые, острые, они душат, не давая вдохнуть полной грудью.

Но в этой тяжести есть какая-то странная, абсолютная правота. Как будто я пытаюсь идти со сломанной ногой, вместо того, чтобы вылечить перелом и не остаться навсегда хромой.

Закрываю глаза и тут же вижу Веронику в слезах, Леру с навечно застывшей в её глазах болью, которую она носила в себе, чтобы сохранить наш мир.

А я собираюсь взорвать всё окончательно, обрекая на эту боль еще и мою Нику.

«Представь, что у тебя получится. Легче станет?»

Меня вдруг накрывает ощущение, будто я стою на краю пропасти, куда только что столкнула Олега, и теперь мой собственный шаг вперед кажется единственно верным...

- Я не знаю, смогу ли я просто остановиться, – признаюсь сдавленно.

Отодвигается, убирает руки. Выдыхает как-то иначе, чем до этого. Облегченно.

- Сможешь, – говорит он твердо. Разворачивает плитку шоколада, отламывает кусочек, протягивает мне. – Пей кофе, он уже остыл.

Забираю квадратик. Горький вкус расплывается на языке, но я не запиваю, растягивая. Давая себе время понять, что я чувствую.

- Мне страшно, – признаюсь, сама от себя не ожидая такой честности. – что если я отпущу эту злость, от меня ничего не останется. Она меня грела. Подпитывала. Не давала сломаться.

- Хм, – хмыкает умиленно, будто я ребенок, сказавший глупость. – Я не дам тебе сломаться, девочка моя. Ты же мне веришь?

Подходит ко мне, берет за руки. Поднимаюсь. Он тянет меня к себе, прижимает к груди – твердой, сильной, в котором бьется такое благородное сердце. Не уверена, что я заслужила такого друга рядом.

- Спасибо, – шепчу, снова зарываясь в его плечо. Благодарно, облегченно. Будто в последний момент проснувшись от страшного морока, почти полностью поглотившего меня.