Глава 28
- Где остановился?
Сидим с папой в кафе на первом этаже ТРЦ. Ждем, пока нам принесут заказанные сырники и черный чай.
Я рассказал ему, что ушел из их квартиры на Стачек. И так он узнал, что Наташа выставила меня на улицу.
- Надеюсь, что с тобой.
Кивает.
Снова молчим. Разговор не клеится. Папа у меня в принципе немногословный. Он всегда так делает. Всю жизнь, сколько я себя помню. Человек чести, с недосягаемыми моральными принципами и идеалами, он не повышает голоса, не вступает в споры. Он выше всего этого. Он просто уходит в другую комнату, бросая при этом пренебрежительно фразу, которая очередным тяжелым камнем ложится на непробиваемую стену между нами.
«Я же не такой! В кого ты таким уродился?!»
«Бестолочь! Что из такого вырастит?»
«Либо ты будешь таким, каким я хочу, либо забудь, что у тебя есть отец!»
И всё.
После этого никогда не случалось откровенных разговоров, примирения, облегчения... Просто проходило время. И всё это тоже как-то проходило, забывалось, терялось в ежедневной бытовой рутине. До следующего раза и следующего длительного игнора. Но теперь я понимаю, что никуда, на самом деле, это не девалось. Копилось.
Вот и докопилось до полного отчуждения...
В зале почти нет посетителей. Из динамиков льется спокойная музыка.
- Таблетки пьешь?
- Пью.
Хотя, какой в них толк, если я буквально живу в нескончаемом стрессе? Нет покоя ни на сердце, ни дома.
Да и дома теперь нет.
- Что мне делать, пап?
- Скажи, я что-то сделал не так?
Оба вопроса вырываются одновременно, вплетаются в друг друга, как и наши взгляды. Мой – растерянный. Его – осуждающий.
- Ты о чем? – не понимаю.
- Сейчас же любят во всем искать ответы в прошлом, винить родителей... В чем была моя ошибка, что ты вырос таким придурком?
Обидно. Черт возьми, всё так же больно, как и в детстве, хотя я сам уже пятый десяток разменял.
Стискиваю челюсть.
Конечно, я не собираюсь искать в своем детстве ответы на свои ошибки. Давно вырос и, хочется верить, достаточно зрел, чтобы не винить своих родителей в них. Но почему-то в этот раз впервые, вместо того, чтобы успокоить своего пожилого отца, сказать, что он ни в чем не виноват и всё делал правильно, говорю с ухмылкой:
- Прости, что разочаровал. Снова...
Он ухмыляется в ответ. Не понял, кажется.
Жаль.
- Не могу понять, что ты в ней такого разглядел-то, что ни перед чем не остановился? Не зря мне она всегда не нравилась. Еще когда подростком заладила к нам ходить каждый день. Одевалась как шлюха, задницей своей перед твоим носом крутила. А как она на Наташку все эти годы смотрела. Как будто дай ей волю, глаза выцарапает. – делает паузу, смотрит на меня удивленно. – Что ты глаза вытаращил? Не замечал, что ли?
Не замечал, видимо.
Потому что после той проклятой ночи, годами старался лишний раз не смотреть на Марину. Не встречаться с ней взглядами, не оставаться наедине.
Всё наше общение с женой брата прошедшие десять лет с моей стороны сводилось к банальной вежливости при семейных встречах. И её сообщениям, когда что-то было нужно сыну, а Паши не было в городе. Привозил ей, что надо – смесь, лекарства, подгузники – передавал через порог и сразу уезжал, как бы она не пыталась затащить меня в квартиру. Но и эту проблему я решил, дав брату хорошую работу.
В отпуске, куда я старался всегда брать и Алёшку, которому врачи рекомендовали морской воздух хотя бы месяц в году, был всё время рядом с женой, чтобы лишний раз не давать Марине повода заговорить со мной наедине.
А в Сосновом Бору что-то пошло не так. Утро второго дня. Наташа после завтрака поднялась за моими таблетками. А воду мне из кухни принесла Марина. Передавая стакан, коснулась пальцами основания моей ладони, удерживая взгляд, полный возбуждения, как будто для неё больше не имело значения, заметит это кто-то или нет.
Но никто не заметил. Наташа была еще на лестнице. Мама что-то рассказывала папе, Паша вышел на крыльцо покурить.
Помню, как забрал стакан, даже не поблагодарив.
Помню, как Марина, сев за стол напротив, провела ногой по моей лодыжке выше, недвусмысленно приближаясь к паху.
Как меня бросило в жар, а сердце начало стучать так быстро, что я испугался, что у меня повторяется приступ.
Как я резко подался назад, дернув рукой так, что задел сидящего рядом отца. Как в этот момент отключился телевизор. Как под предлогом проверить пробки, я ушел в щитовую, чтобы прийти в себя.
В висках пульсировало, в горле пульсировало, в паху пульсировало. Не мог сделать вдох. Просто держался за дверцу щитка и пытался наполнить легкие воздухом, когда за спиной возникла Марина.
Прижалась ко мне всем телом.
«Я знаю, ты меня хочешь...»
Тело отреагировало моментально сильной, почти болезненной эрекцией. Мысли путались. Я же не думал о сексе! Я вообще ни о чем не мог в тот момент думать. Она меня вела через заднюю дверь наверх, а я шёл. Шёл! Вместо того, чтобы схватит её за тонкую шею и свернуть, я, бл*ть, шёл за ней...
- Ваш заказ.
Официантка ставит перед нами две порции сырников. Расставляет чашки, начинает разливать чай из чайника.
Тяжелый морок рассеивается.
- Знаешь, в чем твоя главная проблема, Олег? – говорит папа, когда официантка уходит. – Не в том, что ты изменил жене. Хотя и в этом, конечно, тоже. А в том, с кем ты это сделал. А потом взял и повторил, как будто в этом городе других баб не осталось.
Он говорит неторопливо, тихо. Аналитически, как о клиническом случае.
- Ты разрушил не только свой брак.
- Я не хотел...
- Мало ли чего ты не хотел! – сводит брови, всё так же не повышая голоса. – И не говори мне сейчас, что ты оступился. Оступился – это когда на стороне разок гульнул. А ты подменил понятия. Взял самое неприкасаемое – брата, его семью – и плюнул в душу всем. Ради чего? Ради минутного самоутверждения? Ради того, чтобы доказать себе, что ты еще ого-го, после больницы? Это не ого-го, сын. Это подлость. – Впервые за весь разговор в его голосе прорывается раздражение. – Ты взрослый мужик, Олег. Сорок три года. Не мальчик, чтобы оправдываться этим «не хотел». Не пубертатник, который думает только нижним мозгом, или импотент, который наглотался виагры. Хотя именно так себя и вёл! Ты сделал. Сознательно. Она тебя поманила, а ты и поскакал! А теперь разгребай. И не вздумай ныть о сердце. Сердце у тебя пострадало не от стресса, а от трусости. Ты годами носил в себе эту ложь, и оно не выдержало тяжести.
Звучит просто и логично. И это, кажется, самая длинная фраза, которую он мне за всю жизнь сказал.
Может, он прав, и ответ действительно, в детстве? Я ведь тоже не умею говорить открыто. Всё так же, как в детстве, проживаю всё один и молча. А если бы сказал... Если бы признался тогда, после первого раза?..
Что бы тогда было?
А я выбрал молчать...
- Знаешь, наверное, ты прав. – соглашаюсь. Сначала боялся, что все узнают о том, что случилось десять лет назад. Потом – что умру, и правда раскроется после моей смерти. Теперь боюсь, что так и буду жить в этом аду. И что дети будут смотреть на меня, как на чужого. Моя семья меня ненавидит...
- Ад ты сам и построил, сынок. – басит сухо.
Он говорит спокойно, без пафоса. Губы поджаты, брови всё так же сведены. Водит пальцами по идеально побритому подбородку, слегка покачивая головой.
- Я пытаюсь что-то исправить, – невольно зеркалю его мимику.
- Что исправить? – перебивает резко. – Что тут вообще возможно исправить?! Ты же сам понимаешь, что Наташа к тебе не вернется.
Понимаю. Но верить не хочу.
- Что мне тогда делать? – цежу обессиленно.
Несколько секунд отец молчит. Тяжело вздыхает. И впервые за весь разговор я замечаю в нём – его чертах, осанке, взгляде – усталость.
- Попробуй наладить отношения с детьми. С Лерой будет непросто. Она дольше всех страдала из-за твоей слабости. И тебе с этим жить. – хрипит. – Это как с хроническим заболеванием, Олег. Память будет постоянно об этом напоминать. Особенно когда на детей смотреть будешь. Тяжелее всего смотреть на детей... Ладно, давай поедим и пойдем тебе одежду выбирать, а то я будто в прошлое попал. Слышал, Наташка тебя без штанов оставила.
Коротко хмыкает.
- Буквально, – я тоже усмехаюсь.
Двигает к себе тарелку. Я тоже.
Больно признавать, но папа прав. Противясь реальности, я не добьюсь ничего, только продлю агонию. Я и так потерял многое. И не могу позволять себе роскошь терять еще и драгоценное время. Мне надо наладить отношение с детьми.
- Пап.
- М-м? – не поднимая глаз, отламывает кусочек сырника.
- Спасибо, что не отвернулся.
«В этот раз», – договариваю в уме.
- Тебе ли не знать, Олег, – говорит он тихо, – что Орловы от сыновей не отворачиваются.